Венок из одуванчиков

За окном уже опустилась тёплая майская ночь. Усыпанное звёздами небо освещал сливочно-жёлтый диск луны. На километры вокруг не было ни единого звука – и только в стареньком доме с резными ставнями ещё горел свет. Бабушка взбивала пуховую подушку, стелила простынь, расправляла одеяло, готовя постель любимого внучка, но Илюша почему-то не приходил. Обычно мальчик, приходя домой совсем-совсем рано, часов в семь вечера, укладывался спать ещё на соседней кровати, кровати Ангелины Михайловны, и той приходилось на руках переносить мальца на его родное место. В этот раз старые стенные часы пробили десять, а детского смеха после прогулки в доме не звучало – только тикали стрелки, гудел пожилой холодильник и стрекотали сверчки на улице. Обеспокоенная старушка вышла в небольшую гостиную. Расстроенный Илюша сидел на потрёпанном диване прямо под угловой полкой, установленной иконами. Кудрявый парнишка с кучей веснушек на лице обнимал маленькие коленки, опустив голову, и едва слышно всхлипывал, чтобы любимая баба Геля не переживала. Но прятаться у малыша получалось плохо. – Илюшенька, солнышко, что произошло? – бабушка полушёпотом обратилась к дорогому внуку, присев рядом с ним и обняв за плечи. – Ничего, бабуль, всё в порядке, – обманывал бедняга, плохо сдерживая подступавшие слёзы, – Пустяки! – Илюш, не бойся. Ты расскажи – станет легче, – участливо прошептала женщина. Но вдруг она поняла в чём дело и прибавила: – Родимый мой, ничего у меня не прихватит, не думай! Я пока ещё баба сильная, справлюсь. Вон, давление меряю по несколько раз на дню, оно от моих орлиных глаз не убежит! Который день уже хоть в космос ехать можно! – тут малец поднял на Ангелину Михайловну крупные глаза небесно-голубого цвета и сквозь слёзы улыбнулся. Действительно, последние недели здоровье долгожительницы – ей вот-вот должно было исполниться сто лет – всё сильнее прихрамывало. По ночам стали являться странные галлюцинации, одышка с каждым днём становилась заметнее, боли мучили. Накануне приезда внука у старушки впервые схватило сердце, да так сильно, что, если б не соседи, вызвавшие вовремя скорую, вряд ли бы оклемалась. Повидавшая войну, перестройку, голодные девяностые и рождение Интернета, женщина уже отчётливо понимала – век её близится к концу. Тем не менее настроения ложиться и помирать у такой бойкой дочери двадцатого века не было: слишком большую жизнь она прожила, чтобы встретить смерть беспомощной и скучающей от отсутствия дел. Лучше уж провести последние деньки с максимальной пользой: в огороде поработать, кур покормить, пироги новые напечь, в город вместе с дочкой съездить за покупками. И даже если плохо – внучку о том знать необязательно. Пусть запомнит родную старушку в самом расцвете сил. Ангелина Михайловна крепко обняла парнишку, утёрла слёзки и сказала: – Слезами делу не поможешь. Лучше скажи-ка, что с тобой приключилось. – мальчик облегчённо вздохнул и обнял бабушку загорелыми ручками, а его веснушчатое лицо приобрело более яркий оттенок. – Ганя уезжает, – тихо сказал малыш, – я боюсь, что мы с ним больше никогда не встретимся. Он мой самый-самый главный друг! Женщина понимающе улыбнулась. Глядя на её маленькие карие глаза Илюша согревался: у него возникло ощущение, будто он сидит около камина в зимний вечер. Малец вновь обхватил бабу Гелю руками и почувствовал, какая она тёплая. – Ох, Илюшенька, – начала она, – Ганечка никуда не уйдёт! Мальчик, закрывший глаза от уюта старушки, приоткрыл их: в них читалось недоумение. – Бабушка, но ведь его семья завтра уже переезжает! И мы, может быть, никогда друг друга не встретим снова! Как это, Ганя не уйдёт?.. – Он-то, Илюня, может и уезжает, – стала разъяснять женщина, не выпуская внучка из объятий, – но дружба-то ваша – остаётся! Видишь ли, родимый мой, совсем неважно, как далёко вы друг от друга. Главное, что тебе нужно понять, люди не исчезают, ваше общение не кончается от того, что Ганька переезжает. Вы всё равно каждую минуту будете болтать, хе-хе. – Как это, баб? – озадаченный, малыш высунул голову, чтобы посмотреть на бабушку. – Настоящих друзей ничто не разлучит: ни время, ни расстояния, ни… – Ангелина Михайловна хотела назвать ещё что-то, но передумала говорить об этом при ребёнке. – Частичка тебя есть в нём, частичка него есть в тебе – так вот дружба и работает. Вы всегда сможете написать друг другу письма или сообщения, или чем сейчас их заменяют… Встречу назначить сможете. – Старушка вздохнула: ей стало досадно, что она не может отправить своему другу письмо, списаться в соцсети или назначить встречу. Она очень скучала, но, к сожалению, никогда не могла с ним связаться. Долгожительница молилась богу, прося дать такую возможность — тщетно. И всё же, баба Геля верила, что однажды они встретятся вновь. – Так мне нужно другое, – возразил парнишка, – он мне тут нужен! С кем же я буду играть? Без Ганьки совсем не то, – он отвёл взгляд в сторону и выпустил бабушку из объятий, – скучно… – Илюня, слушай, – вкрадчиво начала пожилая женщина, – Тебе сейчас придётся трудно, это да. Но знаешь, хороший мой, такое бывает часто, что… – она не успела договорить: мягкий голос перекрыл шум скворчащей на плите картошки, а в нос вдарил запах гари. Бабушка мигом оказалась на месте происшествия и, громко охнув и выключив плиту, старалась отскрести овощ от сковороды. На месте вкусного блюда с блестящей корочкой, которое Ангелина Михайловна оставила на пять минут, чтобы то дошло, оказались чёрные дымящиеся корки, кое-где прилипшие к посуде. Домохозяйка ещё пару мгновений орудовала лопаткой в надежде, что картошка сейчас магическим образом вернётся к прежнему состоянию, и, осознав, что чудо не случится, сдалась окончательно. – Вот я дура! – вздохнула старушка, грустно рассматривая угольки на сковородке, – Эх, клуша старая, тьфу! Вообще с памятью не дружу, что ж ты будешь делать. Сегодня ещё думала, ты позже придёшь – может успели бы вместе поужинать, чтоб ты горячего покушал, а не с утра подогретое ел, ан нет. – она повернулась к внучку, – Ну, раз уж еды нету, то пора на боковую. Время позднее, завтра встану пораньше, сготовлю тебе чего-то вкусненького! – Бабушка, – протянул Илья, насупившись, – хотя бы что-то покушать. Может, за ягодками сходим, к речке? У нас, вроде, несъедобных рядом нет, – предложил он. – Кто ж по ночам за ягодами ходит, а? – проворчала долгожительница, – Давай, иди спать, утро вечера мудренее, заодно завтра на чистую голову и поговорим, – женщина сознательно раззадоривала малыша, хитро ухмыльнувшись. – Ну баб! – заунывно сказал мальчик, сделав жалобный взгляд. – Эх, ладно, уговорил – баба Геля притворилась, что поддалась обаянию парнишки, – Пойдём, пока ещё время до полуночи есть. Склон, по которому спускались эти двое к речке, располагался прямо за домом. Нельзя сказать, что он был крутым, но опасных мест, где невнимательный человек мог запнуться и покатиться вниз, хватало. Удивительное дело: чем дальше шли Илюша с Ангелиной Михайловной, тем больше растительности встречали на пути. Сначала, на склоне лежала только трава, позже тут и там стали выглядывать лопухи, а вскоре всё пространство начали заполнять кустарники. Когда до конца пути оставалось всего ничего, этих зелёных массивов стало так много, что за ними и перестала виднеться речка. Здешней природе не навредила рука человека, она всё ещё сохраняла девственность. Старушке в этом месте дышалось по-другому. Оно было полно жизни: безвозвратно ушедшей, но вовсе не забытой. Кусты тогда, в сорок первом, росли ровно так же, как и сейчас, так же спешила куда-то вода, так же гордо оглядывала свои ночные владения царица-луна. Всё с тех пор поменялось: судьба бабы Гели сделала несколько резких поворотов, сама она покрылась морщинами и слегка сгорбилась, а война закончилась. Но этот берег остался всё тем же, разве только прибавилось немного зелени. Тот самый берег, где она познакомилась с ним; тот самый берег, где их совместная история получила финал. Женщина села прямо на песке и вытянула ноги, поставив руки назад, как делала это очень давно, вместе с ним. Илюшка, собиравший ягоды в плетёную корзинку, не сразу заметил странное поведение старушки. – Баб, ты чего? – спросил он с набитым ягодами ртом. – Ох, кровинушка моя, – заговорила бабушка, – вот видишь? – А? – Картошка сгорела, и мы этого поменять не можем, – стала объяснять довольная собой долгожительница, – но вот мы захотели кушать, и пошли по ягоды! – казалось, она хотела донести до внука какой-то важный урок, но у неё не совсем получалось. – Ты о чём? – Я о том, мой хороший, что и в жизни такое бывает, – радость из голоса бабушки на секунду пропала, – Господь лишает нас дорогого, но лишь только для того, чтобы мы нашли нечто иное, нечто лучшее. Может, ваша пацанячая дружба подходит к концу, но а вдруг, дальше ждут только ягодки? Представь, как же будет здорово – получить от дружбы новые ощущения, попробовать новый, сладкий вкус, который, может быть, даже лучше прежнего! – А картошка куда денется? – спросил мальчик. – Так она больше не понадобится! Вы на ягодки перейдёте, – ответила старушка, – я вот тоже однажды перешла, только не на ягодки, а на что-то гораздо вкуснее, – и вновь вздохнула. Всем своим существом она хотела верить в то, что говорила – и она даже верила, чуть-чуть, – и всё-таки с годами поэтические мысли разбивались о грубый металл реальности. Мальчик недоумённо глядел на бабушку – её странная метафора (как вообще можно сравнивать дружбу с картошкой и ягодой?) работала кое-как. Женщина потупила взгляд и немного расстроилась, что не научилась строить метафоры так, как когда-то это делал он. Всё так же сидя на голом песке она переместила руки на колени, слегка массируя их, чтобы того не заметил Илюша. Желая поскорее забыть о своей, как ей казалось, неудачной попытке дать внучку урок при помощи образов, баба Геля обвела взглядом окрестности и заметила вдалеке такие знакомые ей бутоны. На зелени берега рассыпались одуванчики. Сегодняшним утром они ярким пламенем укрывали поле, ласковый ветер покачивал их, пчёлы заботливо опыляли каждый цветок. Солнце глядело на своих земных малышей, даря им самые приятные лучи света, которые только имело. Это странное солнце – оно улыбалось, хотя знало, что завтра дети света разлетятся мелкими семенами по всей округе. И вовсе не жаль было этому всеведущему светилу отпускать их. Словно свиньи на убой, одуванчики рождались, тянулись к отцу, цвели и умирали – из года в год, из века в век. Ангелина Михайловна задумчиво смотрела на закрывшиеся цветы. Ей вдруг так захотелось поверить, что в растениях нет пушка – и никогда не будет. Быть может, они просто уснули, а утром вновь потянутся к небу. С этой мыслью старушка подошла поближе, всем сердцем желая оказаться правой. Но, наклонившись, она заметила в бутонах спящие хохолки – природа не нарушала правил игры. Утром весь берег окажется укутан пуховой паутиной. Долгожительница не отказалась бы любоваться этой белизной годами, если бы с каждым днём ветер не раздевал растения, пока они не оголялись полностью. И чем ближе подбиралась зима, тем меньше верилось, что когда-то были такие цветы – одуванчики. Женщина вздохнула, оглядела бутоны на прощание и вернулась к внуку. Телившаяся в душе надежда на то, что однажды он даст о себе знать угасала. С каждым днём баба Геля всё меньше верила в реальность произошедшего с ней тогда, в сорок первом. Старушка вновь уселась на песке, обхватив колени, прижатые к груди, и опустила в них голову, чтобы Илюша не услышал. Но прятаться у неё выходило так же, как и у мальца. – Баб, ты чего? – юный собиратель ягод сразу же заметил старушку, которую он видел плачущей только пару раз за всю жизнь, – Что случилось? Давай, расскажи, – станет легче! – Ничего такого, внучек, – она подняла на него слегка покрасневшие глаза с капавшими из них слезами, – Пустяки! Пойдём-ка лучше домой, родной мой, – долгожительница тут же поднялась, пару раз вздохнула и сделала одно из тех действий, которые помогали ей перестать рыдать: поймала слезинку пальцем и положила её на язык. Женщина отряхнула платье, натянула покрепче сползавшую шаль и уже было собиралась уходить, когда заметила в водоёме кое-что. По реке плыл венок из одуванчиков. Он плыл по той же траектории, сантиметр в сантиметр, как и много лет назад, только теперь в обратную сторону. Лицо старушки побледнело. Все вокруг спали, а значит, этот венок возвращался к ней. Тот самый. Руки дрожали, на глазах наворачивались слёзы. – Бабушка, – её вывел из ступора голос обеспокоенного внука, который пытался приободрить долгожительницу, – а у тебя был такой друг? Ну, самый-самый главный? Да, теперь сомнения исчезли. Надо помочь внуку в последний раз. Только – без метафор и мудрых речей. Венок пристал к берегу, прямо к сморщенным ногам Ангелины Михайловны, обутым в поношенные лапти. Она подняла его, и, осторожно, чтобы не сломать, надела на голову. – Был, Илюша, был. Его звали Семёном. И женщина начала свой рассказ.