часы, в которых мы неминуемо встретимся

Любое движение катало ползущий холод вдоль по телу, как лёгкий наклон телефона в скаченной для отвлечения бессмысленной игре помогал виртуальной жидкости заполнить экран; любое движение мешало ему оставаться мёртвым. С минуты на минуту протяжное гудение кипящего на ближних рельсах поезда должно было дополниться ещё тремя сигналами, засвидетельствовав тревогой сбитие принадлежавшей ему сенсорности, уязвленной от трёхдневного голода и потому мучительно выкрученной под сто двести. Всё провоцировало Анаксагора…быть, каждый звук и каждая маленькая потребность, незначительная, в виде вдоха. Фонарь из белил не мог покрыть ночь, окружавшую посёлок, зато сумрачный коридор аварийного дома, повторявшего большинство таких же здесь, находил в одолении лёгким, потому, перебравшись через открытое окно, эгоистично его затапливал, накрывая и лежавшего напротив Анаксагора. От подобного насилия ему было гадко. Он специально прятался от всего яркого в чём-то тусклом или тем более забытом богами. Желалось быть невидимым. Зубы подрагивали. От озноба, от…чувства вины за своё существование, единственного оставшегося чувства среди всех, выжившего либо назло, либо с целью однажды помочь всё закончить. Университет недавно пытался ему дозвониться, безуспешно, потому что дьявол смог добраться до него быстрее, в очередной раз разбирая по кускам присвоенную себе несколько лет назад душу Анаксы. Новость об отчислении за непотребно истёкший срок взятого академа он буквально выдавливал из Фаенона, переживавшего делиться этим до заикания. Последний шанс вновь стать нормальным исчез чересчур легко, но его существование теперь навсегда высеклось изнутри на веках, чтобы вечно напоминать о позоре, чтобы тревожные тиски лишили его и тех крох ненормированного сна, делавших из него в повседневности ходячего трупа. Анаксагор мог явиться. Ему много раз шли навстречу, но он вполне осознанно обесценивал их доверие, заставлял обжечься о расхождение действий и слов. Фаенон, вымаливавший озвучивания этих и других тревоживших мыслей, в такие моменты сожалением отмечал, что Анакса никогда не замечает, как при этом ярко и болезненно горит сам. Анаксагор хмыкал. Понимал, о чём он, но из принципов отказывался признавать что-то, кроме собственных вины и бесхребетности. Тишина шелестела. Едва живому сердцу хотелось, чтобы она обратилась в волны и унесла его отсюда. Но разум твёрдо верил, что место Анаксы и есть здесь, на вытертом от чистоты старом линолеуме в несуразных и неактуальных текстурах, под нектаровым миганием подъездной лампочки. Из-за неё было непросто смотреть вверх, вследствие повышенной чувствительности – даже больно, но от мороза и удушливой обстановки он не нашёл ни сил, ни смысла отвернуться и медленно подчинился всплывшему желанию своеобразного селфхарма. Безнадёжность увела мысли в детство. В момент, в котором запретили напрягаться, и он терпел, прямо как взрослый, но горло сдавливало рвавшимся наружу плачем от осознания удаления глаза, причиной которого стало невезучее генетическое заболевание. Ещё живая сестра тогда осторожно щекотала кончики его пальцев своими, пытаясь развеселить, растирала ладошку и прикладывала к губам, скрывая свою боль. Рядом с сестрой становилось проще, от её нахождения возле казалось, что всё будет налажено. Временем. Подмигивание лампочки участилось. На сохранившемся глазу зрение пало за ироничное, но самое настоящее ничто. Оно упало от учёбы, попыток выбить гранты на исследования и…стрессового понимания отсутствия перспектив, второзначно в их маленьком городе, но первозначно – у себя. Он был жуткой посредственностью. Многочисленные попытки приводили вникуда, ошеломляли тем, насколько же может не получаться в области, которой ты горишь, пинали без смеха, только с отвращением, пока спина не сгорбится от стыда и развившейся неуверенности. Пока статус антикейса по буквам не въестся в кожу, полуживую от самоненависти. Миниатюрная лампочка вот-вот собиралась перегореть. Каждый звук и каждая маленькая потребность, незначительная – в виде вдоха, всё провоцировало Анаксагора быть. Но он захлебнулся бы рвотой ещё пару лет назад, если бы продолжил быть. Тошнота постоянно треплется в пищеводе и не покидает его в другой форме лишь потому, что Анакса уже давно не признаёт себя живым. Может, в другой вселенной его усилия оправданны и он значимая личность, которой он всегда хотел и старался стать. Но в этой — в этой он казался себе бесполезным и убогим, поэтому стремился отсоединиться от самоосознания и реальности. — Та-дам, — мотая у каждой стороны лица по одному энергетику, купленному в магазине неподалёку, широко улыбнулся запрыгнувший в окно Фаенон, но почти сразу встрепенулся. — О, ты почему разлёгся тут? Грязно же и холодно. Устал? В вопрос он снова вложил заботливую печаль. Фаенон никогда не упрекал. Он закрыл окно, затем опустился к Анаксе, вместе с бережно поднятым парнем передвигаясь к зелёной стене, чтобы удобно разместить его тело и голову на собственных вытянутых ногах и подставленной груди, пока бетонная опора поддерживала бы спину. Анаксагор тем временем заметил, что с приходом Фаенона свет успокоился. Освещение даже полноценно выровнялось, неизвестно только насколько. — На полу заболеешь, отдыхай так лучше. Ну что, выпьешь? Или потом? — Анаксагор ответил действием, умалчивая, что закинется на пустой желудок. Прежде чем начать пить, они традиционно чокнулись. — Очередь? — Шутишь? — Фаенон недоверчиво покосился, будто пытаясь понять для самого себя, мог ли Анаксагор в ухудшившемся эпизоде в самом деле шутить. — Очереди на этой окраине могут быть только такие же, как в моей деревне. Расскажи потом, кстати, почему выбрал именно это место, — получив кивок, Фаенон продолжил: — Мидей мне очень вовремя позвонил. А ты знаешь нас, в особенности мою бесстыжесть к курьёзным ситуациям. Я наболтал там не меньше чем на образ пубертатного блогера, видимо, потому что на кассе продавщица стребовала паспорт. Сначала я был уверен, что это шутка и ей тут просто нечего делать, и так часть времени ушла на разбирательства. В итоге? Пришлось искать электронную версию… — пробурчал он, еле подавив веселившееся фырканье. Анаксу обычно забавляло его ворчание, поэтому сейчас он старался выглядеть недовольным. — Хорошо, ну, допустим, только допустим, у меня была не самая взрослая манера речи. В её глазах я обоснованно тупица-переросток, могу понять, но зачем скидывать мне пару-тройку лет, вдруг я просто химбо? Анаксагор усмехнулся, резко проглатывая вместе с жидкостью и мысль о том, что на самом деле Фаенон сам позвонил Мидею, и о том, что тот слишком зачастил со звонками в последние дни. Во время обострения Анаксагор становился более невыносимым и безмолвным, чем обычно, в разы усложняя жизнь своему партнёру, терпевшему его уже несколько лет. Фаенон старался не показывать то, как устал. Но раз он много звонил своему лучшему другу, значит, активно искал поддержку. В текущее время Анакса едва ли мог что-то чувствовать, кроме пожирающей пустоты и тревоги, как у Бемби, но остатком сознания и обрубком эмоций распознавал смесь из огорчения, многолетней вины и переживаний за него. Пусть Фаенон сам не выбрал свободу и зачем-то носился и с ним, и за ним, сколько бы Анакса ни прогонял его. Хоть ему стоило пытаться до победного, со временем оказалось сложным отпустить то, что было и хочет оставаться твоим. — Думаешь, дискриминация? — Химбо? Думаю, да, — он важно кивнул и тоже сделал глоток, или скорее глоточище. Благодаря таким способностям он всегда доедал и допивал быстрее Анаксы и многих. — Мне надо пойти в суд? — Нет. Вызови её на дебаты. — О, точно, отличный вариант. К тому же я забыл, что не так богат, чтобы расщедриться на суд, — пустая баночка отправилась в тёмный угол неподалёку. Фаенон слегка задрал голову, пряча улыбку от сговорчивости Анаксы, отсутствовавшей последнюю неделю. И, закрыв глаза, позволил себе задержаться в этом положении подольше, наслаждаясь тем, что Анакса также вдруг прильнул к его плечу с собственной инициативы. Но кожа быстро потеряла чужое тепло. Анакса шатко сполз с него, собирая штанами пыль вплоть до четырёх-пяти шагов от Фаенона, пока не сработал рефлекс, и его не скрючило. Фаенон тоже подвергся рефлексу, только другому, он подскочил, чтобы помочь, но вовремя вспомнил про дистанцию, которую требовал Анакса каждый раз, когда ему резко становилось плохо с физическим проявлением. Хотя бы мгновение ему сначала надо было пережить наедине с собой, даже если ментально. — Фа… — охрипло и тихо, настолько, что можно было решить, что продолжение имени прозвучало, но не достигла слышимости. Но Фаенон увидел, как Анакса осёкся и зажмурился, намеренно не став договаривать. Не став звать. — Я здесь, — в подтверждение он мягко коснулся заострившегося от потери веса плеча. — Сейчас, подожди. У меня с собой салфетки. Он помог Анаксе подняться и осторожно вложил ему в руку салфетку, пока тот откашливался. Вытер бы и сам, но кое-кто против и редко когда разрешает исключения. — Привет? — Фаенон немного склонился, чтобы заглянуть в опущенное лицо Анаксы, массировавшего висок, и разглядеть хмурость вперемешку с разбитостью, как будто он только что неприятно восстал из мёртвых. — Как ты? — Порядок, — ответ вызвал только вздох. — Пошли наведаемся в тот магазин ещё раз, у них были неплохие булочки, — ситуация была понятна ему без слов, уже несколько раз пропущенная через сито обсуждений, но пока без соцветия, так что оставалось только содействовать. — Но давай ты подождёшь на улице, иначе она со своей фантазией подумает, что я медленно собираю группу на рейд. — Не ошибётся, — усмехнувшись, он сделал усилие над собой, чтобы выдать что-то подлиннее: — Завтра тут уже будут Келус, Дань Хэн, Мидей… — и сильно рассмешить Фаенона. — В такси тебя взболтает, если вызовем сейчас. Доедем до дома на автобусе? До ближайшей остановки далеко, подышишь как раз воздухом, придёшь в себя, — раздумывать не требовалось, так что Анакса легко кивнул, после чего, не успев ничего понять, потерял опору под ногами, рефлекторно обхватывая меловую шею, чтобы не упасть. Хотя всё произошло быстро, Фаенон на самом деле подхватил на руки с аккуратностью, и не думая не учитывать его состояние. — И что это? — Что-то между экономом и бизнес-классом. Лежи и отдыхай, — настоял Фаенон, уходя с ним в продолговатую тьму постройки. И только тогда, с каждой его поступью на новом участке, Анаксагор стал замечать, что всюду, оказывается, были, взявшись как из ниоткуда, свои скромные источники освещения, в виде отверстий с уличным светом или мерцающих подвесных лампочек. Это сподвигло его выдохнуть со спокойствием, прижаться к Фаенону и наконец просто закрыть глаза, без мыслей.