Прощание

Ночь в избе была тише могильной. Ветер не шумел, дрова в печи не трещали. Даже сова в чаще леса молчала. Домовики снова где-то пропадали, давая знахарке небольшие моменты покоя. Лишь трепетный свет свечи дрожал на стенах дома, выхватывая из полумрака деревянные балки, пучки сушёных трав, старые книги и стоптанные сапоги у порога. Агния сидела у стола, смешивая в глиняной чаше травяные настои от переживаний сердечных. В последнее время мучили её события всякие, не давали мысли разные заснуть спокойно. Они были разные: и о внезапной доброте царя, о бесе этом Басманове, да даже о странной фразе Великого змея – Полоза, что Навь она скоро вспомнит. Федот… Внезапная мысль о лучшем друге пришла в голову. Знала она его до мелочей: как он щурился от солнца, как приглаживал волосы влево, пытаясь спрятать свой ожог; как молчал и лишь скромно улыбался, наблюдая за ней. Как просил помощи и как с грустью она провожала его. Знахарка знала его с тех самых времён, когда они вместе с Белозаром учились в школе знахарей — те года были такими яркими, что порой казались сном. Там, на заснеженных склонах возле школы, при ней Федот впервые не испугался своей огненной силы. Там же однажды обнял её слишком долго, слишком тихо, но ничего не сказал. После Нави ничего не осталось. Для неё — только память о друге; а для него — боль, что её любовь исчезла, как будто её и не было. Доски пола скрипнули словно гром посреди ясного неба. Агния вздрогнула и резко обернулась. За её спиной никого не было, но воздух вдруг потяжелел. Потемнел. Стал тягучим, как смола. Она почувствовала это — знал ведь каждый знахарь: в избе появился кто-то из Нави. — Ящерка, — раздалось из тени. Сначала сердце сжалось, потом замерло. Она знала этот голос. Узнала бы его даже после смерти. Он стоял у косяка — всё такой же, каким она помнила его: рыжий, грустный, но на губах лёгкая улыбка. Волосы взлохмачены, пробор – влево, как всегда. Половина лица в ожоге, но даже это не скрывало его — её Федота. Только он… не дышал. — Ты мёртв, — прошептала Агния, вцепившись в край стола. — Давненько, — слабо усмехнулся он. — Но не совсем. Навь отпустила меня на одну ночь. — Зачем? Он подошёл ближе. Шаг — и уже у порога. Второй — и она слышит, как поскрипывают его сапоги. Третий — и он рядом. — Хотел посмотреть, осталась ли ты. — Я осталась, Огонёк. — Она вздрогнула, чувствуя, как по спине ползёт холод. Что-то здесь не так, что-то не то. — Но ты… Он кивнул. — Я знал, что ты тогда отдала свою любовь Нави, но полностью доверял тебе, Ящерка. Смотрел, как ты это делаешь, предаешь меня. Не сказал ничего по возвращению в Явь. А потом — просто не успел. Она прикусила губу, сдерживая слёзы. Воспоминания о прошлом начали постепенно возвращаться к знахарке, кинжалами вонзаясь в самое сердце. — Почему ты ничего не сказал? — А зачем? Ты и так была вся в этом: в боли, в ненависти, в мщении. Ты сама сказала Нави, что откажешься от мести, но соврала. Отдала любовь. Меня. — Я не хотела! Я думала… думала, что если забуду тебя, смогу жить. Без чувства вины. Без страха. — Смогла? Тишина. Свеча качнулась, пламя дрогнуло, и его тень — длинная, надломленная — легла на стену рядом с её. Она подошла ближе. Медленно, словно боясь, что он исчезнет. — Я помню тебя как друга. Но теперь… всё вспоминается, будто издалека. Не разумом — кожей. Сердцем. Слишком поздно? Федот покачал головой. — В Нави нет ‘поздно’. Есть только цена. Она взяла его за руку. Холодная. Твёрдая, как дерево. Но живая. В её ладони — тот же шрам на костяшках, тот же слабый дрожащий пульс, который, возможно, ей только чудится. — Ты красивый, Огонёк, — тихо прошептала она. — Даже с ожогом. Даже… такой. Он улыбнулся — не так, как тогда, когда они были слишком юны. А по-взрослому. С грустью. С покоем. — Я всегда тебя любил, Ящерка. Даже когда ты забыла. Даже когда был уверен, что ты не вспомнишь. И даже когда умер. — Я тоже, — Агния стиснула его пальцы. — Прости, что вспомнила только сейчас. Он положил ладонь ей на щёку. Там, где текла слеза: — Мне пора. — Нет! Ещё хотя бы… ещё один день! – сердце Агнии стучало как сумасшедшее, будто пытаясь выпрыгнуть из груди. Она поглаживала его ладонь, пытаясь хоть ненадолго задержать его и запомнить эти мгновения их близости. — Не могу. Федот был непоколебим, и тогда Агния сделала единственное, что могла — припала к нему губами. Губы — холодные, как осенняя ночь. Но в этой тишине, в этом сне, они были живыми. И всё, что когда-то было между ними — тревога, свет, боль, нежность — вспыхнуло в этом прощальном поцелуе. Федот отступил первым, с трудом отпуская знахарку. Смотрел в глаза. Долго, мучительно и грустно. И вдруг — исчез. Просто исчез. Как бывает с утренним туманом. С запахом полыни. С теми, кого любишь. Агния очнулась уже на полу. Свеча догорела. В доме — тишина. На столе — ничего, кроме лёгкого беспорядка и той глиняной чаши с травяными отварами в ней. Но в воздухе витал запах гари. И в уголке губ осталась соль. Не то от слёз, не то — от поцелуя.