Every Breath You Take

Это случилось после вечеринки у коллеги Билли по последнему фильму. Первое столкновение с реальностью. Вечеринка была закрытая. Только «свои». Никаких папарацци. Билл уже вырос, но всё ещё был в том глупом возрасте, когда верят, что журналисты — всесильны, что любой материал может просочиться в сеть. Никто не тронет его стольких свидетелях. Он ошибся. Билли пришёл туда сам — Роберт не запрещал ему ходить на тусовки, если они были «правильными». Но Билли использовали, как глуповатую собачку на поводке. Заманили. Он не был совсем уж наивным. Уже понимал, что в индустрии никто никому не друг. Но думал, что его имя, статус, номинация на «Оскар» (пусть и без победы) — что-то да значат. Думал, что если пискнуть: «Мой продюсер — Роберт Грей!», — это остановит. Не остановило. Это произошло на втором этаже на вечеринке Остина Кирка, с Биллом их нельзя было назвать друзьями, но они общались. Режиссёр "Моей прекрасной любви" - Джеймс Тейтон он сделал это. Один из тех, кто жмет руку и забывает твое им. Билл не решается даже в уме произвести произошедшее. Его опоили, затащили на второй этаж под предлогом немного отдохнуть. Его вырвало на постель. На первом этаже играла музыка, кто-то смеялся, кто-то говорил про фестиваль в Торонто. Билл рыдал, захлёбывался в блевотине, соплях, что-то рыдал про Роберта. Замки были закрыты на замок. Телефоны — сданы на входе. Было больно, стыдно, страшно. Но сам процесс чудесным образом забыт, память просто не хотела больше воспроизводить этот вечер. Кажется в соседней комнате рыдал кто-то ещё, Билл плохо помнил. Утром он нашёл себя в блевотине, избитым и со следами крови. Роберт узнал не от него. Агент обрывал трубку с утра: — Ты в курсе, что твой мальчик теперь в списке? — усмехнулся он. — Добро пожаловать в большой клуб. Как говорится — взрослая жизнь. Роберт не ответил. Просто повесил трубку. Такое бывало. Конечно бывало. Со всеми. Очередной мальчик в списке. Очередное имя — где-то между зажравшейся поп-звездой и очередной мимолётной мордашкой с каннской дорожки. Может где-то между Бибером и очередным мальчишкой актёром с Никелодиум. Проблему нужно было решать быстро. Он бы заменил его после такого, да жалко было — времени, сил, и, чего уж, самого Билли. Он же его растил, пока чета Денбро присылала рождественские открытки и кичилась сыном. Пока деньги текли, родителям было плевать. Как всегда — типично для всех этих маленьких звёздочек. Но Роберт не папаша и не милый старший братец. И не святой. Он не закатывает глаза и не вздыхает. Он решает. История с вечеринкой легко подкинула дров в костёр карьеры Билла, но у каждой медали две стороны. Теперь на пацана— милая снафф-порнушка. Когда такое случилось с Бевви, он отчего-то не переживал, Бевви хитрее, умнее. Но справедливости ради, компромат на неё он тоже достал и уничтожил. Хотя сучка, конечно, делает вид, что забыла. Но Билли — не она. Он не умеет играть. Не умеет читать чужие ходы. Не умеет закрываться. Роберт умеет. И хрен он позволит кому-то ещё иметь компромат на Билли, кроме себя. Он слишком долго его кормил, толкал, оберегал, замазывал последствия. Джеймс Тейтон ещё получит своё, но пока нужно сосредоточиться на двух вещах: видео и сам Билл. На этот раз всё было сложнее. Каждая крупная рыба натыкается на рыбу крупнее. Пришлось побегать. Позвонить нужным людям. Аккуратно напомнить, кто кому должен. Кто у кого на крючке. Видео он смотрел с брезгливостью. На экране — рыдающий мальчишка, что-то лепечет, шмыгает носом, трясёт руками. Блевотина, истерика, мольба. Ожидаемого удовлетворения от "Я говорил" он не получает. Это проёб Роберта тоже, что допустил, что неуберёг, что отпустил. — Мразота, — бросает он в пустоту кабинета. Билли на записи — жалкое зрелище.Красные глаза. Сорвавшийся голос. Блевотина везде, он захлёбывается. Видео — стёрто. Без следа. Навсегда. Скандала не случилось. Ни одного упоминания в прессе. Ни слуха. Никакой драмы. Джеймс Тейтон всё ещё светился в светских хрониках — фотография за фотографией. Его очередной проект — «Ужин в западной Калифорнии» — только что получил финансирование от крупного стриминга. На экране — список: имена, фамилии, цифры. Роберт Грей умеет играть в долгую. После Беверли Марш Голливуд должен это помнить. Первый ход был неофициальным. Через адвоката он «порекомендовал» инвесторам пересмотреть контракты. Напоминил о других проёбах Тейтона. Второй ход — звонок к старому монтажёру, которому Тейтон задолжал деньги за прошлый фильм. Через сутки тот подал иск. За мелочь, но с жирной формулировкой: «преднамеренное нарушение трудового договора». Достаточно, чтобы проектом заинтересовались юристы платформы. Проект заморозили. Снова. Но пока, это лишь мелочь. Билли изменился окончательно. Очарование Голливудом кануло в лету — вместе с наивной нежностью к старым друзьям. Он перестал смотреть кино, не слушал музыку, ни с кем не общался вне нужды. Нашёл себе приход в Лос-Анджелесе — очередную секту для богатеньких актёров, где десятину собирали автоматическим списанием с банковского счёта. Теперь он почти не отходил от Роберта — даже на мероприятиях. Новое условие в райдере: участие только при личном присутствии продюсера. Все знали почему. В Голливуде такие секреты долго не живут. Иногда Билли всё ещё ловил себя на воспоминаниях: о том, как впервые ступил на дорожку премьеры, как трогал подлокотники кинотеатра дрожащими пальцами, мечтая, что когда-нибудь на экране будет он. Тогда Голливуд казался храмом. Теперь — скотобойней. В четырнадцать ему нравилось сниматься, смотреть мультики и есть чипсы. Он больше не говорил о кино. Не спорил, не рекомендовал, не вспоминал чужих фильмов. Он стыдился. Не столько самого того вечера, сколько своей беспомощности. Того, как пищал. Как цеплялся. Как потом неделю не мог смотреть в глаза даже официантам. Он перестал носить одежду с вырезами. Отменил обложки. Начал говорить "нет" съёмкам с обнажёнкой. Он стал говорить иначе. Медленно, будто подбирая слова, как заклинания. Часто повторял: «Всё не случайно», «Это путь», «Я доверяю Высшему». Роберт молчал, когда слышал это, но каждый раз у него дёргался глаз. Роберт сжимает его плечи и шепчет: "Это не твоя вина, не твоя. Это не путь. Я обещаю тебе, что он пожалеет. Хочешь закажем его убийство? Хочешь он случайно упадёт так, что переломает себе каждую косточку?" Но Билли теперь не хочет, его секта проповедует любовь и принятие. По воскресеньям Билли пропадал на несколько часов — уезжал на собрания, откуда возвращался почти просветлённым, с пустым, но сияющим взглядом. Роберт как-то вскользь пошутил про зомби, но тот не рассмеялся. Только прошептал: — Тебе бы тоже не помешало отпустить контроль. Билли всё чаще говорил о «новом начале». О «чистом листе». О том, что всё, что с ним случилось, — это урок. Слово «жертва» он заменил на «инициация». Роберт пока наблюдал. Теперь помимо уничтожения карьеры Тейтона у него ещё и завёлся маленький сектант. Они возвращались с ночных съёмок. Билли, измотанный, скинул кроссовки и свернулся калачиком на сиденье, как котёнок. В бардачке валялись церковные гимны, успокоительное, снотворное и забытая банка колы без сахара. Роберт вёл машину молча. Голова болела, но он не принимал таблеток — от самого запаха лекарств и больниц становилось хуже. Может, ещё и потому, что теперь от Билли всегда пахло лекарствами. Он смотрел на дорогу, механически контролируя всё: свет фар, движение стрелки спидометра, едва слышное поскрипывание амортизаторов. Билли не спал, просто затаился, делая вид, что спит. Он дышал медленно, почти неслышно, щекой уткнувшись в подлокотник, колени прижаты к груди. Он казался хрупким — не тем самоуверенным подростком с глянца, а тем самым мальчишкой из старого диснеевского ситкома. В четырнадцать всё было проще. Только теперь в его взгляде не осталось наивности, лишь выжженная, уставшая пустота. — Ты не спишь, — сказал Роберт. Не вопрос, утверждение. — Смени приход. — Зачем? Мне нравится пастор Джим. Пастор Джим нравился всем маленьким звёздочкам. Ну конечно, милая, бог не гневается, когда ты выкладываешь свои фотки в трусиках. А лучше отправляй их сразу мне. Бог любит юных нариков, шлюшек и скандальных звёзд. Смертные грехи написаны для плебеев. Кради, убей, ебись с кем хочешь — только не забудь занести процент. Светофор — красный. Машина остановилась. — Выпей таблетки. — Не хочу. — Выпей, блядь. Билли вздохнул, потянулся к бардачку, достал блистер. Проглотил, не запивая. — Доволен? Роберт не ответил. Они ехали дальше — сквозь ночной Лос-Анджелес, мимо неоновых вывесок, мимо клубов, где когда-то Билли напивался до отключки. Теперь он даже не смотрел в ту сторону. Роберт тоже не смотрел — с тех самых пор, как в семнадцать приехал в этот город, и его выперли со школы. — Роб... — Что? — Спасибо. Глупость. Сентиментальная, дешёвая глупость. Билли закрыл глаза. Через пару минут его дыхание выровнялось. Роберт сбавил скорость. Он закурил уже на крыльце, глядя на спящего в машине мальчишку. В голове крутилась одна мысль: «Нахуя ты мне сдался? Нахуя я трачу на тебя столько времени?» Как старик влюблённый, готовый ради своей звёздочки землю жрать. Позорище. Роберт Грей терял хватку. Он подхватил Билли на руки — как ребёнка. Тот оказался пугающе лёгким. Слишком лёгким для девятнадцатилетнего парня. — Ты меня разоришь, ублюдок, — пробормотал Роберт, запнувшись о ступеньки. Но дверь открыл аккуратно, бесшумно, чтобы не разбудить. Он уложил Билли в гостевую спальню — ту, что уже давно стала его спальней. Снял ботинки, накрыл одеялом. Поставил на тумбочку стакан воды и две таблетки — на утро. Постоял в дверях. Билли во сне уткнулся щекой в подушку. Смотреть на это было неправильно. Пацану девятнадцать, и он — сплошная проблема. В тридцать пять уже поздно для интрижек с юными звёздочками. Он хотел уйти. Должен был уйти. Но вместо этого сел в кресло у кровати и закурил. Дым клубился в лунном свете, пока Билли во сне тихо постанывал. Роберт машинально протянул руку — поправить одеяло — но замер. — Идиот, — шепнул он. Но не ушёл. Этот позор останется только с ним. Третий ход был мягким. Он написал рекомендательное письмо на имя некоего Томаса Гранта — никому не известного режиссёра из Ванкувера. Вложил туда деньги. Связи. Протекцию. Через три месяца Томас Грант подписал контракт на фильм с той же темой, что и у Тейтона. Похожее название. Похожий каст. Но другой режиссёр. Другой продюсер. Другой уровень. Пока это лишь предупреждение. Беги Джеймс Тейтон, беги. Четвёртый шаг будет решающим. Было очевидно, что Билли — его фаворит. Бевви уже взрослая, самостоятельная, она добилась многого. Роберт помогал и ей — следил, контролировал, поддерживал. Но не ездил с ней на показы и съёмки, не появлялся в больницах после срывов. Он принимал любые её решения спокойно. Даже её уход — спокойно. А к Билли он мчался по первому звонку. Когда тот в слезах шепчет в трубку, что ему плохо, что он больше не может. Потому что Билли уже не звонит своей дорогой мамочке или дражайшему папочке. Он быстро понял, что от них помощи не дождёшься. Никто не придёт. Никто, кроме Роберта Грея. И Роберт срывается. Кутает его в одеяло, шепчет всякую чушь: «всё будет хорошо», «ещё немного и всё». Пичкает таблетками, кормит, поит колой. Потому что Билли, по-честному, больше нахрен никому не нужен. Где его обожаемые родители? Ах да, в Мэне, считают прибыль. Где все эти любимые режиссёры? Ах да, на очередной кокаиновой оргии. Где пастор Джимми? Ах да, втирает новую ересь наивным звездочкам. На Crazy Days and Nights появляются первые сплетни. "Этот молодой актёр, ушедший в религию, стал особенно близок со своим продюсером после загадочного инцидента. Их видели вместе у дома продюсера, а в райдере актёра появился новый пункт: участие продюсера во всех съёмках и мероприятиях. Пастор церкви, к которой принадлежит актёр, открыто недоволен ситуацией. Интересно, кто выиграет в итоге. " Четвёртый шаг он готовит пару месяцев. Конечно, Тейтон уже догадался кто регулярно портит ему жизнь. Но связать ему руки Роберт уже успел. Тейтон пытался звонить, пытался придти лично. Никакого шума. Никаких истерик. Билл в это время ездит по утренним интервью и даёт глянцу нужные ответы. «Я люблю своего продюсера. Он как отец». Отец. Забавно. В шестнадцать Билл Денбро предлагал ему потрахаться. Теперь Роберт Грей внезапно стал любящим папочкой. Роберт — в другом городе, под другим именем. Бейсбольная кепка, очки. Телефон без привязки, номер на один звонок. Он в дешёвой кафешке, напротив сидит женщина — бывшая актриса: голос прокуренный, выжженный блонд. Когда-то она играла принцесс в третьесортных фильмах. Теперь не играет. Имен он не называет. Она — тоже. Он аккуратно собирает жалобы. Юридически чистые. Где-то есть даты, где-то копии переписок. Где-то, визит к врачу. Роберт нанимает адвоката — не напрямую, конечно. Через подставную фирму. Всё должно выглядеть как инициативная группа. Он не хочет, чтобы Билл узнал. Ни одного намёка, ни одной тени. Билл должен улыбаться, клянчить коллу и ныть о великом искусстве. В конце концов, он ребёнок. Слабый, испуганный. У него другие задачи — вызубрить сценарий, не расплакаться в прямом эфире, не резать вены, не шляться к сектантам. Роберт сидит на заседании не как продюсер, не как обвинитель. Он сидит в тени. Когда Тейтона задержат через пару недель, под аплодисменты TMZ, а Роберт будет в отеле на другом побережье. Улыбаться с очередным режиссёром, жать руки, обсуждать номинации. На видео допроса Джеймс Тейтон потеет, как свинья, и просит позвонить адвокату.