Поле костей

      Сознание вернулось с ударом кузнечного молота по вискам. Воздух висел тяжелым, сладковато-гнилостным саваном — смесь крови, разложения и дыма. Она открыла глаза. Вместо ослепительных софитов съемочной площадки — серое, низкое небо, клубящееся над бескрайним полем смерти. Не бутафорские тела в пластиковых доспехах, а настоящие. Раскроенные, искалеченные, уложенные в немыслимых позах. Воронье копошилось в глазницах. Музыка — гул мух, далекие стоны раненых. Средневековье. Настоящее. Жестокое. Дышащее смертью.       Она села, опираясь на руки, тело скрипело под весом настоящей кольчуги — грубой, проржавевшей. Шлем слетел. Под ней — грязь, пропитанная алой и черной кровью. Руки дрожали. Обморок на съемках «Плаща и Кинжала»… духота в дешевых латах… Но эти латы сейчас были железом, а под ними — грубый холст рубахи и мужские штаны, заправленные в натирающие сапоги. Голос, хриплый, прозвучал рядом:       — Эй, щенок! Очухался?       К ней приближался человек, больше похожий на ожившую кучу грязи. Лицо скрывала щетина, запекшаяся кровь и грязь. В руке — топор с зазубренным лезвием. Свиные глазки оценивали ее с высоты.       Она замерла. Голос от природы низкий. Грудь плоская, перетянутая корсетом еще на площадке для «рыцарского» вида. Лицо — угловатое, без мягкости, с резкой линией скул и коротко остриженными, грязными волосами. Не женственная. Теперь это единственный щит.       — Встаю, — выдавила она, сжимая голос в грубый басок. Поднялась, игнорируя протест мышц и волну тошноты от зловония.       — Хлипок, — фыркнул наемник, плюнув в лужу у ее ног. — Как тебя не прикончили? Ладно, рыскай тут. Монеты, украшения, целое оружие. Шевелись! Пока Навозники всё не обчистили.       Он двинулся дальше. Она опустилась на корточки. Руки тряслись. Взгляд упал на лицо мертвого юноши у своих ног. Синие глаза, открытые в вечном удивлении. Грязь во рту. Желудок сжался. Она вырвала желчью. Вытерла рот грязным рукавом.       Выбора не было. Либо она — хлипкий паренек-мародер. Либо — труп. Или игрушка для тех, кто жив и бродит по полю в поисках наживы. Падальщик. Грабитель мертвых. Ее новая суть.       Сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль прояснила ум. Действовать. Как мужчина. Как эти грубые, вонючие статисты, которых она видела на площадке. Сунула руку в разорванный камзол синеглазого. Как в таком виде он вообще оказался здесь? Липкая ткань. Медная монета. Настоящая. Кинжал в простых ножнах. Лезвие тупое. Пристегнула к поясу. Механические движения. Сознание цеплялось за задачи: Искать. Собирать. Выжить.       — Эй, Беспалый! — окликнул юный, но сорванный голос. — Нарыл что?       Она обернулась. К ней подходил другой мародер. Парнишка лет тринадцати, лицо в веснушках и грязи, один глаз заплыл от гематомы. Рваная куртка, шапчонка. В руках — сапоги, снятые с мертвеца.       — Беспалый? — переспросила она хрипло.       — Ага, — ухмыльнулся парнишка, обнажив кривые зубы. — Старший Гарт так окрестил. Забыл, что ли, как ты тогда, когда палец себе по пьяни чуть не оттяпал? — Он вдруг захихикал, весь затрясшись, и заговорил сдавленным, писклявым голосом, явно пытаясь изобразить ее панику, нелепо замахав руками — «Ой, мамочки! Он сейчас отвалится! Вижу, он отваливается!» — Перейдя на свой обычный голос, но все еще давясь смехом, он продолжил: — Ревел, как по мертвому! Он фыркнул, вытирая слезу смеха грязным рукавом.       Финн смотрела на его перепачканное, сияющее от смеха лицо. Инстинктивно, почти машинально, губы ее уже начали складываться в вопрос:       — А тебя как зо… — Она резко сомкнула челюсти, почти прикусив язык       — Как башкой шарахнулся — с памятью туго совсем стало? — Он, недоумевая, ткнул пальцем в свою сторону. — Я — Крот. Нашел что путное?       Она показала монету. Он фыркнул.       — Дерьмо. Ладно, пошли. У речки несколько лордов валяется — золото должно быть. Смотри под ноги. Они иногда оживают.       — Кто? — голос ее сорвался.       Крот остановился. Его зрячий глаз стал жестким.       — Мертвяки. Которых тени коснулись. Видишь сизые пятна? Где трава черная и скрученная? Туда не наступай. Земля там… проклята. И не смотри в глаза тем, у кого зрачки — черные бездны. Это уже не люди. Это куклы Владык Низин.       Холодная полоса страха пробежала у нее по спине. Фэнтези. Темное. Реальное. Владыки Низин. Тени. Проклятая земля.       — Понял, — проскрипела она. — Веди.       Они шли через усеянное мертвецами поле. Она — Беспалый — копировала походку Крота: тяжелую, с расставленными ногами. Переворачивала трупы в богатых, но изуродованных доспехах. Нашла еще монет, серебряное кольцо с черным камнем (Крот буркнул: «Опасайся, может быть зачаровано»). Кинжал с волчьей головой на рукояти почти из-под носа увел крот.       И увидела Его.       Рыцарь в черных латах, иссеченных, но целых. На плаще — серебряный знак: оскаленная волчья пасть. И слабое движение. Стон.       — Живой, — выдохнула она.       Крот рванулся назад, лицо исказил ужас.       — Не подходи! Знак! Серые Пасти! Слуги Лорда Костей! Если он спит…       Она уже наклонилась. Инстинкт? Безумие? Схватила за плечо, переворачивая. Латы — ледяные. В щели забрала — глаз. Нечеловеческий. Мутно-желтый, со щелевидным зрачком. И он смотрел. С осознанием.       Из рыцаря вырвался хрип, похожий на шипение раскаленного железа в воде. Не слово. Заклинание. Темное, скребущее по костям.       Земля под ними содрогнулась. Кровь в луже закипела, превращаясь в сизое пятно. Трава почернела, скрутилась. Из пятна выползли тени — плотные, маслянистые, холодные. Они обвили ноги рыцаря, поползли вверх по латам.       — БЕГИ! — заорал Крот, отпрыгивая. — ЭТО ОНО! ОНО ПРОСНУЛОСЬ!       Она рванула руку. Тени схватили запястье. Ледяной ожог пронзил кость. Шепот в голове — скрежет ножей по стеклу. Глаз в забрале вспыхнул. Латная перчатка с хрустом сжалась.       — Кто… тревожит… сон… Низин? — голос скрежетал из самой земли.       Она замерла. От страха. От понимания. Магия. Смертоносная. Реальная. Ее рука, в дешевой кожаной перчатке, горела там, где касалась тени. Знакомое ощущение — удар током от неисправного оборудования на съемках. Только в тысячу раз сильнее.       Она посмотрела в желтый глаз. Выдернула тупой кинжал с пояса. Жалкое оружие против черной стали и древнего зла.       — Отцепись, тварь, — прошипела она, вкладывая в хриплый голос всю ярость и отчаяние.       И ткнула прямо в щель забрала в пылающий глаз.       Тень взревела. Звуком. Волной ледяной ненависти, выбившей воздух из легких. Латы рыцаря заскрежетали, он начал подниматься, движимый не мышцами, а сизой мглой, клубящейся под ним. Крот исчез в клубах пыли, его крик оборвался.       Она рванулась назад, тень, обвившая запястье, тянула как канат. Боль пронзала руку до плеча. Она занесла нож, рубя по тени, но неожиданно попала по кожаной перчатке на собственной руке. Тупая сталь впилась в кожу и мясо. Кровь брызнула, горячая и алая.       Тень взвыла. Кровь на проклятой земле зашипела, как на раскаленной сковороде. Хватка ослабла на миг. Этого мига хватило. Она дернула изо всех сил. Рука высвободилась. Она откатилась, хватая ртом вонючий воздух. Перчатка осталась в черной хватке, превращаясь в труху.       Рыцарь поднялся во весь рост. Тени клубились вокруг него, как дым. Желтый глаз в забрале пылал бешенством, устремленным на нее. Он поднял руку. Не для удара мечом. Пустота сгущалась в его железной перчатке, формируя коготь из сгущенного мрака.       Она сорвалась с места. Бежала. Прочь от сизого пятна. Прочь от желтого глаза. В лабиринт мертвых тел и дымящихся развалин повозок.       По пальцам струилась кровь. Сердце колотилось о ребра. За спиной — тяжелый, неестественный топот железных сапог по мертвой земле. И тихий, неумолимый скрежет магии, плетущей ей гибель. Выжить. Сейчас — только выжить. И молиться, что следующую сцену она не провалит.