Кукла

      В кабинете пахло чернилами, влажность окутывала воздух и кружила голову. Все вокруг чудилось Эрвину Смиту похмельным бредом — такой мучает кислой рвотой, мокрыми простынями и обильным слюноотделением.       Но он знал эти стены, узкую комнату-глотку, массивный стол и мерзковатую улыбочку генерала Лотта с щеткой засаленных волос над верхней губой. То был не сон, а очередная встреча, на которой Эрвина мягко поимеют, не доставая члена и без смазки.       Смит сидел на стуле прямо, как привык, не касаясь спинки. Сложил ладони, стараясь не реагировать на противный голос, что пилил по ушам. Красивая девчонка с вышитыми розами на груди подала ему чай в крошечной чашке, а после водрузила на стол формочку с кубиками сахара, порхая вокруг как нимфа.       — Она безумна.       Хлопок двери.       БАМ!       Будто ржавый гвоздь вбили прямо в темечко.       Нимфа ушла и стало совсем паршиво. В горле засвербило, Эрвин надавил на пульсирующие веки, стараясь выглядеть хоть капельку заинтересованным. Минувшей ночью он почти не спал, ведь Митра встретила приветливо, затягивая в круговерть бюрократического кутежа.       Лотт вещал безостановочно. Сыпал слухами и тем, что видел лично. Нытье, жалобы, переходящие в осторожный шепот.       Крыса.       Крыса, крыса, крыса. Блядская мерзкая крыса.       Сказал бы Эрвин вчера вечером, когда выпивал одну бутылку вина за другой.       «Светлая девочка Хистория Райсс тронулась умом, едва надев корону и приняв расшитый золотыми нитями доломан».       Истории про обезумевшую королеву проникали в стены, капали с потолка и шевелились опарышами под ногами. Не сплетни — нет. Слишком подробные, чтобы оказаться выдумкой.       — Она взяла к себе сирот, — продолжал Лотт, всплескивая пухлыми руками.       — Королева милосердна.       — Королева подобрала особенных — тех, кто похож на нее. Светловолосых выблядков с глазами блюдцами и пухлыми губами, умеющими лишь вторить. Они обожают ее, Эрвин. Благодарные, разодетые в дорогие наряды, с набитыми мясом желудками. Ходят за ней хвостом, заглядывают в рот и молятся, разбивая лоб. Детский сад ее Величества.       Эрвин хмыкнул, промолчав. Обхватил ладонью подбородок, представляя в красках картину — Хистория в блаженном экстазе гладит каждую сиротку по макушке, лопочет на ухо нежности, касаясь влажным дыханием щек.       Образ милостивой матери так подходил ей… Понимающая до рвоты Хистория с оленьими глазами и хрупким тельцем. Идеальное решение всех проблем. Такую дергать и подминать, а наступишь — примет форму следа его сапога.       — Девочка юна и пуглива. Неужто в столице не нашлось вояки, который смог бы совладать с малолеткой?       — Малолетка строит из себя дуру, а на деле хитрая сука.       Голос Лотта дрогнул, будто его затошнило. Он вытер рот замызганным платком, затем промокнул пот на лбу. Все в нем напряглось, глаза выпучились, налилась кровью жилка у виска. Быть может, страх захватил или дала знать о себе привычка пить до кабаньего визга?       — А что же Закклай?       — Закклай слепнет, едва удается затащить в свой подвал парочку аристократов с зажравшимися свиными рылами. Ему не до безумных девчонок. Впрочем, они с Хисторией вроде бы ладят. При нем она слаще сахара.       — И по всему выходит, что ты преувеличиваешь?       — За закрытыми дверьми ведутся осторожные разговоры, Эрвин. А к тебе я пришел говорить не только от своего имени.       — Вот как…       — А в городе же ее безумство обернулось не страхом — обожанием. Сиротки подле королевы… И правда, мило. Милосердно, — выплюнул Лотт, повторив. — Народ оценил столь широкий жест.       — Казна переживет пару голодных ртов, разве нет? — невинно поинтересовался Эрвин, пряча ухмылку.       — Думаешь, меня волнует казна? Не обезумевшая от власти девка? — возмущенно прошипел он. — Эти дети… — вмиг замолчав, Лотт не стал продолжать и отвернулся, вперившись взглядом в мутное стекло. За окном размазанные пятном расположилась столица.       Утомлено выдохнув, Эрвин позволил себе развалиться на стуле и раздвинуть ноги. Предстоял долгий разговор с ворохом упреков, который тот не желал слушать. Впрочем, когда Митровским было до этого дело?       Один, два, три…       В голове шел счет, добавлялись дела: финансирование, встречи, набор в следующем году. Эрен… Они почти у разгадки, а ему до кучи предстояло возиться с поехавшей сукой.       Судьба Хистории мало волновала Эрвина. Девчонка годилась лишь на роль очередной марионетки — куклы с глянцевыми глазами, миловидной внешностью и влиянием достаточным, чтобы не оставить разведку в полной заднице.       Таких любят — народ, зажравшаяся аристократия, расчетливые военные.       И каждому Хистория угодит, каждого с ног до головы оближет, стараясь быть хорошей.       НО. Но, но, но…       А Лотт все лепетал…       — Я стоял и смотрел, как королева примеряла кольца.       Эрвин прикрыл глаза.       Тонкие колечки одно за одним нанизывались на пальцы. Камушки сверкали — рубины, алмазы, янтарь. Хистория очаровано рассматривала каждое, вскинув кисть к лицу. На фоне звучал монотонный доклад, а вокруг опускали взгляды разодетые уроды, ковыряя мысками мрамор.       Голые пятки уперлись в спину фаворита — очередного светловолосого мальчишки с голубыми глазами.       Бархатная подушка с украшениями подавалась по щелчку пальцев — щелк, щелк, щелк.       ЩЕЛК, ЩЕЛК, ЩЕЛК!       Восхищенно взвизгнув, Хистория вскочила, наступив мальчишке на позвоночник и изящно переступила через него.       — До чего хорошо!       Подхватив бокал с вином, она наполнила желудок, шумно сглотнув. С уголков губ заполосили кровавые дорожки, глаза почернели, а довольная ухмылочка прорезала рот.       Генерал тотчас замолчал. Доклад прервался, в воздухе повисло напряжение, что вылилось в словесную перепалку. Колкость за колкостью, злость, запунцовевшие щеки, ярость и…       Шлюхова дочь — Хистория Рейсс.       — Пропал? — переспросил Смит, открыв глаза.       Лотт кивнул.       — И как же малышка Хистория успела обрасти столь поразительной смелостью? Ерунда. Генерал Спенсер — известный картежник и пьяница. Быть может, в очередном загуле?       — Или один из гаденышей этой сучки воткнул ему спицу в глаз, пока спит.       Смит расхохотался.       — Уморительно. Ты, похоже, до смерти боишься этих детишек…       — Плевать, что ты думаешь, — раздраженно фыркнув, он подошел ближе и положил руку на спинку стула. Его жирные пальцы касались Эрвиновских плеч. — Ее власть крепче, чем мы все признаем. И это теперь и твоя гребанная проблема!       — Неужели?       — Ты посадил ее на трон. Реши это маленькое недоразумение, пока я не подкинул Разведке проблем.       Смит мысленно чертыхнулся, все еще чувствуя касания Лотта, его зловонное тело за спиной и явную угрозу в голосе. Генерал был вхож в кабинеты, в которых Эрвин частенько позволял себя иметь, выпрашивая финансирование и решая внутренние дела.       Один шепоток, грязный слушок, намек — и все, чего он добился за эти годы, окажется в канаве рядом со Спенсером.       И потому Эрвин должен был увидеть сам, во что превратилась королева. Без домыслов, посредников и искажений. Сумасшествие ли это, хитрая игра или чужая воля? Ответ был необходим сейчас — не ради Лотта и его панических всхлипов, а ради самой системы, с которой Смит годами играл и выигрывал.

***

      Весенний бал устроили в оранжерее. Под стеклянными куполами воздух загустел, забиваясь приторным вареньем в легкие. Растения сочились влагой, лианы обрамляли кружевом колонны, слуги выпускали цветастых бабочек.       Роскошь столь яркого празднества смешивалась с дурнотой и напоминала Эрвину морфиновые буйства — те, что устраивали богатенькие и молодые, захлебываясь в порочности.       Он будто принял что-то. Выпил, вынюхал… Кольнул иглой в голубоватый узор вен и потерял голову, теряясь в удушающей череде образов.       По залу шуршали атласными подолами платья, кружили змеиными языками сюртуки, но в мешанине людских тел Хистория блистала краше прочих.       Невинное белое платье, легкое, точно пух, вихрилось в воздухе, когда королева танцевала то с одним мужчиной, то с другим. Она взмокла, пряди волос прилипли к вискам. Алая помада чуть размазалась и поплыла, нарушая границы ехидных губ.       На щеке очередного блондинчика с голубыми глазами застыл красный след… Дорожка следов, ползущих словно жуки по шее и крепкой груди, выглядывающей из рубашки.       — Очаровательный прием, — из ниоткуда появился Лотт, надышав в ухо. — Не правда ли?       Эрвин согласился, выцепив еще один бокал вина с подноса.       — Только паршиво. Все такое…       — Мерзкое? — подсказал Лотт. — Вызывающее, абсурдное, ненастоящее?       — Быть может, крепкие напитки ударили в голову?       Смит не собирался обсуждать этот вечер в компании сотни свидетелей, но Лотта было не заткнуть.       — И каждый раз все хуже. Развязнее… — он перешел на шепот. — В другой вечер встанет на колени да отсосет, а никто и слова поперек не скажет.       Эрвин представил, не сдерживая фантазию: маленький рот, красные разводы на члене, скатавшиеся песчинки помады и белесую пенку слюны на вздувшихся венах. Безумные голубые глаза смотрящие прямо в душу, наивную улыбку. Хисторию ли, или Кристу, елозящую перед ним на своих острых ободранных коленках. Молящую, поддатливую, мокрую.       — Какие смелые заявления. И прямо посреди такого прелестного вечера.       — Как приятно!       Тонкое тельце Хистории прилипло к плечу так внезапно, что Смит дернулся, скосив взгляд вниз. Его бывшая подчиненная, мелкая девчонка, боявшаяся собственной тени и чужого недовольства, гладила его руку и ластилась, будто к любовнику. После въевшегося в подкорку блядского образа Хистории Рейсс тело прострелило глухим удовольствием.       В ней явно прибавилось наглости с их последней встречи. И это Эрвину… конечно не понравилось.       — Ваше Величество, — он нехотя поцеловал ее руку. Тонкую кожу не хотелось трогать, хотелось в нее вгрызться. Проткнуть клыками как зверина бледное полотно, чтобы стереть фальшивую улыбку с ее лица.       — Все ли пришлось по вкусу? Напитки, закуски, музыка? Быть может, нужно больше бабочек?       Ее лепет раздражал. Эрвин бы сжал ее щеки, чтобы вздрогнула и подняла растерявшийся взгляд. Но удивилась ли бы новоявленная Хистория? Осталось ли в ней хоть капля страха?       — Вино кажется чуть кислым, — прозвучал прорезавшийся голосок Лотта, которого никто не спрашивал.       — Ах, генерал! — Хистория возмущенно вскрикнула, и то было так наигранно, что Смит закатил глаза. — Недопустимо! Немыслимо!       — Ну что вы, Ваше Высочество! Не переживайте, я могу выпить и шампанского.       — Нет, дорогой Лотт. Пусть шампанское пьет кто-то из канцелярии!       Эрвин взял очередной бокал не глядя, а затем опрокинул в себя содержимое. Гортань обожгло чем-то крепким. Крепким был и взгляд, что не отпускал его ни на секунду. Хистория смотрела липко и тяжело, а в глазах ее чернел интерес ребенка к новенькой игрушке.       — Потанцуете со мной? — внезапно предложил он.       Она молча подала ему руку, довольно усмехнувшись. Наверняка раскусила его. Танец и серьезный разговор, что Эрвин замыслил нашептать ей в ухо без последствий.       Признаться честно, он не верил в россказни. Не верил Лотту, что бесновался от скуки. Не верил, что малышка Хистория, обезумев, терроризировала всю военную верхушку. Опыт подсказывал, что старые и погрязшие в пороках хрычи просто ворчат лишь оттого, что девчонка мелькает перед глазами. Но теперь… В груди болезненно запульсировало, едва Смит увидел ее новый образ.       Что-то в ее походке, движениях, мимике необратимо поменялось, являя на свет другую личину — опасную, непредсказуемую и оттого привлекательную.       — Отчитаете меня?       Музыка заиграла громче. Их разница в росте была столь значительной, что Эрвин долго мазал ладонями по ее плечам, талии и бокам, пытаясь пристроиться и войти в ритм.       — Разве я могу указывать королеве?       — Я вижу вас насквозь, смелее.       — Да-ну? — Смит не удержался от усмешки. — Расскажите мне, ваше Высочество?       — Вы недовольны теми грязными слухами, что обо мне ходят, — предположила она, позволяя Эрвину утянуть ее в плавный танец.       Ах да, он слышал и про эти грязные слухи. Про громкие стоны, ужимки и засосы, что Рейсс не прятала, а выставляла напоказ, как трофеи.       — Разве они не правдивы?       — Закостеневшие старики чересчур раздражительны. У меня все под контролем.       — Вы молоды, — Эрвин не смотрел на нее, стараясь говорить сдержанно и тихо. — Власть ударила вам в голову, сделав неосмотрительной. Закостенелые старики сидят в своих креслах еще с тех времен, когда вы мочили пеленки. Вы тут недавно — без доверенных людей, связей и поддержки. Зачем испытываете их терпение?       — Быть может, они испытывают мое?       Он наконец взглянул на Хисторию, теряясь в ее восхитительном безумии и молчаливом вызове. Ее приоткрытые в издевке губы манили, локоны хотелось намотать на кулак, а горло заткнуть.       Что она несет?       — Куда делся Спенсер?       Хистория нахмурилась, впившись ноготками в его мундир.       — Тот грубый генерал, что посмел назвать мою мать шлюхой? Надеюсь, гниет в канаве и кормит крыс.       — То есть, вы не знаете?       — Я забыла о нем, едва вышла из зала.       Хистория врала. Он чуял ложь, сочившуюся с ее острого языка. Видел бесстыдные глаза, что она не опускала будто нарочно.       — Вам нехорошо?       Вокруг них вдруг завились юлами те самые сироты. Они кружились, словно заведённые механические игрушки, раскрасневшиеся, пухлые и мягкие как сдоба. Их движения были подчеркнуто нелепыми в своей вычурности — детишки крестьян, что мнили себя высокородными.       Он сходил с ума?       — Все хорошо.       Наваждение исчезло, перед глазами поплыло. В миг Эрвину показалось, что он обблюет королеве ее прелестное платье.       — Вы молоды, — повторил он, прокашлявшись. — Не понимаете, что играете с огнем.       — Правда? — Хистория хихикнула. — Мне уже стоит дрожать от страха и прятать глаза?       — Ваша ценность измеряется вашей строптивостью. Думаете, что кровь Рейссов защитит вас?       Хистория промолчала, уткнувшись лицом в его грудь. Нет, она не была в ужасе и совершенно точно не боялась последствий. Все в ней сейчас сосредоточилось на танце, а не на словах, которые Смит тщетно пытался до нее донести.

***

      Музыканты надрывались, звуки скрипок дрожали и ломались, мучаясь в агонии. Танцы становились все жестче. Неистовее. В движениях не осталось неловкости, а одна только раздражительность, с которой Эрвин хватал Хисторию за талию, просовывал колено меж ее ног, кружил, кружил, кружил, прижимая все ближе. И люди вокруг — вычурные разодетые кляксы — повторяли, корчили злобные гримасы, хохотали и охали.       В воздухе порхали бабочки — множились, оседали на коже и умирали, осыпаясь на гостей, как конфетти. Бал продолжался, превращаясь в какофонию из звуков, чувств и безумия.       «Безумие».       Что-то было не так. С этим местом или с ним.       Хистория аккуратно сжала его плечо, снова привлекая внимание.       — Вам душно, я же вижу. Хотите, остановимся? Вас проведут в комнату, где сможете выдохнуть или выпить еще. Или… я приду к вам и мы поговорим? Никто не услышит.       Голос ее звучал певуче, вплетался в громыхающую со всех сторон музыку и чудился Эрвину грудным стоном. Ее забота польстила.       Он кивнул и едва одна композиция сменилась на другую, они разошлись. Из ниоткуда появившийся щуплый мальчишка поманил за собой, утаскивая в темноту дворцовых коридоров.       Один поворот, второй и третий… Эрвин перестал считать, теряясь в витиеватых лабиринтах.              Коридоры сужались и расширялись, как горло огромного чудовища. Замедлив шаг, он коснулся стены, ощутив под пальцами мерзкую слизь. Или то было очередное наваждение?       Дворец жил.       Смит чувствовал это. Снова притронувшись к стене, он повел по ней ногтем, корябая бархатистые обои.       — Господин?       Голос мальчишки вывел его из забытья. Он звал Эрвина за собой, заманивая глубже в это странное бесформенное брюхо, полное черных кишок.       Пальцы схватили его за рукав мундира и потянули вперёд. Стоило ли вообще доверять Хистории с выводком ублюдков на услужении?       Склонив голову, Смит поинтересовался:       — Долго идти?       — Уже близко, господин, — тонко, почти плаксиво повторил мальчишка.       Коридор круто завернул, впереди замаячила тяжёлая дверь.       Слабый огонёк осветил узкий диван и столик с графином воды. Букет цветов в вазе благоухал на всю комнату, а с открытого настежь резного балкончика доходил ласковый ветер.       — Подождите здесь, — шепнул проводник, растворяясь в темноте.       Эрвин не ответил, лишь кивнул. А едва дверь захлопнулась, плеснул воды в стакан и тотчас его осушил, надеясь на лучшее. А затем он выпил еще и еще…       Не помогало.       Смит рухнул на диван. Закрыв лицо ладонями, он сглотнул очередной приступ тошноты, тихо выругавшись. Тени вокруг шевелились, расползались, крутились в странных танцах.       Где она?       Эрвин замыслил поговорить с Хисторией, а затем убраться обратно в Трост — в свой старый обшарпанный кабинет, где нет бабочек, атласа и запаха духов. А еще напомаженных лиц, едких улыбок, лоснящихся щек и черных поросячьих глазок.       В проеме появилась Хистория. Ее фигурка казалась призрачной, сотканной из снов и наваждений, что вкрай измучили Эрвина. Бледное лицо королевы было спокойно, а глаза — огромные и мерцающие, — смотрели на него с любопытством.       — Эрвин, — тихо позвала она, медленно приближаясь. — Вам не стало лучше?       — Я… — голос застрял в горле. — Что происходит? Вы меня чем-то опоили?       Эрвин старался говорить спокойно, не сорваться и не прижать мерзавку к стене, придушив горло. Хистория улыбнулась, протянув к нему руку.       — Не понимаю, о чем вы.       И то была очередная ложь, столь легко сорвавшаяся с ее губ. Она припорошила ее ухмылкой, мазнула пальцами по его щекам, которые он тотчас перехватил и сжал так сильно, что Хистория пискнула.       — Чем же вы меня опоили? А главное — зачем?       Эрвин не разозлился, а очаровался. Эта пакость была столь упоительна, что вызывала трепет.       Надо же, она накачала его…       — Отчего так убеждены в этом?       — Вижу, что с дворцом что-то не так. С вами. Со всем вокруг. Не стройте из себя дурочку, Рейсс. Я чую вашу ложь за версту.       — Просто дворец живой, — прошептала Хистория заговорщически, — и иногда играет с теми, кто приходит в него со злыми умыслами.              Эрвин смотрел в её лицо, пытаясь понять, шутит ли, но Хистория не шутила. Может, издевалась, а может, окончательно погрязла в сумасшествии.       — Вам смешно, Ваше величество? Смешно подставлять того, кто усадил вас на трон? Хистория легко отмахнулась.       — Вы ведь не просто так пришли, правда? — она склонилась над ним, и в вырезе ее платья мелькнули обнаженные груди. — Расскажите мне: кто нашёптывает вам эти глупости? Кто давит на вас? Кто боится меня настолько, что прячется за вашей спиной?       Он удивлённо отпрянул.       — Мелко мыслите. Заткнёте одного — заговорит другой.       — Меня не волнует количество, — Хистория провела ногтем по его запястью, чуть царапая. — Я просто хочу знать, кому первому оторвать язык.       Она вещала ровно, точно речь шла не о людях, а о мухах на стекле. Хистория снова улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла нежной, без тени былой угрозы.       Смело усевшись на его колени, она обвила руками шею. А Эрвин… ничего не сделал, лишь поднял бровь.       — Они думают, что я глупая. Мягкая. Очередная кукла в их руках, которой можно выкручивать пальцы и управлять, повесив на нити или надев на руку.       Пауза.       — А вы, — она наклонила голову, — думаете так же? Хотите надеть меня на руку? Поуправлять мной, как митровские ублюдки?              Вся ситуация вдруг перешла границы абсурда, вытекая в помешательство. Ее сахарные губы на его щеках, юркий язык скользящий по ушной раковине, томное дыхание, податливое тело…       Хистория горела.       Эрвин чувствовал жар сквозь тонкую ткань ее платья, ощущал ее желание быть вытраханной и послушной. Его королева даже смотрела по особенному, — как поехавшая.       — Мне нужно… — он оттолкнул ее, хватаясь за голову. — Уйдите.       — Нет, — ответила Хистория, решительно перекрывая ему дорогу. — Все, что вам нужно — остаться со мной. Я вам приказываю.       Она стояла так близко… Аромат ее кожи бил в нос — то были не духи, а ее естественный запах, что походил на сладость подгнившего фрукта.       Эрвин же пылал от злости — на нее, на ситуацию, на то, что низ живота обдавало огнем, когда прежде мелкая сошка Хистория Рейсс вставала у него на пути, желая быть уничтоженной.       Королева вдруг заробела от его прямого взгляда, а затем мелко переступила с ноги на ногу, оставляя мокрые от пота следы стоп на полу. Волновалась? То было прекрасно. Ведь подтекающая от власти крыша не стерла в ней прежние повадки перед начальством.       — Хочешь сыграть в силу и подчинение? — Смит перешел на «ты» так резко, что Хистория вздрогнула. — Думаешь, я из тех, кто ведётся на шлюшье платье и корону?       — Я думаю, вы из тех, кому дозволено все… все, кроме слабости.       Ее пальцы скользнули по пуговицам его мундира.       Теперь Эрвин точно знал, что должен уйти. Ведь уже понял все, ради чего пришел. Но ноги не слушались и будто приклеились к полу. Что-то в нем — самое черное, самое голодное — хотело остаться подле Хистории Рейсс и посмотреть спектакль до конца.       — И ваша слабость — большая и твердая слабость — сейчас прижимается к моему бедру.       — Зачем ты это делаешь?       — Потому что могу? — она положила ладонь на его член и сжала так, что Эрвин резко выдохнул, напрягая челюсть.       У него взмок воротник, в висках застучало, а сердце вырывалось из груди.       Реакция тела, будто предательство.       У Эрвина Смита — героя стен, лица газет и слепка некогда живого человека — за плечами ни личной жизни, ни ощущения собственного тела и члена. И надо же — стояк.       — Или тебе позволяют?       Смит перехватил ее запястье, одергивая и шикая, как на нерадивого солдата. Но она лишь усмехнулась, а в ее глазах он не увидел страха — только насмешку.       Он мог бы переломать ей все пальцы, вышвырнуть из комнаты или просто прикончить. Он мог бы выебать ее прямо на этом диване или вылизать нагнув на вычурном балконе, или…       …или молча смотреть, как королева пирует: снимает платье, становится на колени, сосёт, пока слёзы не текут по щекам — не потому, что больно, а потому, что у неё рот жадный, как у голодной до членов девки, которой плевать на последствия.       И самое отвратительное — именно это и происходило. Мысли даже не прозвучали вслух — вспухли и тут же срослись с реальностью.       Хистория медленно опала перед ним, а подол ее платья расползся по полу черным кровоподтеком. Маленькие пальцы легли ему на бедра, скользнули вверх, лаская сквозь одежду.       Она не торопилась, совсем не торопилась, а напротив, растягивала все до неприличия, словно до этого никогда не брала в рот.       Эрвин стиснул кулаки, маясь от противоречий. Он должен был остановить этот фарс — оттащить Хисторию, поговорить, мягко отказаться.       Она — королева, а он — тот, кто играет с системой на острие ножа, а не трахает ее в горло.       — Скажете мне имя? — нежно спросила она, расстегивая его ремень и стягивая узкие штаны до щиколоток. Пряжка звякнула, упав на пол.       — Ты ведь не думаешь, что сможешь добиться правды отсосом?       — Нет, — Хистория склонила голову. — Но я думаю, что вы все равно мне ее раскроете. Сейчас или после. Не все ли равно?       — Самоуверенно.       — Так мне остановится?       Хистория улыбнулась уголком рта, как будто простила ему всё: и колкость, и это безумие, в которое оба вляпались по самое горло.       — Продолжай, — выдал он глухо, даже не смотря на неё. — Раз начала.       Хистория выглядела довольной. Видно, догадываясь, что Эрвин скажет и чем это закончится. Ещё довольнее стала, когда не церемонясь стянула с него трусы и взяла в рот. И на этот раз без вступлений и пронизывающей раздражением медлительности.       Хистория словно сорвалась с цепи — рывком, без игры и плавного наращивания. Ни взгляда на него, не ожидания команды или хотя бы одобрения? Только голод и изгаженный ухмылкой рот, пропускающий в себя хлюпающую от влаги плоть. Обжигающая жара накрыла его так, словно Эрвин уже раздвинул ей ноги и проник внутрь ее податливого тела. Такая Хистория нравилась ему больше — сосущая жёстко и без привычного кокетства.       Стиснув зубы, он вскинул голову к потолку точно мог найти там хоть что-то, кроме этих звуков, этой картинки, этой суки, жрущей его член так упоенно, что хотелось стонать.       Схватив её за волосы, он дёрнул Хисторию на себя. Всё в ней сопротивлялось — и продолжало сопротивляться, когда головка уперлась в горло. Она захлебнулась, сглотнула воздух с хрипом, но не отступила. Не дрогнула. Лишь глубже вгрызлась, будто хотела, чтобы он забрал не только контроль, но и кусок её глотки.       Только глубже, сильнее, больнее. И снова — хлюп, сглот, вздох. Ее мокрый язык повсюду: на яйцах, лобке, животе. Оставляющий липкую дорожку на внутренней стороне бедра, засосы на бледной коже, алые отпечатки зубов на боках.       — Вот так, — выдохнул Эрвин, почти шепотом, больше себе.       Ладонь огладила линию ее челюсти, убрала волосы за уши, легким хлопком отвесила невинную пощечину. Эрвин думал, что Хистория возмутиться, но та лишь заскулила сильнее, просовывая руку меж собственных бедер.       Оргазм вышел резким. Эрвин кончил ей в горло, прошелся членом по губам, как и желал. Вдавил пальцы в щеки, заставляя раскрыть рот шире.       А потом Хистория подняла на него взгляд. Губы распухли, глаза заплыли, но внутри — всё то же отвратительно торжествующее спокойствие.       — Ну? — хриплый смешок соскользнул с её языка. — Кто первый в списке?       Она встала с колен медленно и изящно, и в этом не было ни капли унизительного.       О нет.       Сперма блестела на ее подбородке, в лунном свете сверкали от росчерков слюны и смазки губы — Хистория стерла влагу ладонью, смазала по щеке, чуть откинув волосы. Не испачканная — помеченная. Прекрасная.       Эрвин изучал ее, не двигаясь. Удивлялся столь четкой иерархии, повисшей в воздухе. Ведь все выглядело как акт подчинения — ее умелый рот, поза, синяки на коленях, руки на бедрах.       На деле же — самый извращенный ритуал коронации…       Под веками все еще горел образ: взгляд снизу вверх, губы, вызов и азарт, точно Хистория не отдавалась ему, а откусывала принципы кусочек за кусочком. В ушах громыхало: отныне Эрвин не генерал, а тело. Не решение, а последствие.       — Лотт.       Хистория расплылась в улыбке — искренней, детской, пугающей.       В конце концов, этот кусок дерьма давно сидел у Смита в печенках.       — Генерал Лотт.