Musèe de toi

Хёнджин любил рисовать. Очень-очень сильно, хотя в детстве ему часто говорили, будто это — не его. Так, наверное, и было лет до пятнадцати, пока с ним не случилась первая влюблённость. Поверхностная, кратковременная, но яркая. А ещё невзаимная, потому что парню, который нравился Хёнджину, нравились только девушки. Тогда Хёнджин ещё не особо понимал, кем является, но точно знал, что эти чувства стоит держать при себе. Что однако было сложно: сердце начинало биться будто чуть быстрее, когда он видел того парня, а потом сжималось, стоило вспомнить об отсутствии шансов. То были не те чувства, которые легко задушить прогулкой с друзьями или прикольным сериалом. Хёнджину требовалось что-то, способное занять и тело, и разум. Под руку попались карандаш и тетрадь, которые слишком хорошо вписались в компанию наушников, музыки и тихого воскресного вечера. Так Хёнджин начал рисовать. Для рисования требовались эмоции и чувства, а Хёнджин всегда был слишком эмоциональным, мягким, наивным и, как оказалось, влюбчивым. Потому что после того парня был ещё десяток других парней и девушек, которые ему нравились. Только на этот раз Хёнджин не страдал, и сердце больше не сжималось так болезненно, потому что в любом творческом хобби работала одна простая формула: чем тебе больнее и невыносимее, тем искреннее и красивее будет твоё творение. Взрослая жизнь в нём эти чувства топтала, как девушки обычно топтали непрошенные букеты от своих навязчивых бывших. Сначала Хёнджин съехал от родителей, которые, пусть и покрывали добрую часть его расходов, всё равно не были рядом так, как раньше — взрослая жизнь в этом смысле куда тише. Потом стал заниматься профессиональной фотографией, на чём зарабатывал и что отбирало всё его свободное время. А затем, в одно обычное утро, закончились его первые серьёзные отношения. Два года. Он рисовал, чтобы не пить, не курить и сохранять себя, как это получалось в подростковом возрасте. Но что-то в нём всё-таки неотвратимо менялось, пока Хёнджин смотрел на пустующие развороты скетчбука и в упор не понимал, что именно. С негативными чувствами не получалось рисовать как раньше, а другие Хёнджин находил слишком редко, чтобы рисование вновь приносило удовольствие. И нет, Хёнджин не страдал от депрессии, и всё не было только серым, просто такое случается со всеми взрослыми людьми — ты перестаёшь радоваться шоколадкам, встречи с друзьями превращаются в один сплошной стендап с больными шутками о всяком «житейском», поездка на море перестаёт быть каким-то сказочным путешествием, а в дождливый день больше не хочется прыгать по лужам и бросаться червями. Мир из неонового становится пастельным, и серый вписывается в новую палетку куда органичнее, чем в старую. Хёнджин хотел рисовать, но просто не находил эмоции, которые хотелось бы заложить в штрихи и мазки. Всё было предельно просто — он вырастал из этого хобби, терялся в повторяющих друг друга буднях, и тут как бы всё — можно выбросить краски, кисти и холсты, но в какой-то момент Хёнджин вспомнил, с чего всё начиналось. Точнее, в один конкретный момент. Это было вечером, когда Хёнджин заканчивал с фотошопом снимков пары, сделанных в Париже. Снимки, понятное дело, были не его, потому что Хёнджин пусть и востребованный фотограф, но не настолько, чтобы ему оплатили два интернациональных перелёта. И, понятное дело, возни из-за этого было намного больше, потому что он бы фотографировал вообще иначе. Он ретушировал кожу, добавлял акценты, пока взгляд не зацепился за Эйфелеву башню, а из-под толщи воспоминаний не всплыло одно обрывистое, но чёткое. Детство, передача о Париже, пары влюблённых на велосипедах и одно устоявшееся мнение: Париж — столица любви. А рисовать Хёнджин начал именно из-за этого чувства — поверхностного, но яркого. Хёнджин решил взять трёхнедельный перерыв от работы. В своём профиле в Инстаграм указал нерабочие даты, купил билеты и полетел. Париж оказался почти таким же, каким Хёнджин себе его и представлял: красивым, шумным, но немного уставшим от своей романтичности. Как будто город давно привык, что на него смотрят влюблёнными глазами, и потому больше не стремился удивлять. Он просто жил, пока дождь смывал слой за слоем чужие ожидания. Хёнджин снял небольшие апартаменты на последнем этаже старого дома в латинском квартале. Уютные, чуть потрёпанные жизнью, с просторным балконом на крыше, скрежетом мышей в картонных стенах и скрипучим деревянным полом. Утром до него доносились звуки микроволновок с нижних этажей и чей-то хрипловатый смех — как будто сам Париж зевал и потягивался рядом. Он гулял много, ел мало, фотографировал туристов и архитектуру, но к скетчбуку так и не прикасался. Внутри что-то медленно копошилось, сбрасывало одеяла, но так и не выползало наружу. Казалось, ещё чуть-чуть — и вот оно: рисуй, пока не отвалится рука. Но Хёнджину снова чего-то не хватало, пока он продолжал не понимать, чего именно. А потом он решил пойти в д’Орсе. Не чтобы поработать (хотя скетчбук и фотоаппарат прихватил) — чтобы просто посмотреть. Музей встретил его тишиной и светом: мягким, рассеянным, будто специально созданным для того, чтобы мазки на картинах выглядели честнее, а скульптуры — живее. Хёнджин медленно шёл вдоль экспонатов, вглядываясь не столько в полотна и тексты, а в лица тех, кто на них смотрел. Он нуждался в эмоциях — искренних, без этого показного восхищения, чтобы казаться умнее. И только на последнем этаже, в зале импрессионистов, где висели работы Ренуара и Тулуз-Лотрека, он остановился и достал скетчбук. Впервые за долгое время рука потянулась к карандашу почти без сопротивления. Он сел на пол по-турецки, открыл на пустом развороте и стал рисовать не столько картину, сколько ощущение. Было что-то неоднозначное в лёгкой и романтичной истории картины и том, какими выглядели люди на ней. Хёнджин не стал зацикливаться на размышлениях, вместо этого сконцентрировавшись на порыве, заставившим его остановиться. Шаги людей, правда, отвлекали как-то слишком сильно, а попытки заглушить их музыкой приводили лишь к тому, что Хёнджин всё больше отдалялся от этого ощущения, пробежавшегося от глаз до кончиков пальцев. И, когда ему стало казаться, будто он снова что-то нащупывает, перед картиной остановился парень, частично загородив на неё обзор. Хёнджин соврал бы себе, если бы не признался, что на несколько секунд даже разозлился на парня. Потому что да, никто не обязан как-то подстраиваться под него, но разве это так сложно — встать с другой стороны? Тем более, когда в музее почти нет людей — время раннее, французы отсыпаются или только начинают доставать круассаны, а туристы ещё где-то в районе фудкортов. Хёнджин решил подождать, но ни через одну, ни через две минуты парень не ушёл. Он продолжал стоять напротив картины, как будто сидящий позади Хёнджин был частью экспонатов. Или же просто шуткой. И тогда Хёнджин вновь вспыхнул, какой-то творческо-больной частью себя отметив, что это тоже неплохая эмоция; повернул голову, собираясь взглянуть на лицо парня и обозначить своё присутствие, но замер. Его пригвоздило к месту, как одну из скульптур на нижних этажах, и в груди за секунду расползлось столько приятного волнения, что оставалось лишь сглотнуть. Смотря на спину парня, Хёнджин совершенно не обратил внимание ни на его блондинистые волосы, ни тем более на руки или кожу. Зато в эту секунду, когда профиль парня стал заметным, у него как будто что-то щёлкнуло внутри. Не в смысле «раздалась игра скрипки и все вокруг начали танцевать вальс, как герои романтического мюзикла», а в смысле… Выражение лица парня было вдумчивым — по-настоящему вдумчивым, как будто он зашёл в своих раздумиях так далеко, что потерял связь с реальностью. И как же этому выражению — чуть поджатым губам, сосредоточенным в одном месте глазам и замершей на ремешке сумки руке — подходила его внешность. Было что-то интересное в том, что смазливый парень со светящейся кожей, веснушками и кукольными глазами рассматривал картину, на которой было изображено нечто такое же непринуждённое и… нежное. Рука Хёнджина сжала клячку, и он, не до конца понимая зачем, стал стирать ту часть наброска картины, которую теперь заслонял парень. У Хёнджина была проблема с рисованием профилей, но в эту секунду он даже не думал о том, как это будет выглядеть. Стараясь не сводить с парня глаз, он стал интуитивно делать первый набросок — круг, вертикальная линия, тянущаяся сквозь него чуть ниже, и вторая горизонтальная чуть ниже центра. Волосы получились одной большой каракулей, но Хёнджин почти не смотрел на рисунок — все органы чувства были направлены на то, чтобы получше запомнить эту вспышку. Желательно с фотографической точность, чтобы потом, прокручивая это воспоминание на внутреннем проигрывателе, получилось нарисовать что-то ещё. Он рисовал на автомате, но с той приятной сосредоточенностью, что обычно бывает в зимние ночи, когда за окном сыпятся снежные хлопья, а внутри — ни холода, ни шума. В каждом движении руки чувствовалась забытая лёгкость. Контур лица, неидеальный, слегка дрожащий, получился особенно живым, — Хёнджин даже позволил себе лёгкую улыбку, разглядывая, как карандаш выводит линии скул и чуть приподнятого подбородка. Парень всё ещё стоял. Не двигался. Не отвлекался. И Хёнджин, сам того не замечая, начал тихо надеяться, что он задержится ещё хоть немного. Не только из-за рисунка — дело было скорее в чувстве, будто возвращается что-то утраченное. Как будто кто-то нащупал под слоем одеял то спрятанное и вывел его за руку под тёплый свет солнца. Он добавил немного тени под скулой, лёгкую штриховку вдоль линии носа — и тут парень шевельнулся. Хёнджин чуть не выругался, но не успел, потому что в следующий миг тот обернулся. Быстро, почти резко. Хёнджин замер, даже не успев спрятать скетчбук. Но парень не заметил; посмотрел куда-то мимо, потом на картину, потом вдруг прямо на Хёнджина. — Эм… — голос был низким, чуть хриплым, будто парень только проснулся. У Хёнджина возникло желание прочистить горло, но вместе этого он лишь сглотнул, уставившись на парня. А тот будто внезапно вернулся к реальности — губы приоткрылись, брови расправились, а глаза стали как у перепуганного оленёнка. — Боже, прости, я слишком резко развернулся, да? Я напугал, прости… — он чуть согнулся в поклоне, хотя говорил на идеальном английском, и Хёнджин не придумал ничего лучше, кроме как сказать на корейском: — Нет-нет, всё нормально! Парень от этого удивился как будто ещё сильнее. За те секунды, что он обрабатывал услышанное, Хёнджин успел трижды пожалеть, что заговорил на корейском (потому что парень мог его и не знать), и дважды мысленно ударить себя по лбу за то, что нагло и без разрешения рисовал его. Ещё и скетчбук не успел спрятать. Вот — лежит раскрытый на колене, не прикрытый даже руками, которые Хёнджин перестал вообще как-либо ощущать… — Ой, ты рисуешь, — протараторил на корейском парень, и на секунду Хёнджину стало чуточку легче. Как минимум потому, что не промахнулся. — А я тут стоял. Боже, как стыдно-то, прости, пожалуйста, — парень отошёл в сторону, потирая пальцами переносицу, пока в Хёнджине вновь что-то шуршало и мигало. Он не понимал, что именно, но точно знал, что хочет закончить рисунок и поговорить (хоть парой слов обменяться) с парнем. — Ты не мешал, всё в порядке. Ты что-то хотел? — парень, спрятавший лицо в ладони, чуть отодвинул указательный палец в сторону, смотря каким-то слишком озадаченным выражением. Хёнджину даже показалось, что у него покраснели кончики ушей. Может, освещение. Он решил напомнить, чтобы обстановка не была такой странно-неловкой: — Ты обернулся в поисках кого-то, зацепился за меня и хотел что-то сказать. Или мне показалось? — только сейчас, когда он рассматривал маленькие руки парня, к Хёнджину вернулось ощущение своих; пальцы как раз были заняты потёртым ремешком сумки. — А, да. Если тебе не сложно, ты бы мог меня сфотографировать? Вот, — парень полез в карман джинсов, быстро достал перевёрнутый телефон и тихо шикнул, вводя пароль. — На мой, просто пару снимков, мне чисто на память, ничего такого… — Я не могу «просто», — выдавил Хёнджин, чуть улыбнувшись от нового выражения на лице парня. Какой же он всё-таки кукольный. Даже эмоции на нём будто нарисованные. — Я профессиональный фотограф. Моя работа — делать сто снимков, чтобы потом выбрать несколько и долго их фотошопить. Парень чуть расслабился — плечи затряслись от слабого смеха, а пальцы вновь прошлись по переносице, пока не спрятали за собой глаза. А уши действительно покраснели. Что ж, по крайней мере не один Хёнджин чувствовал эту странную вспышку тепла. Наверное. — Но у меня есть кое-что поинтереснее. «Наверное», — мысленно добавил Хёнджин, но толком не успел обдумать свои действия. Почувствовал импульс — вытащить парня из этого смущения, прижаться к этой живой реакции хоть чуть ближе, — и повёлся у него на поводу, потому что впервые за долгое время в нём засветилось что-то настолько яркое, тёплое и правильное. Парень чуть наклонился, когда Хёнджин развернул скетчбук разворотом к нему. Его лицо сделалось кукольно-сосредоточенным: брови сведены, губы поджаты и ни один мускул первые несколько секунд не двигался, только зрачки бегали, как будто в них по очереди загорался огонёк. А потом он расслабился, приоткрывая губы, потому что, наверное, осознал, что в этом хаосе из кривых линий изображено. Он ещё какое-то время продолжал рассматривать рисунок, пока Хёнджин начинал сомневаться: может, не стоило показывать с такой уверенностью? Может, слишком быстро, слишком дерзко? Может, стоило вообще сказать, что это такое упражнение в построении форм, и извиниться за то, что рисовал его без спроса… — Это я? — тихо, почти шёпотом спросил парень. Хёнджин смерил его лицо беглым взглядом, но ожидаемых недовольства или возмущения так и не нашёл. Поэтому просто кивнул. Голову чуть наклонил, чтобы сгладить выражение, которое выдало бы слишком многое, и выдавил улыбку. Парень вновь посмотрел на рисунок, ничего больше не говоря. Он не смеялся, не смущался, не воспроизводил ни одну из тех реакций, которые Хёнджин успел насчитать за последние несколько минут. Просто смотрел. И, судя по лёгкому напряжению в плечах и тому, как крепко держал телефон в пальцах, — действительно что-то в этом видел. — Неужели я такой красивый? — наконец произнёс парень и засмеялся, чуть понурив голову. Хёнджина этот вопрос застал врасплох, и мысли на секунду перестали укладываться в привычный порядок. С чего вообще начать? Наверное, с того, что парень действительно красивый. Нетипично для вкусов Хёнджина — и, может, именно поэтому так зацепило. Он раньше не встречал такого сочетания: азиатская внешность и веснушки. Смуглая кожа — да, привычная, — но эти крошечные, солнечные пятнышки на носу и скулах… Они будто выбивались из ожидаемого. Он даже не знал, что такое возможно — чтобы веснушки выглядели так естественно, органично, так по-настоящему. А ещё — то, как парень разглядел себя в этом беспорядке линий. Не каждый вглядывался настолько внимательно, чтобы в хаосе найти что-то личное. Узнаваемое. Себя. — Таким я тебя увидел, — Хёнджин легонько пожал плечами, стараясь не выдать волнения. — Пытался в стиле импрессионизма? — уточнил парень, а затем осторожно взял из рук скетчбук. Не спрашивая, но, кажется, своим видом Хёнджин уже источал немое согласие. — Нет, я не стремлюсь попасть в какой-то конкретный стиль. Я просто боялся, что ты уйдёшь, поэтому рисовал очень быстро, чтобы не потерять общие черты. — Я так хорошо вписался в картину? — вновь рассмеялся парень и присел рядом. — Не поверишь, — Хёнджин суетливо отодвинул сумку, потому что тот, конечно же, выбрал именно ту сторону, где она лежала. — Но да. Это, может, прозвучит странно… или будто я слишком долго пялился на тебя, — он нервно усмехнулся, — но у тебя правда очень интересная внешность. Кукольная, наверное. Я даже не знаю, как иначе описать. Есть в тебе что-то утончённое, как в персонажах картины: те же мягкие черты, аккуратные губы, ровная кожа… Всё будто в одном стиле, в той же тональности. Он вдруг смутился, осознав, как это звучит, и рефлекторно заправил отросшую чёлку за ухо, уткнулся лицом в поджатые колени, выдохнул, будто сбрасывая лишнее тепло, и снова поднял глаза. — Ах, чёрт, звучит слишком серьёзно, да?.. Я просто… почувствовал, что ты подходишь. По настроению. Не картине даже — ощущению от неё. — Ты человек чувства, да? — парень ненавязчиво вернул скетчбук в руки и мягко произнёс: — Феликс. Имя мягко коснулось слуха, и Хёнджин машинально повторил его про себя — несколько раз, пробуя, как оно ложится на язык. Феликс. Слишком кошачье, слишком пушистое — но, чёрт возьми, ему шло. Он действительно напоминал котёнка: с этими чуть округлыми глазами, веснушками, сосредоточенным выражением лица, когда рассматривал рисунок. Хотя сам Хёнджин всю жизнь тянулся к собакам, к открытым, шумным, ластящимся — этот был совсем другим. Спокойным, но при этом с каким-то внутренним искрением. Кошачья грация и безошибочное чутьё. — Хёнджин, — наконец произнёс он в ответ и, сам не замечая, чуть улыбнулся. Имя Феликса всё ещё приятно звенело внутри, словно мягкая нота, задержавшаяся в тишине. — И что надумал? — В смысле? — Ты так сосредоточенно всматривался в картину, вот я и спрашиваю, что ты надумал, — пояснил Хёнджин, кивая в её сторону. — Ничего особенного, на самом деле. Я не человек искусства вообще, это мой первый раз в музее. Просто все вокруг ходят с умными лицами, что-то обсуждают, вот и я решил, что нужно напрячь извилины, — Феликс вновь рассмеялся, как будто стесняясь сказанного. Хёнджин же не верил, что человек с таким вдумчивым взглядом просто пытался быть «как все». — Ты так у каждой картины останавливался? Или всё-таки что-то привлекло твоё внимание? — Не у каждой, — возразил Феликс и повернулся к картине, ненадолго замолкая. Хёнджин почти видел, как крутятся в его голове шестерёнки. — Здесь… Они счастливы: танцуют, разговаривают, пьют какие-то напитки. Но что-то здесь не так, как будто… — Как будто нам пытаются внушить, — договорил Хёнджин, когда Феликс замялся, подбирая слова. — Потому что на самом деле здесь изображено не счастье, а попытка его поймать. Никто не смотрит друг другу в глаза — все как будто боятся, что если зафиксировать взгляд, то всё станет по-настоящему. А пока они этого не делают — просто танец, просто суббота, просто вино. Феликс застыл, словно пытался обработать услышанное и подобрать правильные слова для ответа. А Хёнджин на секунду пожалел, что не дал ему договорить, потому что его восприятие могло отличаться — вернее даже должно было. — Ты так точно описал мои наблюдения, Боже! — чуть вскрикнул Феликс и тут же прикрыл рот рукой, оглядевшись по сторонам. Благо, люди вокруг были поглощены разговорами и наигранными поисками смыслов. — Я просто тоже заметил, что никто не смотрит друг другу в глаза, и мне казалось это странным. — У тебя было чувство, которое ты не знал, как описать словами? — Да! — Теперь ты понял, почему я решил нарисовать тебя, — довольно улыбнулся Хёнджин, закрывая скетчбук и убирая принадлежности в компактный пенал. Представившись и заговорив, Феликс дал немое обещание задержаться в поле зрения ещё чуть-чуть, а потому Хёнджин не переживал о незаконченном рисунке. Он даже почему-то был уверен, что этой встречи ему хватит на несколько дней вперёд, чтобы рисовать до отвала руки. Как он и хотел. Феликс встал с места вместе с ним, слишком тщательно отряхнул штаны, а затем, опережая его, предложил: — Давай посмотрим остальное вместе? Они пошли вглубь зала, не спеша. Хёнджин краем глаза наблюдал за Феликсом — то, как он слегка поддаётся вперёд, рассматривая холсты; как его брови сдвигаются, когда он зависает в раздумиях; как губы будто что-то шепчут про себя. Он двигался как человек, который всё пропускает через себя, пусть и не совсем осознавая этого. Хёнджину нравилась в людях вдумчивость, но Феликсу она шла особенно хорошо — не всегда понимая, он искал в картинах что-то своё, что-то, не являющиеся таким показательным для остальных. Он комментировал порой шутками, а порой совершенно глупыми теориями, но они имели право на жизнь, потому что отличались от всего, что Хёнджин бы ожидал услышать. Так менялись картины, художники и залы. Задерживались не так часто, как, наверное, принято, когда смотришь музей. Но Хёнджин был человеком чувства и не собирался тратить время на то, к чему этого чувства совершенно нет. А Феликс полностью разделял это чувство, что было странно, ведь, Боже, они знакомы всего какой-то час! Как такое вообще возможно, чтобы два абсолютно незнакомых человека находили всё больше общего в выборочном обсуждении оттенков, странных лиц, смешных деталей — вроде собаки, выглядывающей из-под платья, или слишком неуклюжих пальцев у одной дамы? Где-то шутил Хёнджин, но в основном этим занимался Феликс. К слову, он оказался неожиданно лёгким собеседником — не потому, что разбирался во всех темах на свете, а потому, что не стеснялся говорить даже о том, чего не знал. Самое главное, что он не пытался казаться умнее или осведомленнее — просто честно говорил, что здесь явно затронута какая-то тема, в которой он не разбирается, но ему правда очень интересно об этом рассуждать. Если чего-то совершенно не понимал — спрашивал, не притворяясь знатоком, и снова развивал мысль, добавляя что-то типа: «О, кажется, я видел нечто подобное в одном историческом фильме». Если что-то его трогало — говорил об этом прямо. Смеялся открыто, глупо и заразительно. Хёнджин уже знал: у него есть смех с прищуром и без. И в обоих случаях он звучал как-то особенно чисто. Они остановились у следующей работы почти одновременно. Без слов, просто оба притормозили — картина сама притянула их вниманием. «Танец в деревне» Ренуара. Мужчина и женщина в танце, сдержанно, по-деревенски красиво, не показушно. Он — с бородой, в синих брюках и пиджаке на пару тонов темнее. Она — в светлом платье и красной шляпе. Вокруг — лето, свет и простота, характерная людям, не знавшим классового неравенства и тонкостей аристократической жизни. Ну, или познавшим их настолько глубоко, чтобы добровольно отречься и найти прекрасное в простом. — Ну вот, — усмехнулся Феликс. — Так странно. Тот же художник, то же отсутствие зрительного контакта, а ощущается совсем по-другому. Хёнджин сдвинул брови, приглядываясь. Действительно, они всё ещё не смотрели друг другу в глаза, при этом их взгляды были спокойными и прямыми. Не грустными, не наиграно-счастливыми. Просто живыми. Но ничего добавлять Хёнджин не стал; просто посмотрел на Феликса. В этот момент он не думал о технике Ренуара, о мазках, о цвете или композиции. Он смотрел на Феликса и думал: «Ты умеешь чувствовать то, что даже словами тяжело описать». И это было редкостью. Ближе к полудню они вышли из музея. Париж шевелился и цокал каблуками по мостовым, ветер играл с волосами, солнце подсвечивало здания жёлтым, когда Феликс спросил: — Ты голоден? Я бы не отказался поесть. Только без лягушек и тартаров, пожалуйста, — он сложил руки в намасте и сделал наигранно-умолящее лицо. Хёнджин тихо прыснул от того, насколько забавно Феликс в этот момент выглядел. — Тебе могу показать одно злачное местечко, но нужно будет пройтись, — и решил добавить, чтобы подразнить: — Там вкусные киш. — Не знаю, что это, но у нас похожие вкусы, поэтому я доверюсь. В пекарне пахло карамелью и выпечкой, столики были крошечные, стулья скрипели. Они сели у окна, хотя вид, откровенно говоря, был отстойным — там, где заканчивался центр, начиналось вполне реалистичное подобие Венесуэлы: много мусора, палатки, неприятный запах и изрисованные стены. Из окна. А вид перед Хёнджином был очень милым: Феликс ел с кошачьим выражением лица и скоростью кого-то очень голодного. А когда от киш остались только крошки, они вновь стали разговаривать. Сначала о мелочах — какая у Феликса была школа (оказалось, он закончил её в Австралии), почему оказался в Париже (какое совпадение — искал эмоции!), чем занимается сейчас (работает хореографом в студии друга, потому что, на секундочку, является дипломированным), что слушает в метро (от бразильского фонка до Арианы Гранде, но чаще всё-таки Ариану). Феликс говорил быстро, живо, запинался, перескакивал с темы на тему, смеялся над собственными формулировками, смущённо закрывая ладонью губы. Он, как оказалось, плохо запоминал даже те маршруты, которыми ходил больше недели, зато спокойно мог пройти больше тридцати тысяч шагов за день, даже не утомившись. Когда слушал музыку, всегда представлял несуществующие нарезки из сериалов, объединённые в один клип, и придумывал романтические истории. В общей сложности он придумал таких штук двадцать, даже пытался написать, но как-то не хватало времени и чувств, а потому он и приехал в Париж. Феликс терпеть не мог клубничное мороженное, потому что оно «всегда странное», зато обожал манговое. Коллекционировал разные иностранные бумажки (типа проездных билетов), которые потом распихивал по любимым книгам, чтобы, открыв, удивиться и вспомнить что-то интересное. Хёнджин слушал и ловил себя на том, что ему правда интересно узнавать такие мелочи от почти незнакомого человека. Потому что это были не те банальные разговоры о любимом цвете-исполнителе-сериале. И слушать Феликсов голос было очень приятно. Такая живая манера была, на удивление, очень структурированной. То есть да, Феликс перескакивал с темы на тему, но делал это настолько умело, что можно было и не заметить, что он отклонился от основной истории, при этом продолжая улавливать каждое слово. И голос у него был очень приятным: ниже, чем у Хёнджина, но ещё как будто не бас; лёгкая хрипотца и высокие нотки в смехе. Таким бы читать сказки на ночь. Не только детям — Хёнджин без зазрения совести умостился бы под чужим боком, чтобы слушать и медленно проваливаться в сон, до последнего цепляясь за смысл. А ещё Хёнджин подмечал движения: как Феликс подкручивает ложку в пальцах, как кусает губу, когда думает о чём-то абсолютно левом, как теребит салфетку. Всё это казалось каким-то почти интимным, хотя между ними ещё не произошло ничего, что можно было бы таковым назвать. Когда они расплатились за свои киш и кофе, Феликс внезапно вспомнил, что увлекается фотографией и у него есть несколько прикольных снимков. Показывая их с телефона, он невзначай и, наверное, незаметно для самого себя касался своими мягкими пальцами костяшек Хёнджина. Вскоре телесный контакт прекратился, и они оказались на улице, поэтому Хёнджин почти машинально сунул руки в карманы брюк, пытаясь сохранить тепло чужих рук. Феликс потянулся рядом, громко выдохнул — и сказал: — Ну что, может обратно в сторону Сены? Я тут, в отличие от тебя, всего на неделю, так что нужно успеть посмотреть всё. Пошли пешком, чтобы насладиться этим переходом от Венесуэлы к «столице любви». Феликс периодически останавливался, чтобы рассмотреть витрины, уличных «талантов» или граффити со смыслом. Один раз полез на парапет, чтобы сфотографировать голубя, который сидел на бронзовом носу статуи, и чуть не навернулся, засмеявшись и спрятав губы в ладонях. Хёнджин смеялся вместе с ним. Было как-то очень просто: шагать рядом, болтать, иногда молчать, иногда обсуждать совершенно тупые вещи — вроде того, куда девушки выкидывают поломанные вибраторы и почему первый сезон «Леди Баг» — лучший. К вечеру очередь на колесо обозрения уже вытянулась метрах в тридцати, но они встали. Потому что почему бы и нет. Потому что у Феликса загорелись глаза и он сказал: — Я на таком ни разу не катался. — Даже в детстве? — Даже в детстве, когда особенно сильно хотелось. Очередь двигалась медленно. Они по очереди подкидывали монетку, пытаясь поймать её на локоть. Хёнджин всё чаще смеялся, уже не чувствуя мышц пресса, и всё чаще касался чужого плеча — случайно, но не слишком стараясь избежать этого. Ладно, вообще не стараясь. А Феликс то и дело тянул его за рукав, чтобы показать что-то: жёлтый рюкзак с динозавром у девушки, одетой полностью в чёрно-белое, кота, спящего в кашпо, мужчину в шляпе из голубиных перьев, который «наверняка сбежал из Мулен Руж». Когда они оказались в кабинке, город ещё не сиял, но уже плавно окрашивался в малиновый. Вода Сены походила на большое количество грейпфрутового сока, на старинных зданиях лежали мягкие длинные тени, а внизу шевелились маленькие человечки. Феликс прижался лбом к стеклу и выдохнул: — Вот чёрт. Красиво. Он говорил почти шёпотом. Хёнджин кивнул, не отводя от него взгляд, и быстро щёлкнул на камеру телефона — момент слишком дышащий и настоящий, а такие нельзя портить точностью профессиональных камер. — Лучше, чем на открытках, — мягко произнёс Хёнджин, подразумевая не только вид. Точнее, совсем не тот вид, о котором говорил Феликс. — Лучше, чем я мог себе представить. Хотя, если честно, в голове всё равно Ариана играет. Хёнджин хмыкнул. — Удивлён, что не фонк. Феликс повернулся к нему и тихо усмехнулся: — Я всё-таки на свидании. Хоть и неофициальном. Хёнджин застыл и только тогда, когда Феликс, покраснев кончиками ушей, слишком громко стукнулся лбом о стекло кабинки, позволил себе усмехнуться. Потом они поднялись на Эйфелевую (точнее, только на самую нижнюю смотровую площадку). Пошли пешком — Феликс настоял. Мол, «иначе не считается». У него чуть дрожали колени на середине пути, но он не жаловался, потому что привык и «такая боль даже приятна». Только посмеивался: — Я, кажется, даже на нормальных свиданиях так не выкладывался. Надеюсь, ты хотя бы проводишь меня потом. — Только если ты спустишься живым, а не я стащу твоё бездыханное тело на своём горбу, — бросил Хёнджин в ответ и первым потянул его за руку, когда Феликс начал спотыкаться на очередной лестнице. Феликс удивлённо ойкнул, а затем проскользнул вперёд и потянул уже сам, буркнув что-то вроде «кто кого тащить будет». Они не отпускали рук ещё несколько пролётов. Просто так — как будто уже можно. Хёнджин не считал их встречу классическим свиданием, но не потому, что Феликс ему не нравился или что-то подобное. Нет, потому что Феликс ему нравился с каждой секундой всё больше и так сильно, что кружило голову, а за несколько часов вместе Хёнджин узнал его лучше, чем мог бы за одно «формальное» свидание в ресторане. Да и чем у них не мэтч, если начать разбираться в корне? Да, никто никого не свайпал вправо, но естественный диалог на ровном месте — буквально, просто напротив картины — был в разы лучше всего официального. Вид с башни был почти киношный. Феликс достал телефон, хотел сфотографировать окунувшийся в ночной мрак Париж, но тот мигнул экраном и показал 3% заряда. — А я, между прочим, вообще не ориентируюсь в местной транспортной развязке. Шестнадцать веток метро, ужас! — сказал он, не прекращая смеяться, хотя в голосе звучала лёгкая тревога. — И, если он вырубится, я либо ночую где-нибудь на лавке в центре, либо в Маке, пока он не зарядится. Блин, у меня же даже зарядки с собой нет… Что ж за невезение такое. На этот раз смех прозвучал ещё более тревожно, и Хёнджин абсолютно полностью понимал природу Феликсовых переживаний. Оказаться посреди ночи в восемнадцатом округе без возможности хотя бы позвонить в полицию, если потребуется, — игра в русскую рулетку с удачей. Как Феликс вообще умудрился снять апартаменты в восемнадцатом округе, если чуть ли не каждая собака гавкала о том, что там стрёмно, — Хёнджин в упор не понимал, но это сейчас и не важно было понимать. Важнее — решить проблему Феликса. Хёнджин решил, что завершит «свидание» красиво, заказав Феликсу такси. Вот только у него не были скачанными ни Bolt, ни Uber, а регистрация отбирала слишком много зарядки, которой у него и так оставалось 8%. Два хромых аккумулятора, один ночной Париж, и тысячи неозвученных матов, считанных просто по взглядам. Они оба рассмеялись. — Хорошо, а если я тебе быстро выпишу маршрут? Какая ветка метро, какая станция и так далее… — Ты шутишь? У меня плохая память для таких вещей. Я банально не найду апартаменты, хотя они в трёхстах метрах от остановки. — Ну, и всё равно один без связи, — согласился Хёнджин. — Плохой вариант, согласен. Я могу проводить, а потом как-то добраться назад… — Да не, не вариант. Не нужно так рисковать, ты что, — Феликс обеспокоенно сжал его плечо, словно Хёнджин предложил что-то на уровне «прыгнуть с верхней смотровой площадки Эйфелевой». — Есть ещё один вариант, — неуверенно начал Хёнджин, чуть помедлив. — Останься у меня. Я в латинском квартале, там безопасно. Я себе постелю на кресле как-нибудь, а ты можешь занять кровать. Других вариантов у меня уже просто нет. Феликс замер на секунду. Потом посмотрел в сторону башни, снова на Хёнджина. Улыбнулся почти лениво, с оттенком какого-то неожиданного доверия. — Лучший вариант из всех возможных. Только на кресло лягу я. До апартаментов они добирались пешком — и почти всё время препирались. Возникали так, будто спор о спальных местах был делом государственной важности, а не вопросом комфорта. — Нет, серьёзно, ты меня пригласил, я и сплю на кресле. Так будет по-честному, — упрямо бросил Феликс, не оборачиваясь, только чуть быстрее пошёл вперёд, будто уже знал, где Хёнджин живёт, и намеревался занять кресло. Хёнджин же смотрел на его затылок, на торчащие в разные стороны волосы и смятую ткань на спине и чувствовал, как внутри поднимается тёплая волна: смесь нежности и лёгкого раздражения (на неуместность предложения просто спать рядышком на кровати). Феликс был слишком упрямым, хотя ещё днём казался мягчайшей натуры человеком — чуть разогреть, чуть надавить руками, и можно придавать форму, как глине. Но этот спор был настолько несерьёзным, что Хёнджин продолжал его скорее с целью насладиться таким Феликсом, чем из принципа. Хочет — пусть спит хоть на кресле, хоть у него под боком. Взрослый человек, вообще-то, — волен делать всё, что хочет! — Если хочешь по-честному, то я здесь старший, а ты гость. Значит, тебе кровать, мне — кресло. Логика железная, — ответил он, не повышая голос, но с нажимом, будто если сыграть в серьёзного старшего, Феликс действительно послушается. — Нет-нет. Не-е-ет, — тянул Феликс, словно напевая. Потом резко обернулся. Его глаза блестели от огней города, и выглядел он как-то особенно ярко на фоне серого тротуара и грязноватых стен. — Ты не разбираешься ни в логике, ни в стройматериалах и их прочности. Я младший, я гость, и я уступаю. Всё. Железобетон. — Значит, слушай старших. Я сказал: тебе — кровать. — Господи, ты невозможен, — фыркнул Феликс, откинув голову назад. — Взаимно, — усмехнулся Хёнджин и, нагнав Феликса в несколько длинных шагов, мягко перехватил за запястье, потому что тот, в запале, почти прошёл мимо нужного подъезда. Арендованные Хёнджином апартаменты были очень простыми, в них не было ничего, что могло бы приковать чужое внимание. Какая-то мебель, не сочетающаяся цветами, вещи, разбросанные вокруг раскрытого чемодана, и бардак на кухонном столе. Но Феликс первые минуты всё равно рассматривал пространство, ещё и с почти тем же выражением, как днём в музее. Поэтому Хёнджин начал представлять, как бы тот отреагировал на квартиру в Сеуле. Она была скромной, но полностью обжитой: картины, статуэтки, много личных вещей… И прикидывал, какова вероятность, что они продолжат своё знакомство настолько, чтобы Феликс однажды оказался там. Из-за работы и серых будней Хёнджин действительно забыл о том, каким влюбчивым и мечтательным на самом деле является. В кухонной зоне они возились вдвоём: Феликс пытался уговорить Хёнджина всыпать ещё сахара, а Хёнджин, смеясь, убеждал, что «слипнется». Всё это сопровождалось смехом, стуком ложек, неуклюжими движениями в тесном пространстве и странно-приятным чувством, будто это уже не первая такая ночь у них. Феликс устроился на полу, прихватив плед с кресла, и, пождав ноги, смотрел в окно. — У тебя тут спокойно, — сказал он. Голос у него был уже мягче, чем когда они спорили. — Местами. Но с тобой не особо, — отозвался Хёнджин, отпивая чай. Он сделал вид, что говорит это беззлобно, но внутри всё сжалось от мысли, как быстро Феликс заполнил собой воздух. — Я что, мешаю? — Я что, жалуюсь? Феликс повернул голову, чуть прищурившись. Потом усмехнулся, легко, будто солнце зашло за облако, но свет не исчез. В ванную Хёнджин отправил его с единственной чистой футболкой, которую смог откопать в недрах чемодана. А когда Феликс вышел, она оказалась ему почти до колен. Вид у него был такой, как будто он случайно телепортировался в чужую квартиру, но уже забыл, что это не его пространство. В общем, ему здесь как будто нравилось и было комфортно, чему Хёнджин как-то странно радовался. — Всё, иди в кровать, — твёрдо сказал он. — Без возражений. — Я сплю на кресле. — Феликс, не начинай. — Хёнджин, не указывай. Он закатил глаза, но в итоге послушно лёг. Сначала отложил подушку, потом вернул её. Сначала накрылся, потом открылся. Хёнджин стоял в проёме, ведущем на балкон, и смотрел, как он ворочается, и совершенно не чувствовал раздражение — только очень странную, но не менее приятную радость. Как будто кто-то впервые за долгое время оживил не только квартиру, но и пространство у него внутри. Мир словно вновь заиграл неоновыми красками, сладкий фруктовый чай согревал каждую клеточку тела, а душа умоляла поверить в любовь с первого взгляда. Балкон выходил на крышу и был достаточно просторным, чтобы усесться со скетчбуком и чашкой. Воздух был прохладным и плотным от повышенной влажности, а откуда-то несло жареным луком. Хёнджин сел на плед, подогнул ноги, открыл сткетчбук и начал рисовать. Не Феликса — очень хотел, но пока не осмеливался. Вместо него — просто линии, пятна, тени, куски эмоций. Всё, что не влезло в разговоры. Он пытался запечатлеть вспышки, но просто не успевал за каждой. В бегах Хёнджин увлёкся так сильно, что не услышал, как щёлкнула дверь позади. Феликс стоял босиком, с растрёпанными волосами, накинув плед на плечи, и глядел на него из темноты. Хёнджин отложил скетчбук, как-то слишком мягко для своего привычного тона произнеся: — Я думал, ты уже спишь. — А я думал, что вымотал тебя достаточно. Что тут сидишь? — Думаю. — О чём? Он не ответил сразу. Смотрел на свои рисунки, на дрожащие линии, будто они всё ещё не могли успокоиться, как не могло успокоиться что-то внутри Хёнджина. Не в плохом смысле, просто рядом с Феликсом голос сам становился мягче, а сердце чуть сбивалось с привычного ритма, и это чувство не было таким же ярким, как раньше, но было до боли знакомым. — О том, как странно хорошо сегодня. Хоть и быстро, но как будто правильно. Феликс медленно сел рядом, уронив голову на его плечо. Пауза — ни один не отстранился. — Я рад, что всё так вышло, — прошептал он. — Даже с телефоном. Хёнджин кивнул. Тепло пробежало по коже, растеклось под сердцем, и он вдруг почувствовал, насколько человек может быть живым — вот так, рядом, почти дыша в унисон. — Я тоже. Завтра купим тебе пауэрбанк. Феликс тихо засмеялся. — Если б ты знал, как глупо мне сейчас хорошо. Хёнджин улыбнулся в темноте. — Если б ты знал, как это глупо приятно слышать. Они замолчали, и время будто застыло — в этом тепле, в этой темноте, в этом странном спокойствии рядом с человеком, которого Хёнджин знал меньше суток. Сейчас им даже не нужно было говорить, чтобы чувствовать себя хорошо. Редкость при таких обстоятельствах — ловить уют в шорохе города, лёгком ветре, чуть раскачивающихся на нём волосах. Хёнджин смотрел куда-то вперёд, как всегда, стараясь не видеть, а чувствовать: как ровно дышит рядом Феликс, как постепенно тяжелеет плечо, как в голове становится тише. Не пусто — просто мысли отходят на второй план. Он не привык к тишине, которую делит с кем-то. В смысле, что-то подобное, наверное, было в его первых и последних серьёзных отношениях, длиною в два года. Но это были разные ситуации — их нельзя было сравнивать. Поэтому чаще тишина была для него про одиночество, про выдох. А сейчас — про близость. Не громкую, не демонстративную. Просто чью-то голову у себя на плече. Просто спокойное «я здесь». Минуты шли. Хёнджин не знал, сколько — пять, десять. Внутри всё выравнивалось по мере того, как наливалось теплом. Феликс чуть пошевелился, потом, так же тихо, почти шёпотом спросил: — А когда ты в последний раз целовался? Хёнджин моргнул, чуть повернув к нему голову. Вопрос застал врасплох, но не неприятно. Он даже не сразу нашёлся с ответом. — Полгода назад, наверное, — сказал он просто. Не стал уточнять — с кем, почему, как закончилось. Вряд ли это имело сейчас значение. Да и Феликс не спрашивал. Он только медленно поднял голову с его плеча, посмотрел прямо в глаза — совсем близко, в полумраке, где всё было затуманенным, но взгляд оставался чётким. Тёплым. Почти невесёлым, но откровенным. В нём что-то искало подтверждение. — Примерно так же, — отозвался он. На секунду повисла пауза, как перед в шагом в новое пространство. Хёнджин не знал, кто из них дышал громче, но хорошо слышал утяжелённые вздохи — как если вспомнить, что дышишь, и какое-то время не мочь делать это на автомате. Потом Феликс потянулся ближе — плавно, уверенно, как будто точно знал, что имеет на это право. И Хёнджин позволил. Поцелуй оказался совсем другим, чем он помнил. Не таким, как раньше, не остросладким, не обжигающим. Он был тихим. Медленным. Тёплым, будто Феликс вкладывал в него не порыв, а ощущение «я тебя чувствую». Губы касались осторожно, с едва заметным нажимом, будто ещё проверяя — можно ли. И Хёнджин ответил — без слов, но всем телом. Он любил такие неспешные поцелуи — обхватывать чужие губы, выпускать на мгновение, чтобы ощутить приятную влажность, а потом снова, не увеличивая напор. Особенно, когда только узнаёшь человека, а потому не знаешь, как далеко можно зайти. В такие моменты лучше понять, можно ли, например, обхватить за талию, потому что каждый вздох ощущается над ухом. Феликс не возразил. Он только громче втянул воздух, чуть поддался вперёд, удобнее поджимая ноги, и коротко провёл ногтями по скуле, замерев пальцами на шее. Ненадолго — с дрожью начал гладить, будто не до конца верил, что может прикасаться, что это правда, что ему не оттолкнут руки, сославшись на недопонимание. Хёнджин слишком хорошо знал такие движения, слишком хорошо знал это чувство. Но ему не хотелось отталкивать. И в этом была такая хрупкая смелость, что он внутренне сжался — не от страха, а от нежности, слишком большой для одного человека. Он медленно скользнул Феликсу под футболку, чувствуя, как вздрагивают мышцы, и чуть подтянул его ближе, не торопя, без резкости, просто словно давая понять: можно ещё. Тот подчинился, немного сместившись, и поцелуй стал чуть глубже. По-прежнему неторопливый, но уже впитавший уверенность, которой не было в начале. Хёнджин не отводил руку. Ему нравилось ощущать, как от незамысловатых поглаживаний кожа под ладонью покрывается мурашками, как под ней движется дыхание. А Феликс жался только ближе, но не спешил нырять под футболку — продолжал водить по шее, пока не сжал в одном месте. Хёнджин не имел фетиша на удушье, да и в принципе не любил ничего, выходящего за рамки самой обычной прелюдии, но маленькая мягкая ладонь Феликса на шее сейчас ощущалась, как самая правильная вещь в мире. При этом не душил, лишь легонько надавливал, как будто говоря: сейчас можно никуда не спешить. Он чуть оторвался, вдохнул возле губ, мазнул взглядом по Феликсу. В темноте его глаза казались почти чёрными, блестели от света с улицы — и смотрели как-то по-другому. Не с ожиданием следующего шага, а с полными готовностью и доверием сделать его вместе, куда бы он не вёл. Хёнджин тихо выдохнул и опустился на спину прямо на постеленный плед, не выпуская Феликса из объятий. Пальцы скользнули вдоль спины — от лопаток до поясницы, — мягко, будто просто рисуя линию, втягивая за собой. Феликс последовал, почти машинально. Осторожно устроился рядом, полубоком, положив ладонь Хёнджину на грудь — точно туда, где билось сердце. Он не давил и не пытался ею двигаться, а действительно просто замер, будто стараясь быть ближе. В этой позе — в этом весе на себе, в этой полной, почти наивной тишине, не требующей слов, — заключалась одна из самых красивых форм нежности, которые Хёнджин когда-либо испытывал. Он не сразу понял, что последние несколько минут просто смотрел на Феликса. Тот лежал почти неподвижно, его дыхание медленно поднимало и опускало грудную клетку. Волосы рассыпались по пледу, чуть наэлектризовавшись и поднявшись кончиками. Лицо было расслабленным, почти умиротворённым, и в этой мягкости было что-то непристойно уязвимое. Хотелось тронуть пальцами, убедиться, что это не сон — что вот, под рукой, человек, к которому он чувствует то, что почти забыл, как чувствуется. Взгляд вернулся губам, всё ещё чуть влажным от поцелуев, и Хёнджину захотелось большего, чем смотреть. Но не интима — по крайней мере не в его классическом понимании. Он выдохнул, не заметив, как вслух: — Ты очень красивый, Феликс. Тот открыл глаза. Улыбнулся почти сонно, но сразу тепло. — Могу сказать только то же в ответ. — Нет, ты не понимаешь. Я не о внешности, хотя она, конечно, тоже… Просто это… — Ощущение? Ты про ощущение и чувство? Хёнджин чуть кивнул, в очередной раз удивившись тому, как хорошо Феликс понимает его с полуслова. — Да. Феликс не улыбнулся. Он только смотрел, как сегодня в музее — будто пытаясь считать по смазанным следам краски и мелким деталям. А потом так искренне, почти по-детски ответил: — Тогда я понимаю. Ты тоже очень красивый, Джинни. Хёнджин тихо выдохнул. Имя прозвучало тихо, почти на выдохе — как когда греешь замёрзшие на морозе руки. Так его не называли… давно. И никогда — так. Не с этой интонацией. В ней не было ни заигрывания, ни попытки приласкать — только что-то совсем иное. Личное. Тёплое. Почти домашнее. Он не успел это осознать, но внутри всё сдвинулось, как будто то спящее и медленно шевелящееся вылезло из-под пледов, сумев найти тепло и без них. Он чуть улыбнулся: — Можно… любоваться тобой? В смысле… Феликс не дал договорить. Его голос был почти шёпотом, но твёрдым: — Можно. В любом смысле — можно. Хёнджин не двинулся сразу. Сначала он ещё просто провёл рукой по талии, ощущая исходящее от чужой мягкой кожи тепло и пытаясь запомнить его кончиками пальцев. Потом — вернулся к шее, мягко до неё дотрагиваясь, не нащупывая слабостей, а просто исследуя. Он всё ещё искал сопротивления, точки, которая будет слишком, чтобы не казаться таким навязчивым и не торопить. Но не находил, а потому позволял себе продолжать — скользить по выпирающим косточкам ключиц, легонько царапая ногтями, и чуть задевать соски, будто случайно. Феликс выдыхал чуть глубже, почти неслышно, и прикрывал глаза. Но не отстранялся. И тогда Хёнджин продолжил касаться — будто наощупь изучал выложенный перед ним натюрморт, чтобы максимально реалистично изобразить его. Пальцы скользнули по боку, потом вверх — вдоль рёбер, останавливаясь то там, где кожа становилась по-особенному тёплой, то там, где Феликс чуть вздрагивал, будто щекотно, будто слишком чувствительно. Он не просил большего, но и не просил остановиться, только дышал всё тише, как будто происходящее между ними — этот процесс — не про возбуждение, а про растворение. Хёнджин провёл рукой выше, ощутил, как тело под ладонью вздрогнуло, когда подушечки пальцев в очередной раз обрисовали сосок. Осторожно задержался там, чуть прижал, наблюдая, как Феликс губами глотнул воздух, но так и не выдохнул до конца. И как заметно дрогнул его кадык. Это действительно завораживало и вовлекало так сильно, что сложно было бы остановиться по своей воле. — Прости, — прошептал Хёнджин, сам не зная, зачем извиняется — за прикосновения или за то, что не может остановиться. — Не за что, — так же тихо ответил Феликс. Голос был немного хриплым, опущенным, как будто сдавленным. — Это… хорошо. Просто я… чувствительный немного, — он тихо хихикнул, но всё ещё сдавленно, почти через силу. Хёнджин усмехнулся — не насмешливо, а тепло, с благодарностью за честность. Ему важно было знать, что он не перегибает палку — первый день знакомства всё-таки… Оттянув край футболки, он дотронулся губами до его оголённого плеча, пахнущего любимым гелем для душа, — невесомо. Почти невинно, почти как в шутку и по-дружески. Потом — чуть ниже, ближе к шее. Почувствовал, как Феликс сжал пальцами кожу — его ладонь всё ещё лежала на груди, хотя Хёнджин давно приподнялся, почти нависая над ним. — Снимешь? — спросил Хёнджин, касаясь вновь под тканью, пока большой палец нежно обводил выпирающую косточку ключицы. Феликс кивнул. Улыбнулся как-то смущённо, но не спрятался — просто чуть приподнялся, давая себе больше пространства. Футболка бесшумно сползла с него и осталась лежать где-то сбоку. Чтобы было менее неловко, Хёнджин перехватил ладонь Феликса — ту, что к его груди словно примагниченная тянулась — чмокнул в костяшку, быстро стянул свою футболку и вернул ладонь на место. А затем его взгляд вернулся к телу Феликса — под слабым уличным светом оно казалось светлым и гладким как фарфор. Хёнджин бы даже не удивился, окажись, что перед ним лишь чья-то статуя из музея — настолько нереально красивым тело Феликса было. И тепло от него струилось — не пульсирующее, как в порыве страсти, а равномерное, притягательное. Магнит для металла — не иначе. Хёнджин наклонился, давая Феликсу заправить мешающую чёлку за уши, и осторожно коснулся губами под ключицей. Потом чуть ниже — к груди, где уже знал, как сильно откликается кожа. Сначала это был просто поцелуй — неспешный, изучающий, привычный. Но потом язык обвёл сосок, и в ответ Феликс зашипел, коротко процедив воздух сквозь зубы. Его грудная клетка вздрогнула, а сжатые на ногах пальцы толкнулись о Хёнджинову голень. — Извини, — пробормотал он. — Я… так просто… реагирую. — Не извиняйся, — шёпотом отрезал Хёнджин. Ему не нужно было объяснений. Эти реакции были как музыка, которую хотелось слушать ещё и ещё. Хук — тот самый момент, когда Феликс чуть толкается вперёд на выдохе. Он снова провёл языком — медленнее, теперь уже увереннее, чувствуя, как напрягается всё тело под ним. Один сосок, потом другой — попеременно, с паузами между, чтобы Феликс успел дышать. Пальцы Хёнджина всё это время скользили вдоль бёдер. Он не торопился и сам не знал, куда это приведёт, но сейчас ему нужно было только одно — любоваться, как и просил. Не глазами — кожей, губами, дыханием. Запоминать его, как запоминают мелодию наизусть: не в намеренной попытке, а потому что хочется слышать снова и снова. Феликс полностью повернулся на спину, словно давая больше пространства. Его глаза были прикрыты, губы распахнуты, дыхание стало чаще — не тяжёлым, но уже с каким-то новым оттенком, чуть дрожащим. Ладонь всё ещё лежала на груди Хёнджина, но теперь двигалась — неуверенно, поначалу вообще по инерции, как будто ища ту грань, до которой можно, — а потом чуть напористее, поглаживая, оставляя за собой короткие, едва ощутимые полосы тепла. Хёнджин не стал спешить. Он наклонился ближе, коснулся губами живота Феликса — ниже рёбер, где кожа особенно тонкая, такая, где каждый выдох будто сразу уходит под неё. Феликс чуть вскинулся, коротко всхлипнул — не громко, но с искренностью, от которой внутри у Хёнджина что-то пошатнулось. Поднял взгляд — Феликс смотрел на него. Прямо. Не отводил глаз. Щёки были чуть красные, рот всё ещё приоткрыт, и в этом взгляде не было ни напряжения, ни сомнений. Там было разрешение. Было доверие. Он вдруг слабо улыбнулся и, почти шёпотом, произнёс: — Мне… нравится, как ты прикасаешься. Как будто… хочешь не взять, а действительно только посмотреть, понять… Эти слова подействовали на Хёнджина сильнее любого поцелуя. Ладони скользнули вниз, чуть сжали Феликса за бока — не чтобы удержать, а чтобы почувствовать: вот он, весь, рядом. Тёплый, живой, откликающийся. Когда он снова коснулся его груди — языком, сильнее, смелее, — Феликс выгнулся навстречу, не сдерживая выдох, — не пряча реакцию, не извиняясь, — Хёнджин вдруг понял: больше не нужно ничего угадывать, искать граней, ждать, пока оттолкнут. Они уже оба здесь, оба чувствуют. И тело Феликса говорило об этом куда откровеннее, чем любые слова: бёдра будто чуть потянулись вверх в ответ на прикосновения, дыхание сбивалось, пальцы одной руки вцепились в плед, а другой — в кожу на груди Хёнджина, чуть царапая. Он уже не сдерживал стоны, короткие, чуть дрожащие, как будто в каждом — маленькая инъекция удовольствия, почти удивления от собственной открытости. Хёнджин вдруг замер рукой на животе и ощутил, как горяча кожа, как сильно стучит в его висках пульс. Задержал дыхание, замер — и понял так резко, будто вернувшись к реальности умом. Они оба возбуждены. Потому что всё чаще откликалось тело, а не это первоначальное беззаботное любопытство. И Феликс реагировал так ярко не потому что «просто приятно»; толкался тазом, упираясь в него полувставшим членом, ощутимым даже через ткань белья, отчего внизу живота становилось чуть тяжелее. Хёнджин прикусил губу, задержался взглядом на лице Феликса. Он всё ещё лежал перед ним — раскрасневшийся, реальный, немного растерянный, но не закрытый. Наоборот — будто даже стал ближе, позволив этому молчанию быть не тягостным, а… между ними, наполненным. Он осторожно поднялся на локте, не отдаляясь, просто, чтобы говорить чуть увереннее: — Хочешь… в душ? Сбросить напряжение. Решил не уточнять, лишь вложил в голос то, что стояло за словами — заботу. Возможность отступить. Возможность остаться без неловкости, которой за секунду стало слишком много для одного балкона и двух людей, знакомых меньше суток. Феликс не ответил сразу. Он моргнул, слегка повернул голову, будто обдумывая, и только потом прошептал, почти упрямо: — Я останусь. Хёнджин склонился обратно к нему, хотел было что-то ещё предложить — может, обнять, поцеловать… Но в момент, когда ладонь Феликса медленно, чуть дрожащим движением опустилась ниже, думать и говорить стало сложнее — будто к языку привязали утяжелители. Он бы этот язык и проглотил, подавившись, потому что рука Феликса осталось поверх ткани белья. Сначала осторожно — решаясь, чем пробуя. А потом — чуть сильнее, увереннее. Но он не смотрел на Хёнджина. Казался слишком сосредоточенным на ощущении, на чём-то личном. Но сам этот жест, эта неуверенность, с которой он прикоснулся к себе в его присутствии — была как крик, хоть и тихий: я доверяю тебе, я не прячусь, можно больше. И это был один чуть ли не самый красивый момент из всех, что Хёнджин когда-либо проживал. Он не спросил разрешения — не потому что посчитал, что не нужно, а потому что всё тело Феликса говорило «можно». Он протянул руку, медленно провёл пальцами по его бедру, словно давая время, и только когда Феликс приподнял таз, поддался сам, — стянул с него лишнее. Ткань сдалась легко, как будто между ними уже не было границ. Как будто они оба наконец отпустили то напряжение, которое держали весь вечер. Хёнджин не спешил. Плюнул себе на ладонь, что, конечно, было не очень гигиенично, но всяко лучше, чем мастурбировать на сухую. Обхватил ею, провёл от основания до головки, выкручивая запястье, и запечатал новый вздох лёгким поцелуем. Он двигался медленно, не спеша ускоряться, потому что хотел, чтобы Феликс чувствовал не просто удовольствие, а себя — в безопасности, в желании, которое не требует ничего взамен. Феликс чувствовал. Дышал глубоко, иногда слишком резко, поджимал пальцы — и всё это было живым, настоящим, уязвимым, пока он не сказал: — Это… очень хорошо, но можешь быстрее, — и выдохнул, не открывая глаз. Хёнджин чуть улыбнулся, но не стал отвечать словами — лишь чуть крепче сжал пальцы, ускоряя движение. Он следил за выражением Феликса, за тем, как тот закусывает губу, иногда срывается на негромкий, хриплый вдох, как сводит пальцы на пледе, будто по ним пробегает ток. Всё было предельно откровенным, и в этом не было ни грамма пошлости. У самого Хёнджина всё звенело от напряжения, потому что, Боже, больше неспешных поцелуев ему нравилась только отзывчивость в сексе. Не как в тупых порно-роликах, где достаточно дотронуться до талии, чтобы вызвать стон, а честная — такая, чтобы понять когда хорошо, а когда — нет. Феликс его этой отзывчивостью кормил слишком охотно, а Хёнджин всё упивался в его реакциях и не мог напиться. Каждая была по-своему красивой и возбуждающей. Тело под его рукой стало горячее, натянутее, дрожащим в предвкушении, и с каждым новым прикосновением Феликс отзывался сильнее: не словами — шёпотом, дыханием, пальцами, которые в какой-то момент скользнули по его запястью, будто прося не останавливаться. — Джинни… — прошептал он как-то особенно — как благодарность и просьба в одном. И вскоре — затих, выгнулся, напрягся и позволил себе громко выдохнуть, доверившись полностью. Некоторое время он просто лежал, тяжело дыша, не открывая глаз, как будто в теле разливалось послевкусие тепла, пока Хёнджин продолжал нависать и любоваться: россыпью веснушек на раскрасневшихся щеках, приоткрытых губах, которые коротко поцеловал, прилипшим к мокрому лбу волосинкам… А потом Феликс тихо усмехнулся, проведя ладонью по его шее и снова чуть сжав: — Тебе тоже нужно сбросить напряжение, — его голос был всё ещё низким, с хрипотцой. — Мне не нужно. Привык. Сам как-нибудь, потом. Не беспокойся, — сказал Хёнджин, качнув головой. Феликс поднял взгляд. В нём было что-то упрямое, почти нежно-серьёзное. — Встань у стены, — сказал он и, накинув на себя футболку, встал на колени. Хёнджин замер, затем медленно поднялся, чувствуя, как внутри всё сдвигается. Не от возбуждения даже — от того, что кто-то, кто ещё недавно был осторожным до дрожи, сейчас сам делает шаг навстречу. Он остановился у стены, опёрся ладонями о холодную поверхность, смотря на Феликса сверху вниз. Тот осторожно собрал волосы, придерживая их одной рукой на макушке, а другой помог стянуть бельё. — Будет быстро, но ярко, — предупредил Феликс, и Хёнджину спёрло дыхание от уверенности, с которой это было сказано — ещё и с самодовольной улыбкой, как у кота в масленицу. Феликс начал осторожно, но быстро нащупал ритм — тот, в котором тело Хёнджина отзывалось сразу. Это действительно было быстро. Но и правда — ярко. Мягко и в то же время настолько правильно и сбалансировано, что в какой-то момент Хёнджин закрыл глаза, не выдержав — не прикосновений, а самого ощущения близости этой новой формы доверия, которая обычно бывает у людей, знакомых долгое время. Когда всё закончилось, они ещё долго не говорили. Просто вернулись в квартиру, вытерлись салфетками, и легли на кровать вместе, без дурацких споров, чувствуя не столько усталость, сколько насыщенность. Будь Хёнджин поэтом, то обязательно бы сравнил это ощущение с солнцем после сильного дождя и какими-нибудь цветами. Хёнджин когда-то — совсем недавно — искал эмоции. В лицах, в жестах, в тенях под глазами. Искал вдохновение, чтобы рисовать. Но нашёл нечто большее. То, что не уместится ни в один скетчбук, сколько ни рисуй. То, что теперь жило в пальцах, в голосе, в губах. В самых счастливых воспоминаниях о Париже. И в каждом миллиметре кожи, к которому Феликс когда-либо прикасался. Его кожа — музей. Каждый экспонат — воспоминание, живое чувство. И Хёнджин вдруг понял: он хочет пополнять его. Не закрываться снова. И почему-то был уверен — Феликс будет не против.