Химарин

«Иногда, чтобы стать чьим-то домом, нужно сначала разрушить собственные стены»

***

На улице разыгралась настоящая гроза. Тяжёлые капли с глухим стуком разбивались о подоконник, а стекло покрылось тонкой пеленой воды, искажая пейзаж за окном. Небо яркими вспышками рассекали молнии, после которых, с небольшим запозданием, раздавался протяжный раскат грома. Чонгук сидел в кресле с чашкой кофе, обхватив её обеими ладонями. Мужчина чуть отрешенно наблюдал за бегущими по стеклу каплями, мысленно делая себе пометку не забыть купить домой новую лейку для душа. Старая уже засорилась и начала подсвистывать. — Подожди, — прервал его размышления Джин, сидящий в соседнем кресле. — Ты хочешь сказать, что тебя так никто и не выпустил до самого утра? Чонгук чуть склонил голову и хмыкнул, не отрывая взгляда от окна. Забавная вышла история, ничего не скажешь. — Представляешь? Пришлось ночевать в кабинете, на маленьком кожаном диванчике. — А позвонить на пост охраны ты не мог? — Я звонил, но никто так и не взял трубку. — Какой ужас. А через окно как-то нельзя было выбраться? — уточнил Джин. — Не-а, — Чон покачал головой, — наш офис находится на шестом этаже, а я в спешке утром забыл надеть костюм Супермена под пиджак, — он задорно рассмеялся. — Больше так не делай, — Ким улыбнулся в ответ. В комнате снова воцарилась приятная тишина, нарушаемая лишь звуками разбушевавшейся за окном стихии. Но и она продлилась не долго. — Какие ещё новости? — Ммм, — Чонгук на секунду задумался, — я наконец-то бросил курить. — Сколько уже держишься? — Почти девять месяцев. — Впечатляет. Дождь начал медленно стихать. Гулкие раскаты грома звучали всё тише, перекатываясь где-то далеко, почти теряясь в пространстве. Молнии вспыхивали реже, и их свет становился более мягким и неровным. Облака понемногу светлели, прорываясь местами и оголяя голубое небо. — Всё-таки в этом есть что-то приятное, — сказал Чонгук, кивнув в сторону окна. — Что именно? — Когда гроза заканчивается. Становится легче дышать. Во всех смыслах. — Какая философская мысль, друг мой, — Джин несколько раз кивнул и сделал глоток из своей чашки. — Расскажешь ещё что-нибудь? — На самом деле, мне особо нечего рассказывать. Разве что… — он вновь задумался, — мы ходили выбирать кольца… — Что?! — Сокджин встрепенулся и отставил чашку на маленький журнальный столик. — Ты всё-таки собрал яйца в кулак и сделал предложение? Ещё и смеешь говорить мне, что тебе совсем нечего рассказать?! Осуждаю, Чон Чонгук! Совести у тебя нет! — Чонгук расхохотался и поднял руки в примирительном жесте, пока Ким сверлил его притворно-сердитым взглядом. — Ну, а как она на это отреагировала? — Она? — Гук расплылся в счастливой улыбке, бросив мимолетный взгляд на экран телефона, вспыхнувший от входящего сообщения в Какао. — Она была в восторге. Теперь каждый день только и делает, что без умолку трещит о том, когда же мы поедем покупать ей платье. Кстати, — он потянулся к внутреннему карману пиджака, — это тебе. — Чон протянул ему небольшой кремовый конверт с витиеватой надписью на задней стороне. — Там плюс один. — Черт возьми, Гук! — Сокджин взял приглашение. — Я ужасно рад за тебя, правда. — Спасибо… Ты не представляешь, как я счастлив…

***

В офисе было тихо: коллеги ушли ещё час назад, и теперь тишину нарушал только ровный гул кондиционера на стене. Чонгук выключил компьютер, медленно откинулся на спинку кресла и потянулся, чувствуя, как ноют мышцы между лопаток. Он поморщился, потёр переносицу пальцами и выдохнул. Затем встал, поправил пиджак, подошёл к вешалке и накинул лёгкое пальто. Достав телефон из внутреннего кармана, Гук досадливо поджал губы и закатил глаза, потому что тот не подавал признаков жизни. Он, как обычно, забыл поставить его на зарядку, а значит домой придётся идти пешком. Ладно, не в первый раз. Выйдя на улицу, Чонгук глубоко вдохнул. Воздух был прохладным, с примесью уличной сырости и стойкого запаха бензина с заправки неподалёку. Он вытащил из кармана пачку сигарет, встряхнул её, достал одну и закурил. Дым заполнил лёгкие, и с первой же затяжкой стало чуточку легче. Он стоял, прислонившись к перилам у крыльца, и молча смотрел в ночь. Вокруг было пусто и тихо — только свет фонарей и редкие машины, проезжающие по улице, разбавляли атмосферу спящего города. Загруженная рабочая неделя вытянула из него почти все силы. Не то чтобы он жаловался… Просто чувствовал, как с каждым днём голова начинает болеть всё сильнее, а нервы потихонечку сдают. Даже обезболивающие почти перестали помогать. Самое неприятное, что усталость копилась незаметно: день за днём, задача за задачей, разговор за разговором. Сначала кажется, что у тебя полно сил и всё под контролем. Ты уверен, что справишься с любым объёмом дел и даже находишь в этом ритме какое-то удовлетворение. Потом в теле начинает накапливаться напряжение, но ты убеждаешь себя, что осталось немного, и скоро появится возможность выдохнуть. Организм привыкает к нагрузке, и появляется ощущение, что ты снова в форме. Включается второе дыхание, и ты продолжаешь работать, не замечая, как переходишь границу собственных возможностей. А потом всё обрывается. Энергии больше нет, и вместо облегчения приходит пустота вкупе с апатией и желанием всё бросить и просто спрятаться где-нибудь, чтобы хоть немного отдохнуть. Домой, почему-то, не тянуло. Не потому что там было плохо, просто хотелось сделать передышку и немного разгрузиться. Может, пива? Просто посидеть в одиночестве. Остыть. Перевести дыхание. Он выбрал ближайший бар в двух кварталах от офиса, выкинул окурок в урну и неспешно направился туда. Заведение оказалось небольшим, но приятным. Внутри играла музыка, приглушённая ровно настолько, чтобы не мешать чужим разговорам. Барная стойка была вычищена до блеска, над ней — несколько ламп с мягким жёлтым светом. На экране телевизора, висевшего сбоку на стене, шел повтор футбольного матча. Чонгук подошёл к стойке и кивнул бармену. — Кружку тёмного. И орешки, если есть. Бармен, до этого натиравший винный бокал, понимающе кивнул. Через пару минут он молча поставил на стойку высокий стакан, до краёв наполненный холодным тёмным пивом с плотной шапкой пены, от которой на стекле оставались медленно скатывающиеся капли. Чонгук сделал глоток и слегка поморщился, потому что пиво оказалось чуть более горьким, чем он ожидал, но второй пошёл уже мягче. Рядом поставили маленькую миску со смесью орешков в разноцветной посыпке, и Чонгук машинально кивнул, закинув парочку в рот. Он сидел, уткнувшись взглядом в экран, не особо вникая в игру. Дым от сигарет других гостей, запахи еды и алкоголя, гул чужих голосов — всё его, как будто бы, отпускало. Даже головная боль прошла, а в теле появилась приятная расслабленность. Вторая кружка опустела чуть быстрее, чем первая. Чон кинул на стойку пару купюр, коротко поблагодарил бармена и вышел обратно в ночь. Воздух снаружи казался ощутимо холоднее. Он снова закурил, шагая по тротуару в сторону дома. В ушах немного шумело от выпитого. Поднявшись на свой этаж, он достал ключ, стараясь вставить его как можно тише. Замок щёлкнул, и мужчина бесшумно прошёл вглубь квартиры, скинув обувь на небольшом коврике в прихожей. Но стоило ему закрыть за собой дверь, как из коридора послышались мягкие шаги. Тэхён появился на пороге, одетый в гукову безразмерную футболку, с заспанным лицом и растрёпанными волосами. — Ты сегодня поздно, — сказал он негромко, чуть хриплым ото сна голосом. Чонгук выпрямился и посмотрел на него, будто только сейчас по-настоящему осознал, что вернулся домой. Аккуратно повесив пальто на вешалку, он подошёл ближе, обнял, притянув к себе, и поцеловал парня в макушку. Тэхён пах виноградным шампунем и чем-то тёплым, родным. От него исходило спокойствие, которого Чону в последние дни катастрофически не хватало. Всё, что было там, за дверью их съёмной квартиры — звонки, письма, цифры, задачи — исчезало в этот же момент. — Прости. На работе полнейший завал, — ответил он, не разжимая объятий. Тэ едва заметно кивнул, уткнувшись носом в его плечо. Чонгук почувствовал это движение — еле уловимое, но такое важное. Потом они вместе прошли в спальню. Ким вернулся в постель, укутавшись в одеяло с головой, а Гук направился в ванную. Он стоял под горячими струями дольше, чем нужно, просто чтобы почувствовать, как вода смывает с него весь прошедший день: город, работу, усталость. Затем накинул футболку, натянул пижамные штаны, прошёл по тёмному коридору и вернулся в комнату. Тэхён уже спал. Мужчина осторожно скользнул под одеяло, устраиваясь рядом, обнял его за талию и уткнулся носом в волосы. Всё. Можно было просто лечь вот так, рядом с любимым человеком и позволить себе не думать ни о чём. Иногда, в особые вечера, когда в квартире царила полная тишина, и Тэхён засыпал рядом, спрятав нос в изгибе его шеи, Чонгук ловил себя на мысли, что, пожалуй, так и выглядит настоящая жизнь. Простая, размеренная, где всё находится на своих местах: рядом тёплое тело, в голове — тишина, а в груди — лёгкость. … Он совсем не помнил свою мать. В памяти не сохранилось ни лица, ни голоса. Только смутные обрывки разговоров, выдернутые из чужих рассказов, и пара пожелтевших фотографий в старом альбоме, который отец когда-то сунул на самую верхнюю полку шкафа. Всё, что он знал — она умерла, когда ему было три года. Отчего именно – никто никогда толком не объяснял. Отец воспитывал его один. Бывший военный — строгий, высокий, крепкий, со взглядом, в котором редко можно было увидеть мягкость. В первое время маленький Гук тянулся к нему, как мог, стараясь соответствовать — быть собранным, сдержанным, не доставлять лишних хлопот. Тогда отец ещё держался. Иногда даже улыбался. Но потом в доме всё чаще стал появляться запах алкоголя. Сначала по пятницам, чтобы «расслабиться после тяжелой недели», потом всё чаще и чаще. Отец не становился агрессивным, не кричал, не бил. Просто выпадал из жизни, словно отгораживаясь от окружающего его мира. Садился с бутылкой в гостиной, включал телевизор и пил. Когда Чонгуку исполнилось четырнадцать, в их доме появилась женщина. Её звали Ёнхи, и первое время она казалась чем-то похожим на норму. Готовила, убирала, иногда старалась говорить с ним, как со взрослым. Он не испытывал к ней особой симпатии, но и вражды между ними не было. Они спокойно уживались рядом. Всё начало меняться где-то через два года, когда отец втянул её в своё ежедневное «расслабление». Поначалу она просто наливала себе бокал вина к ужину, потом — два. Со временем это вошло в привычку. К восемнадцати годам парень уже знал, что хочет уехать. Он поступил в университет и сразу подал заявку на общежитие. Через полгода смог снять с друзьями маленькую квартиру — тесную, но свою, без запаха перегара по утрам и постоянного напряжения в воздухе. Подрабатывал по вечерам в круглосуточном магазине, иногда брал смены по выходным. Денег хватало на еду, аренду и немного на себя. И этого было достаточно. С Тэхёном он познакомился случайно. Один из соседей по квартире позвал однокурсников на импровизированную вечеринку, чтобы отметить сдачу экзаменов и просто расслабиться. Тогда на пороге и появился Ким — в огромной серой кенгурухе, с растрёпанными тёмными волосами, пакетом еды из доставки и искрящимся взглядом. Он много шутил, очень быстро говорил и заразительно смеялся. Его присутствие заполняло комнату теплом, но при этом в нём не было ни капли навязчивости или попытки привлечь к себе внимание. Тэхён умел слушать, и, казалось, всегда чувствовал, когда стоит промолчать. В его поведении было что-то неуловимо спокойное — как будто он точно знал, что всё будет хорошо, даже если сейчас кажется иначе. Чонгук поймал себя на том, что не может перестать смотреть на него. Он тогда почти с боем выторговал у однокурсницы номер его телефона, и уже на следующий день позвал Тэ в кино. Их отношения развивались со скоростью сверхзвуковой ракеты. Они гуляли, целовались, обедали и ужинали вместе, занимались сексом при первой же удобной возможности и очень много разговаривали. Всё складывалось стремительно и естественно, будто так и должно было быть с самого начала. Жизнь явно налаживалась, подарив Чонгуку огромный стимул двигаться вперёд в лице очаровательного, а главное — любимого парня. С родителями Гук виделся редко. Навещал их раз в несколько месяцев, всё больше по необходимости, чем по желанию. С каждым визитом всё сильнее убеждаясь, что возвращаться туда нет никакого желания. В квартире было грязно и стоял тяжёлый тошнотворный запах перегара, старых стен и спёртого воздуха. Отец почти не разговаривал, перманентно находясь в пьяном угаре. Ёнхи выглядела уставшей, хоть и старалась при нём улыбаться. Но Чонгук и так всё прекрасно понимал. Однажды, уже после окончания университета, он шёл по торговому центру в поисках подарка для Тэ на их третью годовщину отношений. Чон остановился, проверяя что-то в телефоне, когда его окликнула соседка с первого этажа — тётушка Минджон, болтливая и всегда в курсе событий. Она крепко обняла его и сказала: — О, Чонгук~а, а ты чего не приезжаешь к своим? Давненько я тебя не видела. — Простите, тётушка, — парень вежливо поклонился, — работаю, вот. Времени совсем ни на что не хватает. — Да как же ты? Ну а малышку-то хоть видел? — Какую… малышку? — Как это — какую? — Женщина удивлённо посмотрела ему в глаза. — Ёнхи же дочку родила месяц назад. Ты разве не знал? Он замер, но ничего не ответил, только кивнул. Домой шёл в тишине, даже наушники не стал доставать. Новость была весьма неожиданной. Значит, у него теперь есть сестра? А от отца ни звонка, ни сообщения. Ни слова о новой жизни, появившейся где-то там, в квартире его детства. В тот вечер Чонгук долго смотрел в потолок и думал, ехать или нет. Через пару дней всё же решился. Девочку назвали Химарин. Такая маленькая крошка с тёмными глазами и пухлыми щёчками. Она спала, когда он впервые её увидел. Ёнхи была измученной, но не пьяной. По крайней мере, пока. Отец тоже держался, нежно укачивая на руках крохотный свёрток. Чонгук начал приезжать время от времени. Привозил кое-какие продукты, смеси, подгузники, одежду. Но денег старался не оставлять, потому что знал, на что они уйдут. Отец умер через год — печень не выдержала. Врачи сказали, что всё произошло быстро: он просто уснул и больше не проснулся. Без боли, без борьбы, будто тело решило всё за него, не дав ничего понять. На похоронах Чонгук был с Тэ. Он не плакал. Стоял молча, глядя на опускающийся в землю гроб, и чувствовал что-то вроде… не свободы, нет, скорее… облегчения? После церемонии Ёнхи подошла к нему, заплаканная, с опущенной головой. Сказала, что ей нужно немного отдохнуть, справиться с горем, и спросила: не мог бы он забрать малышку на пару дней к себе. Чонгук согласился. Не из жалости к мачехе, а скорее из-за страха за сестру. Чёрт его знает, куда она могла потащить ребёнка, имея такой, по её мнению, уважительный повод выпить. Но эти «пару дней» растянулись на неделю. Пришлось взять больничный. Тэхён приезжал по вечерам, сидел с девочкой и кормил её кашей, пока Чонгук пытался хоть немного выспаться. Они не жаловались. Делали, что могли. Ёнхи всё это время не отвечала на звонки. Когда Чонгук всё же её нашёл — оказалось, она пила всё это время в каком-то притоне, больше похожем на свалку. Парень не кричал. Только сказал спокойно, что вызовет опеку и выставит её из квартиры, если она не возьмётся за ум. Та кивала, плакала, клялась, что такое больше не повторится. Даже согласилась подшиться и лечь в больницу. Но её хватило ненадолго. Через пару месяцев женщина сорвалась. Теперь Гук прекрасно понимал, что всё так и будет повторяться по кругу. Поэтому, когда было нужно — он приезжал. Привозил продукты, отправлял Ёнхи в больницу и забирал Химарин к себе. Парень не жаловался. Просто делал, что мог. Марин росла тихой, хрупкой, будто бы слишком лёгкой для этого мира. Родившись преждевременно и с небольшим весом, она с самого начала вызывала у врачей сочувствующие взгляды и длинные списки назначений. Позже, уже когда девочка начала подрастать, выяснилось, что она с трудом осваивает то, что для других детей казалось простым. Она пошла почти в полтора года, часто падала и пугалась собственного тела, которое словно не слушалось её. Речь тоже была плохая, бессвязная, состоящая всего из пары простых слов, жестов и звуков. Однажды Чонгук отвёз её в детскую клинику. Малышку там долго обследовали, задавали много вопросов и просили рассказать о её распорядке дня. Потом выдали бумагу с длинным названием диагноза, в котором он понял лишь половину слов. Назначили лечение. Ничего критического, но и хорошего тоже ничего. Одно было ясно: всё это последствия беременности, сопровождавшейся алкогольной интоксикацией. Чонгук был в ярости. Вернувшись в квартиру мачехи, он отвёл сестрёнку в комнату и включил ей мультики на телефоне, а сам заперся с Ёнхи на кухне. Гук практически орал ей в лицо, зажав хрупкое тело в углу возле мойки. — Я тебя, суку, придушу когда-нибудь! — Он в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки, стараясь контролировать себя. Ещё ни разу за свои двадцать шесть лет он не был в таком бешенстве. Всегда спокойный и привыкший решать любые проблемы разговорами, Чон буквально сдерживал себя, чтобы не влепить нерадивой мамаше хорошую оплеуху. Никогда в жизни ему не хотелось так сильно кого-то ударить, как Ёнхи сейчас. — Значит так. У тебя всего два пути: либо ты ложишься в рехаб, проходишь полный курс лечения и возвращаешься оттуда человеком, а не мразью, коей ты сейчас и являешься, либо ты прямо сейчас съёбываешься нахуй из этой квартиры и навсегда забываешь, что у тебя когда-то вообще был дом и ребёнок! Выбирай. — Рехаб! — Воскликнула женщина, захлёбываясь рыданиями. — Я… я выбираю… лечиться, Чонгук~и… — Хорошо, — Чонгук отошёл от неё, постепенно успокаиваясь. — Я даю тебе последний шанс, нуна. — С…спасибо… — Марин я заберу, — он на секунду обернулся, стоя в дверях. — Собирай свои вещи. В клинику ты ложишься сегодня же, я уже договорился. Несмотря ни на что, Химарин росла весёлым и жизнерадостным ребенком. Когда она видела Чонгука — её лицо буквально светилось счастьем. Она бежала к нему с криком: «Оппа!» и хватала за колени, цепляясь, как маленькая обезьянка. Он подхватывал её на руки, прижимал к себе, и девочка заливисто смеялась, обняв его своими тоненькими ручками за шею. В квартире, где они жили с Тэхёном, у неё был собственный уголок — маленькая кроватка в их спальне, ящик с игрушками, несколько книг с крупными картинками и большой плюшевый медведь, которого они подарили ей на день рождения. Когда она приезжала, их квартира становилась другой — напоминала о лете, о сахарной вате, о мультиках и волшебстве. Они продолжили забирать её даже тогда, когда Ёнхи прошла лечение. Просто потому, что любили. Водили в зоопарк, в кино, на карусели. Один раз поехали в аквапарк. Тогда она визжала от восторга, сидя на руках Тэхёна, пока тот медленно погружался с ней в воду, словно пускаясь в большое приключение. Чонгук стоял рядом, снимал всё это на телефон и счастливо улыбался. Потом, уже дома, все вместе они просматривали эти видео снова и снова. Они дарили ей красивые платья, иногда споря над цветом и фасоном. Покупали канцелярские принадлежности, маленький рюкзачок с кроликами, коробку для завтраков. Всё, что, как Чонгук знал, Ёнхи вряд ли бы смогла себе позволить. Тэхён, казалось, с первого же раза нашёл с девочкой общий язык. У него это получилось как-то особенно легко. Он часто танцевал с ней в гостиной, ставил на колонке детские песенки, и, когда Марин громко смеялась, кружась на месте, подхватывал её на руки и притворно заваливался на диван, делая вид, что смертельно устал, и ноги его больше не слушаются. Чонгук в такие моменты вновь хватался за телефон и включал запись. Он ловил кадры, которые позже пересматривал в одиночестве, особенно в тяжёлые дни. Он никогда не думал, что сможет вот так взять и впустить кого-то в свою жизнь настолько глубоко. Не только Тэ, но и эту кроху, которая однажды просто появилась — чужая, неожиданная, а теперь как будто без неё ничего уже не имело смысла. Иногда он задумывался, что дальше. Как долго они продержатся в таком ритме? На сколько ещё у него хватит сил и терпения? Но каждый раз, когда рядом звучал её звонкий голос, когда она скакала по квартире в новом розовом платье или прижималась к его боку с книжкой, прося почитать вслух, он понимал, что сделает всё от него зависящее ради счастья этого маленького человечка. … В какой-то момент его жизнь стала походить на замкнутый круг. Утро — офис, вечер — всё тот же офис, только с другими цифрами на часах. Работа постепенно переставала быть работой и становилась чем-то вязким, как трясина в болоте, из которой не вырваться. Их фирма переживала не лучшие времена — проекты тормозились, отчёты копились, клиенты разрывали с ними контракты, а сотрудники увольнялись. Спасением для него был только Тэхён. Его улыбка, невесомые поцелуи в щеку и нежное «с добрым утром» с запахом кофе и ванили заставляли Чона вставать с постели и верить, что всё обязательно наладится. Но и с ним они начали видеться всё реже. Больше по утрам, когда на бегу жевали тосты и собирали ланчбоксы в сумки. Иногда, всё же, им удавалось урвать пару ленивых минут, чтобы просто полежать рядом, в объятиях друг друга, и долго вкусно целоваться. Такие моменты всегда казались Чонгуку особенно важными, потому что в них хотелось остаться надолго и ни о чем больше не думать. Однажды Тэ заговорил с ним о смене работы. Ненавязчиво, без нажима, просто между делом, когда они вместе мыли посуду после ужина. — Ты ведь мог бы найти что-то получше. Чонгук~а, мне больно смотреть на то, как ты изводишь себя. Чонгук на это только отмахнулся. Он не из тех, кто бросает что-то, не доведя дело до конца. Особенно сейчас, когда компания еле держится на плаву. Уйти означало бы предать всех тех, кто ещё остался. Периодически они начали ссориться. Не ругались по-настоящему. Просто спорили. В голосе Тэ все чаще появлялось лёгкое раздражение, а в ответах Чонгука — сухость. Но громких ссор так и не случалось. Они по-прежнему засыпали вместе. Он прижимался к Тэхёну в темноте, ловя его размеренное дыхание, будто это могло унять волнение внутри. И чаще всего это действительно помогало. По крайней мере — до утра. С Марин тоже стало сложнее. Работы было слишком много. Поэтому, забирать девочку к себе так же часто, как раньше, они больше не могли — иногда получалось только на выходные, иногда и вовсе через раз. Случалось, что Тэхён ездил к ней один. Оставлял пакеты с продуктами Ёнхи и забирал малышку на пару часов. Она радовалась ему, бросалась в объятия и долго-долго что-то рассказывала, перескакивая с темы на тему. Чонгук знал, что это неправильно. Знал и то, что устал. От всего сразу: от постоянной нехватки сна, от давления на работе, от чувства вины за то, что отдаляется и от Тэ, и от сестры. Иногда он просыпался ночью и долго смотрел в потолок. Или сидел на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Мысли в голове были спутанными, как клубок проводов — вроде бы каждый шёл куда-то, но вместе они не вели ни к чему. Выход он нашёл странный, но работающий. Походы в бар. Раз в месяц, не больше. После работы он просто сворачивал на пару улиц в сторону, заходил в знакомое место со скромным интерьером, заказывал пиво или что-то покрепче и просто сидел. Иногда один, иногда перекидывался парой слов с барменом или с кем-то из посетителей. Слушал музыку, смотрел в телевизор над стойкой, где крутили повторы старых футбольных матчей. И отдыхал. Просто отпускал себя, без ощущения, что от него чего-то ждут. Это было не побегом, скорее — тайным способом снова почувствовать себя собой. Потом он возвращался домой. На цыпочках заходил в квартиру, старался не шуметь, тихо закрывал за собой дверь. Иногда Тэ уже спал, иногда дожидался его, сонно появляясь в коридоре, молча обнимал за плечи и уводил в спальню, бережно укладывая в постель. Жизнь шла. Вроде бы та же, но с крохотными трещинами, что пока ещё были незаметны для окружающих. Но Чонгук в глубине души ощущал их. Словно дом, который пока стоит, но фундамент у него медленно, но уверенно проседает. … Казалось, всё наконец-то начало становиться на свои места. Работа стабилизировалась, проекты пошли в гору, а руководство, по достоинству оценив его упорство и преданность своему делу, предложило Чонгуку повышение. Это было неожиданно, но приятно. Ответственности стало больше, работы — тем более, но и зарплата выросла, и, главное, он чувствовал, что это всё не зря. В отдел пришли новые сотрудники — молодые, активные, с шутками и лёгким отношением ко всему. Чонгук даже удивился, насколько быстро нашёл с ними общий язык. Они вместе ходили на обеды, смеялись в курилке, обсуждали футбольные матчи и идиотские мемы. Иногда они оставались на работе подольше, чтобы доделать отчеты, а потом вместе шли в бар. — Ты можешь себе это позволить, — говорил кто-то из новых друзей. — Ты же так пашешь! Всем нам иногда нужно чуть-чуть расслабиться. — И заказывал очередную порцию спиртного. И Гук позволял. Сначала это были только пятничные встречи, потом они начали собираться и в середине недели. Домой он возвращался чуть позже обычного, но Тэхён не жаловался. Только смотрел на него чуть пристальнее. А потом в один из вечеров тихо сказал: — Мы с тобой почти не бываем вместе. Ты всё время с ними. — Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Чонгук, обнимая его поперёк спины. — Я люблю тебя, и ты для меня важнее всех. Это просто… ну, компания. Что-то вроде тимбилдинга, для поддержания дружеской атмосферы в коллективе. Ты ведь понимаешь? Тэхён кивнул, но взгляд у него остался каким-то потухшим. А Чон решил этого не замечать. Он не хотел конфликта. И не хотел, чтобы его обвиняли в том, что он позволяет себе немного расслабиться. После всего, что он пережил, разве он не заслужил хотя бы капельку отдыха? Выходные тоже начали заполняться чужими приглашениями. Бейсбольные матчи, обычные посиделки, чьи-то дни рождения, на которые, к слову, он всегда старался брать с собой Тэ. Тот иногда соглашался, но чаще отказывался, ссылаясь на какие-нибудь важные дела. Его друзья были шумными, настойчивыми, и, в отличие от Тэхёна, не требовали ничего взамен. Не обижались, если он уходил, не задавали лишних вопросов. Они просто пили, смеялись, иногда пинали мяч на стадионе местного университета, слушали музыку на чужой кухне и называли это отдыхом. Как-то незаметно для самого себя Чонгук втянулся. Он и правда чувствовал, что выдыхается меньше, хотя всё чаще ловил себя на том, что возвращается домой с лёгким чувством вины. А потом случилась та ночь. Он вернулся почти под утро, шатаясь и спотыкаясь, словно стоял на палубе корабля в шторм. Проще говоря: Гук был в стельку. Куртка надета на левую сторону, глаза мутные, речи — никакой. От него за метр несло сигаретами, перегаром и чем-то цветочным, терпким. Тэхён сразу уловил этот запах. Женские духи. А ещё — след от розовой помады на щеке. Чонгук едва стоял, хватался за стены, чтобы не упасть, что-то бессвязно бормоча. Тэхён подхватил его, помог снять обувь, стащил с него куртку, раздел и уложил под одеяло. Потом долго сидел рядом, глядя в стену. Он не сомкнул глаз до самого утра. В груди ныло — странным, чужим, колким. Чонгук раньше не позволял себе подобного. Ни разу. Он не был безответственным. Он не был… таким. И всё же сейчас он лежал перед ним, полностью потерявший контроль, с чужим запахом на одежде и со следом чужого поцелуя на коже. Тэхён почти не шевелился, только в какой-то момент прижал подушку к лицу и тихо зарыдал. Утром Чонгуку было очень плохо. Его дважды вырвало, он с трудом встал на ноги, руки тряслись, а голова раскалывалась. Он даже не помнил, как добрался домой. Только смутные куски — громкая музыка, чьи-то руки, чей-то смех, обжигающий алкоголь на языке и сигарета, которая еле держалась между пальцами. Когда он вышел на кухню, Тэхён уже ждал его с миской горячего постного бульона. — Что вчера было? — спросил он тихо. Гук сел напротив и замер, пытаясь вспомнить хоть что-то конкретное. — Я не помню… Мы пошли в бар, выпили немного… потом кто-то предложил поехать в Стриптиз-клуб… Дальше — провал… — Ты весь пропах женскими духами и у тебя след от помады на щеке, — он ткнул пальцем в собственную щеку, прикрыв опухшие глаза. — Что? — Чонгук встрепенулся и потёр ладонью лицо. — Это, наверное, танцовщица… Тэ, клянусь!.. Я ни с кем не был… я бы никогда… Тэ… Тэхён, наконец, открыл глаза и громко вздохнул. — Успокойся. Я тебе верю, — всё так же тихо сказал он. — Но, Чонгук, я не могу так. Ты понимаешь? Это не ты. Это уже не ты. Я… просто прошу. Больше так не делай. Пожалуйста. Ты делаешь мне больно. Прошу тебя… ограничь общение с этими людьми… Чонгук часто-часто закивал. Где-то внутри него что-то с силой сжалось. Стыд и злость накрыли лавиной, заставив чувствовать себя полным ничтожеством. Он не мог вынести того, как дрожит голос Тэ. Чонгук поклялся, что такого больше не повторится. А потом обнял его, уткнулся в плечо, повторяя снова и снова, что всё исправит. Но когда ночью они легли спать, Тэхён впервые не позволил ему себя обнять. — От тебя всё ещё пахнет, — сказал он и отвернулся к стене. Чонгук долго лежал, уставившись в потолок, и впервые за долгое время не чувствовал себя дома. Будто оказался в квартире, которую знал наизусть, но где всё стало чужим. Где даже руки Тэхёна, всегда тёплые и надёжные, теперь были вне досягаемости. После той ночи многое вроде бы стало на свои места. Или, по крайней мере, Чону так казалось. Он почти перестал встречаться с друзьями вне работы. На выходных снова стал чаще бывать дома, смотреть с Тэхёном сериалы и готовить что-то простое вместе. Чаще стали забирать Марин. Они отвозили её в детский центр, где были мягкие батуты, бассейн с шариками и высокие горки. Или просто гуляли в парке, покупали сладкую вату и завтракали блинами. С Тэхёном всё тоже, вроде бы, немного наладилось. Они уже снова спали в обнимку. Тэ больше не отворачивался. Правда, внутри всё равно что-то изменилось — это было незаметно сразу, но проявлялось в мелочах. Иногда он становился тише. Иногда, вместо того, чтобы спорить, просто молчал. А однажды сказал, глядя в окно: — Знаешь, иногда мне кажется, что я не на своём месте. Чонгук тогда ничего не ответил. Потому что боялся поднимать эту тему. Он не хотел уточнять, где именно Тэ чувствует себя не на своём месте — в их отношениях или в целом, в жизни? Поэтому он просто подошёл ближе и обнял его сзади, зарывшись носом в макушку, так привычно пахнущую виноградом. … Прошло несколько месяцев. К концу рабочего дня у Чонгука начала гудеть голова. Он уже собирался выключить компьютер и ехать домой, когда зазвонил телефон. — Алло… Чонгук? Это я! Узнал? Ты… ты не занят, милый? Он уже встал из-за стола, зажав телефон плечом, и собирал бумаги. — Здравствуйте, тётушка Минджон. Конечно, узнал. Что-то случилось? В трубке послышался громкий всхлип, а за ним резкий нервный выдох. — Господи, Чонгук… это кошмар. Ты… ты не поверишь, что произошло. Мальчик мой… Я не знаю, с чего начать… Он замер. — Что-то с Марин? — Ох, милый… — Старушка вновь всхлипнула. — Твою… эту, Ёнхи… сегодня нашли мёртвой… — Подождите. Что значит «нашли»? Когда? — Сегодня! Я с утра выходила мусор выбросить, а там полиция, скорая… Женщина одна из соседнего дома шла мимо и увидела… Она... она лежала там. Вся посинела уже. Я сначала не поверила, думала, это какая-то бомжиха, а потом узнала — это ж она… Мачеха твоя, ну, Ёнхи… У Чонгука зазвенело в ушах. — Где Марин? — Дома была. Одна. Дура эта снова запила же… Инсульт, говорят. Господи, боже… — Где Марин?! — В детской городской больнице… Увезли её… Он отключился, даже не попрощавшись. Схватил куртку и понёсся к выходу. Чонгук не помнит, как добрался до больницы. На четвёртом этаже, в палате под номером четыреста восемь на кровати сидела Марин. Крошечная, худая, в серой больничной пижамке. Бледная до прозрачности. Малышка забилась в угол и смотрела в одну точку, сжавшись дрожащим комочком. Медсестра рядом гладила её по спине и что-то тихо говорила ей. Когда Чонгук вошёл, девочка не сразу среагировала. Только когда он начал подходить ближе, она медленно повернула голову в его сторону. Потом мгновенно сорвалась с кровати и побежала к нему. Гук подхватил её на руки, и малышка сразу прижалась к его груди, крепко вцепившись в рубашку, будто боялась снова остаться одна. Он поцеловал её в лоб, сел на край койки и прижал к себе, поглаживая по вздрагивающим плечам. — Всё хорошо, зайка. Я здесь. Всё хорошо… Позже он, наконец, узнал, что произошло. Ёнхи опять запила. Правда, уже не так, как раньше. Тихо, скрытно. Чтобы только никто не узнал и не донёс об этом Чонгуку. Она, уложив Химарин спать, в очередной раз ушла вечером за гаражи, находящиеся неподалёку от их дома. Оказывается, она нашла там себе каких-то новых приятелей, которые даже крыши собственной над головой не имели. Они пили, пока в какой-то момент женщина не упала навзничь и перестала подавать признаки жизни. Местные алкаши, испугавшись, что их могут привлечь к ответственности, оставили её лежать на холодной земле, а сами убежали прочь. Инсульт — не самый тяжёлый, но в её состоянии, с её печенью и сосудами — моментально критичный. Организм не выдержал. А потом — гипотермия, обезвоживание, смерть. Ёнхи ещё несколько часов была жива, без возможности пошевелиться и позвать на помощь. Её остывшее тело пролежало у гаражей несколько суток. Её даже никто не искал. Когда женщину всё-таки обнаружили, соседи сообщили полиции, что у неё дома, возможно, заперт ребёнок. Те вызвали спасателей, которые и вскрыли дверь квартиры. Марин была дома одна трое суток. Выжила чудом. Обезвоживание, слабость, стресс. Малышка уже даже не плакала. Просто тихо лежала на стареньком диване, почти без движения. Но физически она была жива. А вот что стало с её психикой, ещё предстояло узнать. Чонгук сидел, держа девочку за руку, и чувствовал, как внутри него что-то трескается. Той ночью он не собирался возвращаться домой. Только позвонил Тэхёну, чтобы предупредить: — Малыш, я останусь в больнице. — Конечно! Гук~и, как… как она? — Не разговаривает. Только держится за меня и плачет. Я… Я не могу её оставить, Тэ… — Всё хорошо, милый, — голос Тэхёна дрогнул. — Как только разрешат — сразу вези её домой. Мы со всем справимся. Я люблю тебя. Чонгук даже позволил себе улыбнуться. Он ответил «я тебя тоже» и отключился, вернувшись к сестре. На следующий день в больницу пришла женщина из органов опеки. Представилась как инспектор Ли Минчжу и даже показала удостоверение. На вид ей было около сорока. Строгая, собранная, в классическом сером костюме. В руках — папка с бумагами и планшет. Чонгук встретил её настороженно. Он как раз сидел у кровати Марин, держал её за ладошку, пока та тихонечко рисовала фломастером в альбоме. Девочка всё ещё не разговаривала, но рядом с ним уже не выглядела такой мёртвой внутри. — Господин Чон, — обратилась женщина, войдя в палату, — мне нужно с вами поговорить. С глазу на глаз. Он кивнул. Поднялся, аккуратно освободив ручку малышки, но та даже не посмотрела ему вслед, и вышел за инспектором. — Я бы хотел забрать её, — сразу сказал Чонгук. — Как только её выпишут. Она моя родная сестра. Я же имею на это право? Минчжу слушала его, не перебивая. Потом открыла папку и стала в ней что-то искать. — Я понимаю, Чонгук~ши. Но, к сожалению, не всё так просто. Согласно нашим данным, вы не являетесь родственником девочки. По документам, она не была записана на вашего отца. А значит, у вас нет юридического основания на опеку. Он чуть отшатнулся, как от пощёчины. — Но… я же… я её брат. — Биологически — возможно, — мягко, почти сочувственно сказала она. — Но юридически — нет. Ни одного документа, ни одной записи, ни в одном из свидетельств. — Я могу сдать тест. Подтвердить родство. — Это другой вопрос. Но этот процесс займёт время. А пока, после выписки девочка будет временно помещена в социальный центр приютного типа. Там с ней будут работать психологи и врачи. Мы не можем просто отдать её вам, как бы и вам и нам этого ни хотелось. Простите. — Но она не сможет там! Она… она уже и так столько пережила. Она боится оставаться одна, а вы хотите её снова куда-то запихнуть, к чужим людям?! Минчжу медленно вздохнула. — Мне жаль. Я правда понимаю, как вы переживаете. Но у нас есть протокол. Мы не можем рисковать. Пока вы не предоставите подтверждение родства, она будет находиться под государственной опекой. В тот вечер Чонгук напился. В стельку. Начал с бутылки пива, потом ещё одной, потом виски. Он сидел на полу в гостиной, облокотившись на диван, и смотрел в пустоту. Пепельница на столе была переполнена. Когда домой вернулся Тэхён, он сразу всё понял. Вошёл и застыл. Потом подошёл, выдернул из рук Чонгука бутылку и с грохотом поставил на стол. — Ты с ума сошел?! — его голос задрожал. — Нет, ты, блять, серьёзно сейчас?! Вот ТАК ты собираешься забирать Марин? Пить до потери сознания? Валяться на полу, как… как ничтожество?! Чонгук даже не повернулся. — Я не ничтожество, — вяло отозвался он, еле ворочая языком. — Правда? А кто тогда?! — Тэ уже кричал. — Вместо того, чтобы взять себя в руки и начать хоть что-то делать, ты решил просто забухать? Я не узнаю тебя, Чонгук! С каких пор ты стал искать утешение на дне бутылки? — Да что ты вообще понимаешь?! — резко рявкнул Гук. — Это МОЯ сестра. МОЯ девочка! А мне говорят, что я ей никто по каким-то там сраным бумажкам! — Так борись за неё, а не бухай, как последняя свинья! Мне на тебя смотреть даже противно в таком состоянии! — Тогда отъебись от меня! — Заорал Чонгук и попытался встать, но потерял равновесие, завалившись на бок. Тишина повисла резко, будто после выстрела. Чонгук тяжело дышал. Лицо Тэ побелело, губы дрогнули, но он больше ничего не сказал. Только отвернулся и ушёл в ванную, громко хлопнув дверью. С тех пор их отношения стали прохладнее. Они больше не смеялись за ужином. Не прикасались просто так. Не просыпались в обнимку. Всё стало… будто чужим. Марин оставалась в больнице ещё две недели. За это время они оба успели навестить её несколько раз. Приносили фрукты, раскраски, книги. Иногда просто сидели рядом, держали её за руку. Она всё ещё не говорила. Но когда они приходили к ней, девочка позволяла себе слабо улыбаться. … Чонгук нанял адвоката и начал собирать документы. Сначала нужно было добиться установления отцовства, потом — через суд — доказать своё право на опеку. Он снова почти не бывал дома. Работал. Искал документы. Ездил к юристам. Звонил в архивы. Писал запросы. Всё ради того, чтобы её вернуть. Когда Химарин выписали, её перевели в социальный центр для детей, оставшихся без попечения родителей. Серая бетонная коробка на окраине города. Внутри — аккуратно, но холодно. Воспитатели вежливые, но уставшие. Дети — чужие. Девочка снова замкнулась. Но Чонгук продолжал приезжать каждые выходные. Привозил игрушки, сладости, одежду. Читал ей сказки, заплетал косички, кормил супом из столовой. Тэхён тоже приезжал. С ним Марин немного больше смеялась. Но уже иначе. Осторожно. Как будто боясь снова привязаться. А потом всё рухнуло. Однажды заведующая центра, строгая на вид женщина, пригласила его в кабинет. — Господин Чон. К сожалению, у нас плохие новости. У вашей сестры нашлась тётка. Родная сестра её матери. Она живёт в Каныне. — Где?! — выдохнул он. — Канын. Город в провинции Канвондо. Женщина уже связалась с нами. Она предоставила документы, подтверждающие её родство с девочкой. По закону она имеет полное право забрать ребёнка себе. — Нет. Нет. Этого не может быть… — у мужчины пробежал мороз по коже. — Мы не можем отказать, — осторожно сказала она. — И ещё… госпожа Мин запретила проводить тест ДНК. Также, она запретила посещения для посторонних лиц. В том числе — вас. — Что?.. — Гук побелел. — Что значит «запретила»? — Простите. Но теперь, пока девочка не будет передана под её опеку, все контакты ограничены. — Дайте мне её номер. Я сам с ней поговорю и всё объясню. — Я не имею права разглашать эту информацию. Чонгук почти взвыл. Дома он метался, как зверь в клетке. Бросал подушки, стучал по стенам, сорвал занавеску, отшвырнул стул. Тэхён пытался его успокоить. Обнимал, говорил, что они обязательно что-то придумают. Что нельзя сдаваться. Что, может, ещё можно через суд… Но Чон не слушал. Он кричал, плакал, выл, разбивая костяшки о стену. А потом — снова ушёл. Когда он буквально вполз в квартиру под утро, вдрызг пьяный и в порванной куртке, Тэхён ему ничего не сказал. Не ругался. Не закатывал сцен. Не хлопал дверьми. Он просто стоял в коридоре, у стены, босиком, с засохшими дорожкам слёз на щеках и в футболке, которую ему когда-то подарил сам Чонгук. Ким лишь смотрел на него таким взглядом, в котором больше не было ни упрёка, ни страха, ни надежды. Лишь… пустота. Тэхён понимал: сейчас Чонгук сломан. Он переживает. Горюет. Растворяется в боли, которую не может вынести. И потому решил немного отступить. Дать ему время прийти в себя и самому осознать, что он творит. Отступить, чтобы не задохнуться вместе с ним. Следующие дни они всё ещё ездили в центр. Передавали через персонал передачки. Но увидеть Марин им больше не позволяли. Ни разу. Даже издалека. Они стояли за забором и надеялись, что она выйдет на улицу. Хотя бы раз. Хоть на минуту. Но девочка так и не появилась. И никто не сказал, почему. Чонгук пытался бороться. Первое время звонил адвокату. Ездил в архив, доставал документы, писал запросы, тратил деньги, силы, нервы. Но всё чаще в ответ звучало: «Извините, в этом случае у нас связаны руки». И постепенно он начал сдаваться. Погрузился с головой в работу. Пахал с утра до ночи. Брал дополнительные задачи, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать. А потом снова стали появляться друзья и заманчивое предложения расслабиться после тяжёлого дня. Он сначала отнекивался. А потом плюнул на всё и сорвался. Снова стал приходить ночью. И снова — пьяный. Тэхён сначала молчал. Закрывался в спальне. Утром просто вставал, варил себе кофе и уходил на работу. Даже не спрашивал, где Чонгук был, чтобы не устраивать новый скандал. Не прикасался к нему. Не пытался вернуть то, что уже начинало рассыпаться. Но однажды не выдержал. Чонгук вернулся только к полудню. Как обычно, пьяный в сопли. От него несло перегаром, сигаретами и… снова женскими духами. Но ни засосов, ни следов от помады на этот раз на мужчине не было. Тэхён больше не мог этого вынести. Он подошёл к нему, с трясущимися руками, с глазами полными слёз и затаившейся на дне болью. — Где ты был?! — закричал он. — От тебя разит чужими духами! — Тэ, отвали, — глухо бросил Чонгук, даже не поднимая взгляда. — Ты обещал. Обещал, что это больше не повторится! Ты клялся, Чонгук! Ты говорил, что… — Ничего я тебе не обещал! Иди спать… — Какое, к чёрту, спать? День на дворе! Я и так уже давно нормально не сплю, с тех пор, как Марин забрали, с тех пор, как ты начал исчезать! С тех пор, как ты превратился в это… — Во что — в «это»? — В пьяное чудовище! — Выплюнул Ким. — В чужого человека. В тень того, кого я любил. — Тогда иди нахуй, раз тебе что-то не нравится! — Гук яростно сверкнул глазами и отпихнул его от себя, пытаясь пройти в комнату. Тэхён замер. — Что? — Катись к чёрту, говорю. На все четыре стороны. Ты мне не нянька. Заебал уже сцены закатывать! Хватит меня душить. Что-то не устраивает? Дверь вон там! — Он махнул рукой в сторону коридора. — Всё, пошёл нахуй! На мгновение повисла тишина, а затем раздался звонкий, почти оглушающий звук пощёчины. Тэхён бил наотмашь, вложив в этот удар всю свою силу. Слёзы текли по его лицу, но он даже не дёрнулся. Только руки всё ещё дрожали. Чонгук, не ожидавший такого напора, пошатнулся, потерял равновесие и упал прямо на пол, растянувшись звездой на плитке. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — прохрипел Тэ. — Я был рядом. Всегда. Даже когда ты был сломлен. Когда приползал домой грязный и вонючий, после очередной пьянки. Я держал тебя за руку, Чонгук. А ты сейчас просто… ты ведёшь себя как твой отец! Он не договорил. Просто не смог больше стоять там и смотреть на то, как всё явственнее опускается на дно человек, которому он готов был отдать всего себя. Тэхён развернулся и ушёл на кухню. Чонгук же кое-как дополз до кровати. Разделся только наполовину и рухнул, как пыльный мешок. Всё тело болело. Голова гудела, а сердце будто сжималось и разжималось от чего-то тошнотворного. Когда он проснулся, почти к вечеру, квартира была пуста. Совсем. Ни Тэхёна. Ни его вещей. Ни зубной щётки. Ни его любимых духов на комоде. Ни складного стакана на раковине. Ни книги на подоконнике. Тишина была оглушающей. Чонгук сначала не поверил. Обошёл комнаты. Открыл шкаф. Проверил полки. Но всё было по-настоящему пусто. Как будто его жизнь стёрли ластиком. Он начал звонить, писал в мессенджеры, оставлял комментарии в инстаграме под их общими фото. Просил. Умолял. Извинялся. Обещал. Плакал в голосовые. Но в ответ — тишина. Тэхён молчал первые три дня. А потом прислал одно короткое сообщение:

«Я так больше не могу.

Мне нужно время.»

Чонгук смотрел на эти слова, как на приговор, и не знал, куда себя деть. Он понимал, что это не просто «пауза». Это точка, после которой ничего не станет прежним. Тэхён ушёл от него. В ту ночь он не пил. Не смог. Просто сидел в кухне, смотрел в окно и чувствовал, как пустота внутри него разрастается, как чернильное пятно. Марин — забрали. Тэхён — ушёл. Жизнь остановилась. Он остался один. И впервые за долгое время он по-настоящему понял, что это значит. А потом Чонгук снова сорвался. Он не сразу это понял. Всё казалось туманным, размытым, будто находишься под водой и слышишь гул далёких голосов. Он просто встал однажды утром, посмотрел в зеркало, где отражалось чужое лицо с опухшими глазами, и вместо того, чтобы надеть рабочий костюм, он набрал номер начальника и сказал: — Я беру больничный. С этого всё и началось. Чонгук пил, не зная меры. Иногда он отключался, а когда просыпался, даже не мог понять, какой сейчас день. Пил, потому что не мог иначе. Потому что было больно. Потому что внутри него зияла пустота — глубокая, чёрная, невыносимая. Марин ушла. Тэхён ушёл. Всё, что держало его на плаву — исчезло. Он заказывал доставку еды раз в день. И то, если не забывал. Иногда просыпался посреди ночи в холодном поту и не мог понять, где находится. Дом покрылся грязью, в раковине стояла гора тарелок с засохшими остатками лапши и риса. Воздух стал тяжёлым, затхлым, будто сама квартира начала гнить вместе с ним. Изредка он выходил на улицу, брал такси и ехал в бар или клуб. Он пил в одиночестве, в самых тёмных углах, с опущенной головой. Когда к нему подходили женщины, флиртуя или просто интересуясь, не скучает ли он, Гук только качал головой: — Извините… Я женат. Он не знал, зачем говорил это. Возможно, хотел удержать внутри хотя бы остаток образа прежнего себя. Того, кто был любим. Того, кто сам умел любить. Дни стали одинаковыми. Без лиц, без смысла, без времени. Он просыпался, руки дрожали, сердце стучало где-то в горле. И он тянулся к бутылке, как к спасательному кругу. Лишь на короткое мгновение после пары глотков становилось легче. Потом — хуже. Намного хуже. Так прошёл почти месяц. А потом, когда начальник в очередной раз не смог до него дозвониться, то вызвал полицию. Квартира была заперта. Никто не открывал. Пришлось вызывать спасателей и вскрывать дверь. Чонгук лежал в гостиной без сознания, в луже собственной рвоты, худой до безобразия, со слипшимися непонятно от чего волосами и серой на вид кожей. Живой, но в критическом состоянии. Его увезли в больницу. Откачали. Прокапали. Три дня он провёл под наблюдением, практически не вставая. Молча смотрел в потолок, едва отвечал на вопросы. А на четвёртый день вечером к нему пришёл начальник. Сел рядом, так же молча, поставил на тумбочку пакет с домашней едой и фруктами и только тогда произнёс: — Чонгук, ты сам себя убиваешь. Я понимаю, что тебе тяжело. Правда. Но так нельзя. Это не решение проблем. — Чонгук молчал, смотря в одну точку. — Я не стану тебя увольнять. Пока что. Но с условием: ты ложишься в рехаб. Иначе — всё. Он не стал спорить. Просто тихо прошептал: — Хорошо. Так Чонгук попал в клинику. Центр реабилитации, где пахло хлоркой, лекарствами и чужими сломанными судьбами. Первое время было тяжело. Очень тяжело. Он устраивал сцены, требовал отпустить его, злился, орал на персонал, срывался на других пациентов. Ему кололи успокоительное и укладывали в постель. Иногда привязывали, если мужчина становился агрессивным. Ему снились кошмары, из-за которых он плакал во сне. Видел, как маленькая Марин бежала к нему, смеялась, кричала что-то, а потом словно растворялась в воздухе. Затем появлялось заплаканное лицо его Тэхёна. Тот всегда смотрел на него пустыми бесцветными глазами и шептал холодное «Ненавижу». Гук подрывался на постели, а после громко выл, уткнувшись лицом в подушку. Постепенно он начал осознавать. Прошел все стадии: отрицание, злость, торг, депрессию — и медленно, очень медленно — пришел к принятию. Он вошёл в терапию. Посещал групповые занятия, где другие говорили о себе, о своих историях, и впервые понял, что не один в своей боли. На индивидуальных сессиях с психологом он впервые рассказал всю правду — про мать, про смерть отца и мачехи, про Химарин, про Тэхёна, про пустоту внутри и ненависть к самому себе. Прошло почти два месяца, прежде чем он вновь стал по-настоящему трезвым — и в прямом, и в переносном смысле. И тогда, в один из вечеров, он набрал номер Тэ. Сердце билось гулко, ладони вспотели, он так надеялся услышать родной голос. Но трубка ответила: «Номер недоступен» Он набрал ещё раз. Потом ещё. Ещё. И ещё. Без результата. Тогда он написал его друзьям, с которыми они когда-то общались, гуляли, ездили на отдых. Кто-то промолчал. Кто-то написал короткое: «Отвали.» А кто-то ответил более развёрнуто и грубо, с упрёками, с мерзкой, но справедливой правдой: «Ты разрушил его. Ты уничтожил то, что у вас было. Что тебе теперь надо? Попробуешь к нему ещё хоть раз приблизиться, и я собственноручно переломаю тебе хребет!» И Чонгук прекрасно понимал, что во всём случившемся виноват только он сам. … Полгода спустя Чон вышел из клиники. Мир вокруг казался другим. Слишком ярким. Слишком громким. Он стоял на улице и впервые за долгое время вдыхал полной грудью. Сейчас у него была только одна цель — поехать к Марин. Он купил огромный пакет сладостей, фрукты, набор игрушек TinyPin, раскраски, карандаши, пижаму в виде розового зайца и даже плюшевого тигра, потому что когда-то она сказала, что хочет большого тигра, «почти как Тэхён-оппа». Гук ехал в приподнятом настроении. Ему хотелось верить, что это будет началом новой главы. Что он, пусть с опозданием, но всё же сможет что-то исправить. Но, когда он подошёл к стойке регистрации центра и попросил передать Химарин подарки, сотрудница посмотрела на него с лёгкой растерянностью. — Простите… Вы родственник? — Да. Я её сводный брат по отцу. Женщина замялась, а потом произнесла то, что выбило у него почву из-под ног: — Марин больше нет в центре. Её удочерили месяц назад. — Что значит — удочерили? Её тётка…? Та женщина? — Нет. Госпожа Мин отказалась от ребёнка. Её забрала другая семья. — Кто?! Где?! Дайте мне номер, я… я просто поговорю, я не… — Простите, но существует тайна усыновления. Мы не имеем права сообщать никакой информации. — Но… Я… Я был с ней с рождения! Я её брат! Как же… Сотрудница только развела руками и покачала головой. Она ничего не могла сделать в этой ситуации. Чонгук оставил пакет на посту, попросив раздать подарки другим детям, и вышел. Он даже не успел попрощаться с Марин. Не успел сказать, как сильно её любит. Мир снова рухнул. На этот раз — тихо. Без истерик. Без крика. А главное — без бутылки. Он просто поехал домой, думая о том, как сам всё сломал. Как своими руками разрушил то, что было важно. Семью. Любовь. Надежду. Он вернулся в свою пустую квартиру. Та встретила его пылью, холодом и тишиной. Всё вокруг казалось чужим. Но пить больше не хотелось. Мужчина осмотрелся вокруг и вдруг понял: он не хочет больше так жить, как бы больно ему сейчас ни было. И он решил переехать обратно в отцовскую квартиру. Та старая, да. Пыльная, захламлённая, но своя. Он сделает там ремонт. Построит себе новый дом, новую жизнь. Без алкоголя. Без саморазрушения. И может тогда, у него получится все наладить. Первым делом, Чон решил позвонить начальнику. Сказать, что готов вернуться. Тот не уволил его, предложив оформить отпуск по собственному желанию. Но понизил. — Это моё условие. Ты должен доказать, что снова способен работать. Без срывов. И Чонгук был благодарен. Он не готов был тратить силы ещё и на поиски новой работы. Да и уходить совсем не хотелось, всё-таки, Чон привык к коллективу и к собственным обязанностям. Параллельно записался к психологу, по рекомендации куратора из реабилитационного центра. Сеансы были тяжёлыми. Но нужными. Он хотя бы начал снова есть нормально и высыпаться. Чаще смотреть в зеркало и не пугаться собственного отражения. Жизнь потихоньку налаживалась. Если не считать огромной дыры в сердце, в которой навсегда остались сестра и любимый человек. … На выходных он начал ремонт в квартире отца. Срывал со стен потёртые заплесневевшие обои, выбрасывал старую мебель, перекрашивал двери и обновлял пол. Разбирал шкафы, выкидывал ненужное, что-то аккуратно складывал в коробки. Стёр пыль с книжных полок, разобрал старые бумаги и вымыл окна. Даже нашёл под завалами вещей маленькое кресло-качалку, на котором в детстве любил засыпать. Гук усмехнулся и подумал, что, может быть, со временем обтянет его заново. В ванной поменял плитку и сантехнику, перекрасил стены в гостиной и полностью разобрал балкон. Делал всё сам, без мастеров. Упрямо, даже с некой маниакальной сосредоточенностью. Он вставал утром, шёл на работу, вечером ехал туда, замешивал шпаклёвку, держа в зубах гвозди, вымерял стены уровнем. Уставал до изнеможения. Иногда, стоя на табурете, ощущал, как дрожат руки, но не сдавался. Хоть что-то он должен был сделать правильно. А по вечерам, когда садился перекусить на кухне, фоном включив какой-нибудь сериал на ноутбуке, он проверял сообщения. Но ни одного от Тэхёна. Сначала Чонгук надеялся. Каждый день открывал Какао и перечитывал их старые переписки: «Гук~и, меня взяли на работу!», «Сегодня Марин сама села на горшок!», «Люблю тебя». Но после — тишина. Он пытался звонить ещё несколько раз. Один раз даже набрал с незнакомого номера. Голос на том конце всё так же повторял: «Номер недоступен». И всё. Он начал вести дневник. Психолог посоветовал. Сначала это казалось чем-то глупым. Чонгук просто писал: «Сегодня снова устал. Ничего не хочется». Потом начал расписывать подробнее. О том, как впервые за долгое время проснулся без ощущения паники. О том, как случайно услышал в автобусе песню, под которую они когда-то танцевали с Тэхёном на кухне. О том, как проснулся среди ночи от того, что подумал, будто в соседней комнате смеётся Марин. И в этом он начал находить успокоение. Психолог однажды спросил его: — А вы когда-нибудь позволяли себе горевать? — Я и не прекращал. — Нет, вы убегали. Работа, алкоголь, ремонт — всё это бегство. А вы когда-нибудь просто сидели и горевали? Он тогда впервые заплакал в кабинете. По-настоящему. Как ребёнок, разбивший коленку, упав с велосипеда. После этого стало немного легче. Иногда даже выбирался в парк, садился на скамейку и просто наблюдал за прохожими. Однажды к нему подошла девочка — лет шести — протянула конфету и сказала, что он похож на грустного панду. Чонгук улыбнулся. Принял конфету, поблагодарил. Потом сидел с ней в руках ещё полдня. Найти сестру он больше не пытался. Знал, что это бессмысленно, и закон не будет на его стороне. Но всё равно иногда покупал раскраски, сладости и мягкие игрушки, складывал в коробку и относил в детский приют неподалёку. Просто чтобы хоть кому-то подарить маленькую, но всё же радость. И где-то глубоко внутри теплилась надежда. Та, что глубокая, как море, и такая же опасная. Но без неё — никуда. … День своего переезда в отчий дом Чонгук отметил Бенто-тортиком и большой порцией американо со льдом из местной кафешки. Трудно было узнать в этом уютном и светлом помещении ту старую, прокуренную и запущенную квартиру, в которой он когда-то вырос. Чонгук вложил в ремонт много сил, денег и времени. Каждая деталь теперь отражала его стремление к новой жизни. Он выбрал спокойные тона — светлые стены, мягкие шторы, тёплые лампы. Полностью обновил всю мебель. Ему не хотелось, чтобы хоть одна деталь напоминала ему о горьком прошлом. Постепенно он начал обживаться. Повесил полки, расставил книги. Купил красивую посуду, чтобы хоть иногда готовить дома, а не заказывать еду каждый вечер. Было немного непривычно жить одному, но впервые за долгое время в этом одиночестве не было боли. Была тишина. И какая-то ясность. Он даже оборудовал детскую. Просто на всякий случай. Если однажды, когда Марин подрастёт, она вспомнит о том, что у неё где-то есть любящий брат, и захочет его найти. Он не знал, где она сейчас, и понятия не имел, как сложится её судьба. Но если вдруг… если в какой-то момент она решит его разыскать, он хотел бы, чтобы у неё здесь было место. Настоящее. Не только в его сердце, но и в их доме. В её комнате Гук покрасил стены в нежный бежевый цвет. Купил кровать-домик с маленькой лестницей. Постелил одеяло с зайчиками и аккуратно разложил несколько мягких игрушек. В углу поставил ящик с куклами и машинками — он покупал их время от времени, не зная, что ей больше понравится. Просто хотел, чтобы что-то здесь было готово для неё. На полке стояли книжки с яркими картинками, рядом ночник в виде улыбающегося облачка. Когда Чонгук его включал, казалось, будто в комнате действительно кто-то живёт. Следующим шагом были фотографии. Он распечатал их как-то вечером, когда, выйдя с работы, случайно наткнулся на маленький, только-только открывшийся фотосалон на углу. На одной из них он держит Химарин на руках в аквапарке, на другой девочка идёт за руку с Тэхёном по парку аттракционов, в ладошке сжимая большой воздушный шар в виде головы Микки Мауса. Ещё одна — самая важная — где они втроём сидят в кабинке колеса обозрения. Марин обнимает их обоих, щека к щеке, Тэхён смеётся, прищурив глаза, а на лице Чонгука — давно забытая искренняя улыбка. Он поставил фото на тумбочку возле кровати. Были и другие. Гук даже сбился со счёта, пока их пересматривал. Те немногие фотографии отца и Ёнхи, что у него остались, мужчина тоже распечатал. Одну из них он повесил на холодильник, прикрепив её к дверце маленьким магнитиком в форме грибочка, который малышка раскрашивала сама. Это был первый день рождения Марин. Единственный кадр, где они запечатлены все впятером: его папа, Ёнхи, сама Марин, Чонгук и Тэхён. Отец в тот день был трезв. Но всё равно что-то в его облике тревожило. Под глазами залегли глубокие тени, а кожа выглядела серовато-бледной, как у человека, который давно и тяжело болеет. Казалось, он старался держаться изо всех сил ради этого короткого семейного праздника. Ёнхи сидит рядом и держит на коленях Марин в беленьком платьице, которая тянется к свечке на торте. У Чонгука напряжённая, но всё же мягкая улыбка. Тэхён чуть касается его плеча, а в его взгляде читается спокойствие и тихая радость. На этом единственном, но таком дорогом сердцу снимке, они были семьёй. Настоящей. Теперь в Чонгуке не было той злости, с которой он жил раньше. Не было паники, истерик и ненависти к себе. Он знал, что в прошлом сделал много ошибок. Но теперь он не убегал от них. Гук признал свою вину и хотел начать всё сначала. Без пьянок и бегства от реальности. Он твёрдо решил, что попытается найти Тэхёна. Не для того, чтобы вернуть, и не для того, чтобы просить снова быть вместе. Он знал, что не имеет на это права. Но хотя бы извиниться перед человеком, которого до сих пор любит, он просто обязан. Без оправданий и громких слов. Будет настоящим чудом, если Тэхён его простит. А если нет, то Чонгук примет это и не станет навязываться. Главное — знать, что он сделал всё, что мог. После этого можно будет двигаться дальше. … Вечером, когда он вернулся с работы, поел, принял душ и устроился на кухне с чашкой чая, в дверь неожиданно позвонили. Чон никого не ждал, поэтому подумал, что, может быть, это кто-то из соседей. Но за дверью стояла незнакомая девушка. Она выглядела немного растерянной и явно нервничала, но всё же мило улыбалась. — Простите, вы Чон Чонгук? — спросила незнакомка. Он кивнул. — Меня зовут Ники. Я должна передать вам вот это. Она протянула ему белый конверт. Чонгук принял письмо и хотел было спросить от кого оно, но девушка уже развернулась, пожелала ему хорошего вечера и ушла, так ничего и не объяснив. Он закрыл дверь и вернулся на кухню, положив конверт перед собой. Смотрел на него долго, не решаясь вскрыть. Вроде бы, ничего особенного — обычный плотный конверт, без марки, без имени и без каких-либо опознавательных знаков. Когда он всё же вскрыл его, пальцы дрожали. Внутри оказался небольшой лист бумаги, сложенный пополам. Чонгук развернул его и застыл. Почерк был знакомый. Узкий, с лёгким наклоном вправо. Всего одна строчка:

«Если ты всё ещё помнишь,

кто ты — приезжай»

И под ней — адрес. Чонгук вскочил. Сердце отбивало чечётку, руки тряслись, а в голове творился полный хаос. Он схватил куртку, ключи, телефон и на бегу вызвал себе такси. Дорога казалась вечностью, хотя навигатор показывал всего сорок минут. Сердце отказывалось верить. Он повторял адрес, чтобы не забыть. Читал, как молитву. Гук смотрел в окно, не замечая, что город превращается в окраину и повсюду начинают мелькать частные дома и редкие огни. Когда машина наконец остановилась, началась сильная гроза. Небо вспыхивало от молний, а гром прокатывался низко и тяжело, будто сам воздух вибрировал от звука. Дождь с шумом хлестал по крыше и стеклам. Вокруг — частный сектор: темно, тихо и почти ни одного фонаря в округе. Таксист недовольно буркнул что-то про «сраную глушь» и, развернувшись, уехал, оставив Чонгука одного под проливным дождём у шлагбаума. Дальше пришлось идти пешком. Между участками, по грязным лужам, почти не разбирая дороги. Куртка промокла мгновенно. Капюшон не спасал — волосы прилипли ко лбу, а в кроссовках хлюпала вода. Но мужчина не чувствовал ни холода, ни мокрой одежды. Ему было всё равно. Хотелось только скорее убедиться, что его действительно ждут. И вот, показался тот самый дом. Чонгук узнал его сразу. Маленький, уютный, с деревянной верандой, аркой, увитой девичьим виноградом, и белыми ставнями. Они снимали его когда-то, чтобы отпраздновать день рождения Марин. Здесь они тогда танцевали на веранде, ели арбуз прямо с ножа, а Тэ устроил фейерверк в саду. Чон помнил, как малышка визжала от восторга, пока он держал её на руках. В тот день всё казалось идеальным. Несколько минут он просто стоял перед дверью, не решаясь постучать. Было страшно, тревожно, волнительно. В груди будто жило что-то неугомонное, сжимающее сердце изнутри. Он перебирал в голове все возможные сценарии, боясь каждого. Но в какой-то момент просто закрыл глаза, глубоко вдохнул, сжал кулаки и, наконец, постучал. … В гостиной царила тишина. Телевизор тихо бубнил на фоне, но Тэхён совсем не следил за происходящим на экране. Мысли уносили его куда-то далеко, в город. Он сидел, поджав ноги, с кружкой остывшего чая в руках, и в который раз пересматривал свои решения. За окном шумел дождь — тяжёлый, летний, с тяжелыми раскатами грома. Он стучал по крыше, стёклам, листьям и разбивался о перила террасы. Было одиноко, но привычно. Неожиданно раздался стук в дверь. Тэ вздрогнул. Сначала подумал, что ему показалось, но через секунду стук повторился — короткий и нерешительный. Он медленно поставил кружку на стол и поднялся. Ладони вспотели, а по спине побежали предательские мурашки. Неужели, он решил приехать сразу?.. Сделав пару глубоких вдохов, Тэхён наконец открыл дверь и тут же замер. На крыльце, весь мокрый, грязный и трясущийся от холода, стоял на коленях Чонгук. Слезы, вперемешку с каплями дождя, стекающими с его влажных волос, катились по бледным щекам, теряясь где-то в вороте тонкой куртки. Он смотрел на Тэ с затаённой надеждой, дрожащим голосом повторяя: — Прости меня, — шептал он. — Пожалуйста, прости. Голос был хриплым, как будто он давно не говорил. Лицо серым, как у больного. Но глаза… глаза светились надеждой. И страхом. Тэхён хотел уже было броситься к нему, поднять, обнять, прижать к себе. Но в следующее мгновение услышал за спиной звонкий голос: — Оппа, кто к нам пришёл? Чонгук, увидев сестру, практически оцепенел. Несколько секунд он просто стоял, не в силах поверить в происходящее. Перед ним была Химарин. Такая живая, настоящая. Не призрак из воспоминаний, не плод его воспалённого воображения и отчаянных мечтаний, а реальная — с распущенными волосами, в пижаме с котиком и огромными глазами, полными удивления. Его сердце сжалось, а в груди будто что-то оборвалось. Он прикрыл рот рукой, и в следующую секунду из него вырвался сдавленный, болезненный вой. Слёзы, которые он сдерживал в себе столько месяцев, хлынули нескончаемым потоком. Чонгук стоял на коленях, весь промокший, дрожащий от холода и чувств, и рыдал. Без стыда, без попыток казаться сильным. Марин смотрела на него всего мгновение, а потом закричала. Громко, счастливо, по-детски искренне: — Оппа, ты приехал! Ты нас не забыл! Девочка бросилась к нему и, обхватив за шею своими тонкими ручками, прижалась щекой к его мокрой коже. Её не пугала его дрожь, не смущала промокшая одежда, потому что это же был её старший брат, которого она так долго ждала. Гук сжал её в объятиях, уткнувшись в плечо. Он гладил малышку по спине, словно боялся, что она исчезнет, как только он её отпустит. Всё внутри него будто перевернулось. Ким, застывший в дверном проёме, наконец пришёл в себя. Он быстро подошёл к ним и мягко дотронулся до плеча Чонгука: — Поднимайся. Пойдём в дом. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась дрожь. Он подхватил Марин, оторвав её от брата, поставил на пол, и мягко сказал: — Иди переоденься, хорошо? Иначе заболеешь. Оппа останется, не бойся. Марин кивнула и убежала наверх. Тэ повернулся к Чонгуку. А тот стоял, не понимая, что делать дальше. Грязный, разбитый, с заплаканным лицом и щемящим чувством тепла, которое он давно забыл. Тэ помог ему снять мокрую куртку и обувь, принёс сухую одежду, проводил до ванной и сказал спокойно, но с тёплой заботой в голосе: — Прими горячий душ, чтобы согреться. Потом поговорим. … Часы пробили полночь. Чонгук тихо прикрыл за собой дверь в комнату Марин. Девочка наконец уснула, сидя у него на руках. Он аккуратно уложил её, укрыл одеялом, подержал за руку чуть дольше, чем требовалось, и только после этого вышел. В доме было тихо. Только тёплый свет из кухни и негромкое позвякивание посуды выдавали, что кто-то ещё не спит. Мужчина прошёл по коридору босиком, мысленно подбирая слова, которые мог бы сказать, но в голове было пусто. На кухне Тэхён стоял у раковины и мыл посуду. Чонгук остановился в дверях, вглядываясь в ровный профиль, в его привычные движения, в то, как он наклоняется, как складывает посуду в сушилку. Всё это он помнил наизусть. Даже то, как Тэ иногда неосознанно закусывает нижнюю губу, когда о чем-то сосредоточенно думает. Гук подошёл ближе. Остановился за его спиной, медленно поднял руки и несмело опустил их на его талию. Тэхён замер от неожиданности, но почти сразу же расслабился. Чонгук осторожно обнял его и спрятал лицо в изгиб чужой шеи. От Тэхёна всё ещё пахло виноградом и любимым парфюмом. Тем самым, который всегда действовал на него как якорь, возвращая туда, где было безопасно. Чон молчал, не просил прощения, не оправдывался. Он просто был рядом. А потом тихо сказал: — Я люблю тебя. … Эта ночь для них обоих выдалась насыщенной эмоциями. Домыв посуду, Тэ аккуратно высвободился из тёплых объятий и повёл Чонгука в свою спальню. Там, в мягком полумраке, они долго разговаривали. Говорили всё то, что долгое время копили в себе. Плакали, иногда просто молча сидели рядом, не в силах произнести ни слова, только держались за руки. Обещали друг другу быть рядом. Клялись, что не отпустят больше. Прощали всё, что когда-то ранило. Оказалось, что всё это время Тэхён не просто жил надеждами. Он следил за жизнью всё ещё искренне любимого им человека, насколько это было возможно. Тот срыв, что произошёл у Гука, не остался незамеченным. Именно Тэ связался с его начальником, договорился о поддержке и нашёл возможность устроить его в хорошую клинику, где Чонгук наконец получил помощь. Параллельно с этим Ким занимался Марин. Он понимал, что не может заменить ей семью, но пытался стать для неё тем, кто сможет вернуть ей спокойствие и безопасность. Через знакомых ему удалось найти тётку девочки — женщину с сомнительной репутацией, у которой, как выяснилось, не было настоящего интереса к ребёнку. Та планировала взять малышку только ради социальных выплат. После долгих переговоров, на которые ушло немало сил, и даже некоторых угроз с его стороны, женщина отказалась от своих претензий на девочку. Благодаря этому Тэ смог пройти процедуру удочерения, официально оформив опеку. Он водил Марин к врачам, психологам и учителям. Заботился, как мог, и всегда был рядом. Вечерами он часто показывал ей их совместные фотографии и видео, на которых они улыбались, смеялись и просто были счастливы. Про Чонгука он всегда говорил, что тот её очень любит и скоро обязательно вернётся. Просто сейчас оппе пришлось уехать в длительную командировку по работе, где нет возможности с ними связаться. Девочка медленно, но уверенно восстанавливалась. Начала больше говорить и чаще смеяться. Из её памяти постепенно уходили страшные образы, связанные с теми днями, когда она жила одна, запертая в пустой квартире, не зная, что её мать уже мертва. Тэ старался не только вылечить её, но и вернуть ей детство. Он верил, что Чонгук сможет справиться, победив своих внутренних демонов. Верил, что всё это не напрасно. Что однажды он вернётся, и они снова будут семьёй. Пусть уже другой, не той, что прежде, но, возможно, даже крепче. Когда они выговорились, наступила тишина. Спокойная, без напряжения и затаённых обид. За окном уже занимался рассвет, и свет едва-едва касался штор. Тэхён смотрел на Чонгука долго и пристально, будто пытался убедиться, что он настоящий. Потом просто потянулся к нему, положил ладони на щёки и мягко коснулся его губ своими. Это был не спонтанный жест, а скорее, естественное продолжение всего, что между ними происходило. Поцелуй получился ласковым, тёплым, почти невесомым, но в то же время в нём было так много — вся боль, нежность, усталость, вся надежда, накопившиеся за почти полтора года разлуки. Чонгук не отстранился, наоборот, обнял Тэ крепче, будто боялся, что если отпустит — тот исчезнет. Он ответил на поцелуй, глубже, смелее. Их сердца стучали в разном ритме, но тела уже двигались в унисон. Всё случалось будто само собой. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы нужно было объяснять, что чувствуют. Возникшая между ними страсть не была резкой или внезапной. Она медленно пробуждалась, будто тепло, поднимающееся от груди. Они прикасались друг к другу осторожно, почти благоговейно. Руки скользили по плечам, по пояснице, по волосам. Никто не спешил. Каждый жест был наполнен смыслом, как будто они заново изучали то, что уже знали, и всё же воспринимали иначе. Заново. Целовали куда придётся — в щёки, губы, шею, плечи, грудь, живот. Пальцы дрожали, дыхание учащалось, но даже в этом желании сохранялась нежность. Их не разрывало страстью, наоборот — всё происходило в удивительном спокойствии, с пониманием и доверием. Они прижимались друг к другу, сжимали в объятиях, будто этим могли бы склеить всё, что когда-то сломалось. Иногда в тишине раздавался тихий стон — сдержанный, короткий, но сладкий до дрожи. Они старались не шуметь, чтобы не разбудить Марин, спящую наверху. Но невозможно было скрыть, сколько в этих прикосновениях боли, любви и долгого одиночества, которое, наконец, закончилось. Заснули они уже под утро. Тэхён лежал на спине, а Чонгук положил голову ему на плечо, обнимая за талию. В окно проникали первые солнечные лучи — мягкие и золотистые. Это было настоящее светлое утро после долгой бури. Простыня смята, подушки сдвинуты, одеяло сбилось где-то в ногах, но им было всё равно. Впервые за долгое время оба чувствовали себя дома. Там, где тебя любят. Там, где можно просто быть собой. И это было самое важное.

***

— Спасибо, конечно, что пригласил, — Сокджин слегка склонил голову. — Но, всё-таки, мне хотелось бы кое что уточнить: я в списке гостей как кто? Как твой психолог или как друг? Гук хмыкнул, качнув головой. — Как друг, конечно. Как же иначе? — Отлично, — улыбка Джина стала чуть шире. — Тогда, пожалуй, не стану дарить тебе книгу по саморазвитию. Подарю, скажем… набор для барбекю? Ну, знаешь, чтобы официально закрепить наш новый статус. Они оба засмеялись. Недопитый кофе в чашках уже давно остыл, и разговор постепенно стих. Было какое-то очень правильное ощущение момента. Без напряжения и переживаний. Просто точка в нужном месте. Чонгук бросил взгляд на часы и, наконец, встал. — Ладно, хён, мне уже пора. Спасибо тебе за всё. — Спасибо, что не сдался, — мягко ответил Ким и проводил его взглядом до двери. — Увидимся на свадьбе. Когда за ним закрылась дверь, в кабинете воцарилась тишина. Джин не спеша подошёл к окну и, аккуратно отодвинув штору, выглянул наружу. Спустя пару минут из здания вышел Чонгук. К нему почти сразу подбежала девочка лет пяти — с хвостиками, в голубом платье и с радостной улыбкой на лице. Чонгук подхватил её на руки, закружил и поцеловал в щёку. Та звонко рассмеялась и крепко обняла его за шею. Затем они вместе пошли к машине, у которой стоял высокий стройный мужчина. Когда Чонгук подошёл ближе, он опустил девочку на землю, и, не задумываясь, обнял и поцеловал своего жениха — спокойно, буднично, как делают те, кто больше не боится быть счастливыми. Сокджин смотрел на них и улыбался. Чон был не самым трудным пациентом в его практике. Но одним из самых запоминающихся. Одним из тех, за кого Ким был по-настоящему рад. Чонгук прошёл свой личный ад, но выбрал жизнь. И любовь. Сегодня был их последний сеанс. Теперь они договорились видеться только как друзья — за большим столом, с семьёй, смехом и горячими закусками. Он отпустил штору и вернулся к своему креслу. Через двадцать минут у него уже был назначен новый пациент.

Даже если дорога к себе долгая, разбитая и полная боли — по ней всё равно стоит пройти. Потому что в конце тебя может ждать совсем не пустота.

А дом. Люди. Любовь.