По павшим знаменам к чужим берегам

- Мой господин, вы не можете, это... Это слишком опасно!.. Майа взмахивает рукой, останавливая мольбы смуглого высокого человека, преклонившего колени перед ним. Из-за короны-шлема его голос звучит глухо, но все так же покойно и властно: - Я решаю, что делать, Кхамул. Я - владыка этих земель, я - твой хозяин. Взгляд Кольценосца падает на руку, в которую ошейником, даровавшим бессмертие, силу и власть, но навсегда лишившим его свободы, впивается золотой ободок одного из Девяти, украшенного узором из роз и рубинов. Мужчина кивает, опуская голову и бессильно роняя сжатые ладони на кожаные набедренные части доспеха. От Саурона не укрывается его смятение и отчаяние. Он незаметно хмурится, подцепляя закованной в черную латную перчатку рукой подбородок слуги, заставляя посмотреть на себя. - И ты выполнишь мой приказ и отзовешь войска вне пределов Мордора, ты будешь соблюдать все мои инструкции неукоснительно, пока я буду за морем, - опасно мягко проговаривает майа, поглаживая большим пальцем впавшую скулу восточного принца, продавшего ему навечно свою волю и жизни своего народа около века назад, чтобы завоевать половину мира. Саурон не обещал ему свободы и вечной власти над этой половиной - и Кхамул был изгнан почти сразу же, как коронован, но избавиться от оков сделки с Наместником Владыки Мрака уже не мог. Теперь он и сам стал наместником Слуги Божества, но не рад тому - и Саурон отлично знает, почему. Тщеславный, искушенный удовольствиями и властью наследный принц труслив и ведом. Хороший интриган и ученик, неплохой советник, но отвратительный правитель, он смутно и неприятно напоминает слабую, ничтожную копию его самого в давние времена. - Не бойся, мой мальчик. Ты всегда сможешь обратиться к Реликвии, если что-то пойдет не так. Я услышу тебя и смогу дать совет, а если понадобится - поделиться силой. Но в первую очередь ищи ответы в моих записях. Не разочаруй меня... Снова. Когти латной перчатки стискиваются, впиваясь в смуглую кожу. Кхамул сжимается в ужасе - но невольно склоняется щекой к ласковой ладони в стальной чешуе, изнутри нагретой раскаленным нечеловеческим телом его Властелина. Страх и обожествляющее преклонение, больное, схожее с одержимостью, зависимостью, стискивают его душу, истончая ее. Саурон встряхивает рукой, отстраняя ее от своего слуги. Ему отвратительно ощущение чужой несамостоятельности, но сейчас, когда из Девятерых собраны лишь шесть, и Трое еще не пришли под его руку, этот почти-смертный - сильнейший и умнейший из его слуг. Майа ничего не остается, как оставить Мордор на него. Кольцо достаточно даст этому получеловеку-полупризраку сил, чтобы удержать вожжи, а все остальное он постарался предусмотреть и рассчитать. - Пора идти. Точность - вежливость королей, а король Нуменора хоть и презренен в своей гордыне, но все еще держит вырванный у правящей линии Скипетр. - Я... Буду молить Темнейшего об удаче для вас! - клятвенно шепчет Кольценосец. - Моли Его о спокойствии для моих земель. Впрочем... Он никогда не любил покой. Лучше моли Его о силе для моих солдат, чтобы удержать границы, если кто-то захочет нарушить их, соблазнившись моим отсутствием. Майа разворачивается, отбрасывая и расправляя плащ с Оком на спине. И ступает на ведущую вдаль дорогу. Он помнит, как его рабы укладывали эти камни, когда он только обратил свой всевидящий взор на эти земли. Шаг за шагом, он ступает по ним, как когда-то шли тысячи его воинов, ползли твари, порожденные и искаженные его Песней, подминая под себя пядь за пядью. В этих покрытых пеплом холмах еще кое-где видны следы давних битв - седая трава скрывает проржавевшие и истлевшие доспехи, выбеленные кости тех, кого он не позволил похоронить, но вонзенные в землю древки копий, взрытые ударами горящих метательных ядер "скорпионов" насыпи (о, сколько бессонных ночей он потратил, вымеряя ингредиенты для взрывающейся смеси, сколько разрабатывал и проверял конструкцию!..) и остатки высоких стяговых и знаменных столпов, на которых давно сгнили остатки полотен... Их видно невооруженным глазом даже спустя столько лет. Десятков? Нет. Уже сотен. Время смертных и бессмертных, отмеряемое солнечной и лунной ладьями, течет так быстро, что ему, Воплощенному, порою непросто вспоминать, как давно случилось то или иное сражение - все равно он одержал победу в каждой из войн. Кроме той, лишившей его самого драгоценного. Саурон хмыкает, ступая по камням дороги, и те еле слышно трещат, почти стеная под тяжелым латным сапогом. Туман пасмурного дня застилает холмы, и с севера, словно бы следом за ним, идут тяжелые грозовые тучи, почти черные, полные грома и дождя. Так же было в те дни. Здесь, возле камней, поставленных кругом на вершине холма, почти целый час сдерживал оборону командного сигнального пункта один из отрядов людского войска, подчиненного наместникам нуменорских владык, но Херумор сломил их сопротивление, и след его тяжелого меча до сих пор виден на одном из высоких каменных обломков. Там, чуть дальше, по левую руку, был убит неизвестным лучником незаконный сын Кхамула - последний, кого он, уже искаженный своим Кольцом, успел зачать. А здесь... Саурон усмехается, глядя вперед, и не замирает даже на миг, хотя в голове отдается болью видимое воспоминание. Однако призрак эха древней для людей войны развеивается, стоит ему пройти его насквозь. Здесь он сам вступил в бой, с тем, кто не знал своей ужасной судьбы, а ныне, без памяти, воли и зрения, сломленный и побежденный, служит ему, обнажив и обратив против сопротивляющихся единой власти Тьмы всю ту злобу и жестокость, с которой раньше противостоял ему. Наместник Нуменора Сулладон. Гордый и прекрасный, могучий воин... Ныне - слепой и жестокий убийца Темный Клинок, чуящий страх и ужас почти так же хорошо, как сам майа. Тогда этот адан сумел его ранить, ударить в лицо рукоятью клинка, пробивая сотканный из Пламени череп, но все же проиграл. И стал одним из его вернейших слуг. Такие всегда получались только из бывших врагов. Шаг, шаг, шаг... Скрежещет тяжесть доспешной обуви об ржавый клинок, застрявший между плит дороги - никто так и не удосужился его поднять, боясь проклятия. Теперь он с хрустом и звоном ломается под ногой - и остается позади бесполезными обломками, как и судьбы всех, кто пытался ему противиться. Крепость, за которой стоит лагерь Нуменора, все ближе, ее уже видно, но небо все плотнее затягивает тучами, а холмы - белесым тяжелым туманом, похожим на дым, и в нем мелькают зеленоватые огни и призрачные силуэты, и кажется, что в отдалении скрежещут клинки, ржут кони и звенят кольчуги, вспыхивают костры и пожары... Души тех, кто погиб в том бою, да так и не услышал зов Границы Мира, все еще блуждают среди холмов, мечтая отомстить ему и его воинам, но им никогда не будет дано даже шанса. Они даже приблизиться к нему боятся. Позади, уже далеко, за туманными клубами, под черным тяжелым небом, еще наверняка стоит лагерем провожавший его отряд Кхамула. Впереди, в крепости, которую пару дней назад он бестрепетно велел сдать нуменорцам в разгар осады, пожертвовав частью ее защитников, ждет переговорщика от Мордора король Благословенного Острова, Ар-Фаразон. Могучий воин, гордец, алчный до славы, жестокий узурпатор, отобравший Скипетр Западных Владык у собственной жены... И двоюродной сестры. Саурон ждет встречи. Там, в крепости, еще не знают, что он лично вышел к ним... И тем более не знают о его решении. Какой владыка лично прибудет на вызов и требование сдаться? Кто из властных и могучих правителей сложит корону без боя? Решение его не пришло бы в голову ни одному из королей Высоких людей. Что ж, тогда оно не сможет не стать радостью. В конце концов, еще никому и никогда не удавалось вынудить его сдаться в плен - ни боем, ни принуждением. Ар-Фаразон станет первым - и он же последним, ибо ни одно государство не осмелится воевать с Тьмой, когда падет Нуменор. Не "если", как в страхе ошибки и проигрыша пытался поправлять его Кхамул, - а "когда". Крепость все ближе, а за ней, в отдалении- палатки и шатры лагеря многотысячного войска, постепенно сливающиеся с тонкой полосой морского простора у самого горизонта, до башен белоснежного Умбара, со стороны которого слабые порывы ветра приносят запахи военной стоянки, моря и смоленых кораблей. Но это вдалеке, почти что не здесь, а что есть здесь - так это растущая по мере приближения громада некогда нуменорской, позже его, а теперь вновь увенчанной стягами с Белым Древом и звездами сторожевой крепости, отстроенной из почти руин по его приказу, да ров, ее окружающий. Он останавливается в нескольких шагах, и порывы холодного северного ветра, мокрого, предвещающего ливень и бурю, треплют плащ. Мост поднят, будто нуменорский владыка ждет не переговоров, а атаки. Что ж, сложись все иначе - так тоже могло быть, но сейчас этот жест закрытости майа только смешит и заставляет вспомнить совсем уж древние времена. Для него нет стыда в том, чтобы военной хитрости ради сдаться в плен - ведь когда-то и его Владыка был пленен. Проигравший битву, сдавший разрушенное Утумно, он был скован цепями и брошен в камеру близ Чертогов Мандоса, под наблюдением самого вала Судьбы, где провел триста лет Древ. Разве это закончилось не ужасной катастрофой и проигрышем Валинора? Майрон же куда изящнее играет, чем Мелькор. Его Владыка боролся до последнего - он сдастся сам. И именно это обернет себе на пользу - быстрее, гораздо быстрее, чем вышло у Владыки. Ветер стихает, медленно, но верно. Штиль в преддверии бури накрывает земли. На стенах крепости слышны переклики стражей, торопливо разворачивающаяся суета... И наконец, над воротами появляется на стене силуэт широкоплечего нуменорца. - Кто ты такой? - надсадно кричит он, пытаясь донести вопрос до того, кто стоит у подножья. Саурон молчит. Лишь прикладывает к нагруднику руку - изображая подобие нуменорского уважительного поклона. Конечно же, лишь подобие. Ни к чему склонять даже голову перед кем-то вроде простых воинов Нуменора. Он не ждет узнавания - хотя, казалось бы, неужели не очевидно, кто единственный мог бы прийти на переговоры таким образом - пешим, в одиночестве и без капли страха? И без оружия?.. Вопрос действительно повторяют, куда более раздраженно и резко: - Кто ты, варг те... - но на полслове захлёбываются тишиной, повисшей мгновенно. Шлем закрывает лицо, и змеиной, чуточку слишком широкой усмешки Саурона не видно тем, кто застыл на стене в ужасе и враждебном недоверии. Но мост начинает медленно опускаться, гремя толстыми цепями. Острый слух майа улавливает даже повороты лебедок и скрежет несмазанных неподвижных блоков. Наконец, тяжелое бревенчатое полотно с глухим ударом падает на выщербленный край дороги, и от этого вздрагивает земля. Ступая на настил, Саурон отмечает, что край бревен излохмачен осадными крючьями в щепки, и никто из нуменорцев, видимо, не удосужился даже обрубить или хотя бы обломать торчащие части. Это отзывается неудовольствием где-то в груди, и пока шлем все еще надежно скрывает его лицо, он позволяет себе выразить искреннее презрение к подобной неаккуратности, скривившись. Его не ждут в воротах, когда он переходит на ту сторону рва, чуть присгибается, вступая под арку входа, гладит ладонью прогнувшиеся, изломанные прутья решетки так ласково, будто жалеет ее или треплет шерсть раненого любимого варга... Но он ощущает десятки направленных в него стрел. Все здесь готовы к тому, что он может обернуться смертью для каждого из них, готовы защищаться и защищать. Все ненавидят. Он слышит тихий шепот, схожий, скорее, с шелестом листвы на ветру, чем человеческими разговорами. "Чудовище", "тиран", "морготов отброс", "предатель", "выблядок мрака". Как самонадеянно, как привычно. Все это он уже слышал тысячи раз. Взгляд его скользит медленно по двору перед башней, безразлично едва отмечая сваленные в углу изрубленные и обожженные тела в алом и черном, с символом Ока на доспехах, обвалившиеся камни и собранные в кучи обломки мусора, - все рáвно бесполезное и не имеющее ценности, - и поднимается ввысь, на трепещущий над башней стяг с Белым Древом, лишь ему уделяя достойное внимание. Наконец, он со скрежетом доспешных сочленений и звоном оборачивается, чувствуя спиной тяжелый взгляд. Тот же мужчина, высокий и благородный, что встретил его на воротах, хмуро смотрит на него, сняв крылатый шлем. Лицо его гладко, ровно - он молод, и молодым пробудет еще не меньше сотни лет - кровь рода Элроса чуется в нем, хоть и разбавленная больше, чем королевская. Дитя рода Сильмариэль?.. - Его Величество ждал от Владыки Мордора дипломатическое посольство на переговоры, - рублено и рвано проговаривает он, положив руку на рукоять тяжелого клинка. - Почему пришел лишь один? Неужто слухи верны, и Темный потерял последний стыд и страх перед войсками наследника Эарендиля? Всего лишь единственный глашатай, без сопровождения защиты, без даров... Сколь велико его неуважение. Или он считает, что защищен нашей честью от того, чтобы его посыльный был просто уничтожен, если переговоры пойдут неверным путем? Саурон почти смеется - но дальше нельзя ни на миг упустить над собой контроль. Он медленно и плавно поднимает руки к голове - и с ними одновременно поднимается от битых камней двора дрожащее марево сухого жара. Когтистые перчатки-ладони сжимают шлем и стягивают его с головы майа, и он, отброшенный, с глухим лязгом, подскакивая, будто отрубленная голова или сбитая корона, катится по выщербленным грязным камням двора, останавливаясь возле сложенных в кучу тел. Рассыпается по ветру белоснежное полотно длинных волос, оседает на черные шипастые наплечники порванной паутиной, вытянутой куделью. Безупречность алебастровой кожи кажется... нет, не кажется, действительно неестественна, нечеловечна, как и идеальная симметрия лица, и четкий изгиб губ, едва тронутый золотом, и очи его - золотые, пламенно сияющие, с узкими вертикальными зрачками. Раздвоенный язык скользит по губам, будто пробуя воздух или в предвкушении. Он знает, что этот облик вселяет страх - как все слишком идеальное, слишком совершенное, выверенное до мелочей, - но и завораживает. И завораживает куда больше, страх лишь холодит невыясненным, неосмысляемым, но постоянным мысленным беспокойством. О, он старался над этим пугающим совершенством. Майа слышит невольные восхищенно-зачарованные выдохи и шепотки на стенах - "Красив...", "и как чудовище мрака может быть...", "да он сияет, как само Древо!". Он знает, чего они ожидали от его облика. Страха и ужаса. Отвратительности - подстать истинной трактовке имени. Уродства. Что ж, он может себе позволить не быть таким. Все еще может - силы соткать подобную фану ему еще хватало в последний раз, как пришлось ее менять. Вылезать из ставшей тесной и болезненной, лоскутами отпадающей шкурки Аннатара, Дарителя, будто змей во время линьки, и обрастать новой. Зигур, король-чародей. Саурон. - Хорошо же вы приветствуете гостей, господа, - хрипло проговаривает, промурлыкивает почти, он, когда первый шок в глазах военачальника напротив проходит. - Мне не нужна охрана, как могу я судить. И дары со мной, но не тебе... Амандиль, сын Нумендиля, Первый советник и первый друг - они предназначены. Предупреди своего Короля. Я подожду, когда он будет готов к нашей встрече. В конце концов, хоть он и призвал меня, точного времени не назначил. Голос его звучит мягко и покойно, обволакивает чужой слух, ласкает плавным, тихим урчанием, таящим ощутимую силу, словно лоснящаяся шерсть черного лесного кота, когда под ней перекатываются крепкие мускулы. Амандиль смотрит прямо, не опуская светлых глаз, и лишь через несколько секунд нехотя кивает. - Я сообщу Фа... Его Величеству о твоем прибытии, лорд Саурон, - мужчина поднимает ладонь, полуоборачиваясь к стоящим за ним воинам, сжимает ее, взмахивает... Система жестов нуменорского командования известна майа мало, но не нужно иметь и сотой доли его ума, чтобы понять смысл. Лорд-советник, по слухам, еще с детства хороший друг нуменорского короля, не оставит без подстраховки свой пост, а величайшего из выпавших на долю своего государства врагов - без наблюдения доброй полусотни воинов. В конце концов, никто не может же быть силен достаточно, чтобы одним ударом убить их всех?.. Наивные. Захоти майа, он бы и крепость эту - крохотную совсем, сторожевую умбарскую башню, скорее, - стер с лица земли силою своей Воли. Но какой смысл бездумно разрушать, если можно использовать?.. Даже нуменорцев, ненавистных ему в течении сотен лет, он не стремится выкосить под корень без остатка. Но понимает, что убедить в этом их самих было бы глупой затеей. Кто поверит лживому Владыке Тьмы, тирану, покорившему половину земель Эндорэ, тому, кого некогда разгромили войска Минастира?.. Лишь последний глупец - по крайней мере, сейчас. Потому Саурон лишь улыбается, когда уходящий в донжон лорд-советник, владыка Анадуннэ, впервые за долгие-долгие годы прибывший в Средиземье лишь ради своего короля, задевает плащом его плащ. Лазурь и чернь. Белизна и алое. Серебряное сияние доспеха нуменорца - и непроглядно-тяжелый металл, будто поглощающий свет, пластин, защищающих тело майа. Саурон позволяет себе выгнуть губы, вновь поднимая глаза к трепещущим полотнам нуменорских стягов. Буря все ближе, но ей нужно время, чтобы грянул гром. А он займет место Амандиля. Со временем. И никто, никто не сможет изменить этого, как никому не остановить потоков лавы, горячей и живой, уничтожительной Крови Арды, текущей по склонам вулкана в миг извержения, когда то уже началось. - Его Величество Ар-Фаразон Золотой, король Нуменора, Лонд Даэра, Пелагира и Умбара, повелитель всех людей, выразил свою готовность открыть двери приемного зала Лорду Мордора, Саурону!.. - поставленным, сильным и ровным голосом, под которым едва слышным эхом чувствуется бешеное негодование морского шторма, провозглашает вернувшийся лорд-советник. Майа все так же медленно оборачивается - плавно, гибко и постепенно. Скрежет сочленений доспеха все более жалобен, чем надсаден - будто силе его в них тесно, будто защитное облачение не вмещает в себя все могущество его облика. - Уверен, Его Величество премного благодарен вам за весть, князь, - проговаривает тихо и хрипло он, вступая под своды каменного строения и прикрывая с улыбкой золотые глаза. Тяжелая черная длань в когтистой перчатке проскальзывает с лязгом по наплечнику, покрытому золотистым узором. - Ведь сегодня мой визит принесет ему лишь новую славу. Саурон оставляет гневно дышащего воина позади, не опасаясь ни оклика, ни удара в спину, ни даже попытки осадить. И ему, и Амандилю уже ясно - им никогда не понять друг друга, но что куда важнее, даже не принять существования в одних пределах. Перед тяжело, грохочуще безмолвно для столь тяжело облаченного воина шагающим сперва по залу, потом - по винтовой лестнице майа двери открываются раньше, чем успевают отреагировать воины, их сторожащие, и те отшатываются. "Как легко впечатлить ныне напускным, видимым величием и силой", - мелькает в золотых глазах презрительная, скучающая горечь. Он еще помнит тех, кто воздевал клинки в гордыне своей против истинного Владыки, невзирая на то, что его Волей было рождено само сердце Арды. Он помнит тех, кто возвышал свои Голоса против его собственного Голоса - некогда звучавшего в Песне, создавшей судьбу и ткань мироздания. Где теперь подобные герои... Приемная "тронная" зала, наскоро переделанная из крепостной обеденной, встречает его в первый миг шумом человеческих голосов, но хватает одного его шага через порог, чтобы воцарилась гробовая, мертвенная тишина. Он идет, и за плечами его тяжело шевелится плащ - будто вся мощь мрака тащится следом, тянется по камням и плитам пола сломанными, застилавшими когда-то небеса подобно грозовым тучам, а ныне смиренно и ослабленно сложенными крыльями. Взгляд золотых очей отмечает первое невольное движение расслабленно раскинувшегося в кресле, заменившем походный трон, короля - Ар-Фаразон едва не вскакивает сам навстречу, будто до конца не верил, что враг явится лично и в одиночестве. Но стоит отдать должное его самоконтролю - вцепившись в подлокотники пальцами, мужчина остается сидеть, лишь подается вперед и вперивает взгляд в алебастровый лик и белоснежные волосы. Саурон вновь прикладывает ладонь к груди, склоняя едва заметно голову. - Владыка Благословенного Острова, вы присылали мне ультиматум. Я сделал вывод, что наилучшим решением будет обсудить его с вами лично. Амандиль выступает из-за его спины, проходя к королю, и замирает от того по правую руку. Ладонь его, лежащая на рукояти меча, едва заметно подрагивает. Ар-Фаразон - такой же молодой, как его ближайший друг, - откидывается на спинку и расслабляется, но всезрячим, внимательным золотым очам все равно заметна его нервозность. - Я не ждал, что тот, кто трусливо бежал в свои земли, столкнувшись с моим предком, и вышел за пределы Гор Тени, лишь когда корабли Нуменора стали редкими гостями в землях Эндорэ, лично явится с ответом, - роняет, наконец, насмешливо он. - Однако удивление мое более чем приятно. - Для моего ответа невозможно послать кого-то иного, Ваше Величество, - змеино-вежливо растягивает губы в улыбке Саурон. - Его можно дать только лично. Люди вокруг почти беззвучно шепчутся, удивленно и недоверчиво - так ветер несмело шевелит кроны осеннего леса, золотого и багряного, боясь сорвать лишний лист, что повлечет за собой неизбежно все остальные, и все деревья останутся нагими перед зимней стужей, но неизбежен что листопад, что вопрос, звучащий из уст короля Запада: - И что за ответ приходит дать на военный ультиматум великий Темный Владыка - безоружным, но защищенным, в одиночку, но без страха? Тяжесть твоего доспеха не располагает к мирным мыслям, хоть при тебе и нет знаменитой булавы, Властелин Мордора. Майа касается, будто бы в удивлении, одетой в латную перчатку ладонью шипастого наплечника, ведет вниз, к наручу и раструбу второй перчатки... Кажется, будто он сам позабыл, что одет в броню, и только сейчас осознал, что носил ее, не снимая. - ...Верно, - поднимает он взгляд к трону и вновь искривляя губы. - Я так привык к своему доспеху, что, кажется, не помню - с каких пор он будто прирос ко мне?.. Ар-Фаразон смеется - и едва слышный шорох смешков и фырчания вторит ему. Он выпрямляется, подпирая щетинистую, полунебритую скулу кулаком. - В таком случае, если твои намерения мирны - мы ответим тем же, и защита тебе не нужна. Разоблачись - или же... - Ах. Мелочи. С грохочущим лязгом падает на пол сперва латная перчатка, потом вторая... Белые изящные руки режуще контрастны черному металлу, но изящество их - изящество силы и крепости. И пусть кисти не так широки, как у окруживших его людей, и длиннопалы, кроющаяся в них сокрушающая мощь и ловкость вполне очевидна. Следом с грохотом и звоном рушатся пластины которых он едва касается - отпадают, как чешуя, как грязь, обнажая почти сияющее белизной тело, и оно соответсвует тому, что говорят ладони - худощавое, высокое, складное, сильное... Мысленно майа смеется, обнажаясь дюйм за дюймом: в этом облике, что в доспехе, что без него, он равно не беззащитен от человеческого оружия, любого, ими изобретенного. Даже митрил, лунное серебро, единственное, что он не способен заставить себе подчиняться, только ранит, но не нанесет существенного вреда его сути. Фана - прах и тлен, и ее защита - не больше. А суть... Суть и сила его надежно разделена, и большая часть ее сокрытой осталась в сердце Мордора. Связь между ним и его Реликвией тонка, но... Он невольно касается безымянного пальца на правой руке, сейчас непривычно пустого. - Так... Достаточно? - голос его мягко, совершенно по-кошачьи взрезает воцарившуюся вновь тишину, когда на плиты падает пояс, окончательно оставляя его без доспеха. Без доспеха - и без одеяний вовсе. Нет, в обычное время, в обычном своем боевом облачении он поддевал под броню и стеганку, и рубаху - все, чтобы сберечь фану и обеспечить себе удобство. Но этот он создал лишь сегодня, специально для этой маленькой сцены, из собственной силы, буквально - из крошечной части своей сути. И все идет именно так, как он планировал - и сам король, и его окружение замирают, когда видят его обнаженным. Нечеловечески, неестественно прекрасно и совершенно не только его лицо - но и тело. Портит идеал лишь тонкая, полунезримая сеть золотящихся по алебастру кожи боевых шрамов - и особенно два из них. Тот, что на горле - какую бы он ни носил фану, этот рваный след от клыков валинорской твари не исчезает, рвал Хуан на совесть, до самой фэа. И тот, что вспарывает белизну сияющей горячей кожи в подреберье. Тот, за которым холодным, режущим непрестанно гранями драгоценным камнем хранится прах последнего, кто сумел остаться им не покоренным. Но мир и эти люди замирают и затихают лишь на одно мгновение. Что особенно забавно, первым в себя приходит все такой же напряженный, будто натянутая струна, Амандиль. Лицо его кривится в неясной смеси страха, насмешки, напряжения воли и нежеланного восхищения, мелькает тень смущения - и он сходит с места, срывая со своих плеч плащ и швыряя его бестрепетно в грудь майа. - Знал я, что у бессмертных нет стыда за свое тело, как знал, что нет совести у Темных, но чтобы настолько! Пусть никого не смутит здесь подобный вид, лучше прикройся. Не дело даже бессмертному вести переговоры обнаженным. Саурон смеется, но кланяется, прижимая ткань к себе. - Я лишь выполнил просьбу твоего короля, князь. Впрочем, и с твоими словами я не могу не согласиться, и твоя забота в отношении врага трогательна. Плащ с Белым Древом, рваный, прожженный в некоторых местах, запятнанный пылью и кровью, ложится на бедра, опоясывая его, край опускается через плечо... Сложно назвать достойным одеянием - но сокрыть от взглядов наготу хватает. Ар-Фаразон встряхивает головой, смотрит на друга со смесью упрямой обиды, горечи и благодарности под толщей показного равнодушия в глазах - и возвращает взгляд к замершему, благостно сложив руки, майа. - Сложно представить, что могло заставить лорда Саурона действовать, избегая насилия и жестокости, но ты утвердил, что рассчитываешь на мир. Я ведь ясно выразил условие мирного решения, разве не так? - Верно, - кивает Майа. - Потому я и здесь. Воздух резко наполняется приглушенными разговорами, шумом и шорохами, а более всего - сдавленными вопросами. - Я прибыл сдаться, Ар-Фаразон. В обмен на неприкосновенность Мордора, я прикажу отозвать войска и... - по губам Саурона вновь змеится усмешка, ласковая и в то же время чуть рассеянная, - ...лично стану залогом покоя. За оконным проемом мелькает вспышка молнии, но гром звучит не сразу. Тяжелое сизое небо не выдерживает - и первые холодные капли падают, бьются о камни с громкостью мелкой торопливой барабанной дроби... Нет, не капли - тяжелые брюхатые тучи разрождаются лавиной мелких белых ледяных горошин, раскатывающихся по камням. Ар-Фаразон молчит. Косится, едва заметно, через плечо на князя Амандиля, но сам себя одергивает, переводит взгляд на неправильно, неестественно спокойного, даже умиротворенного властелина Мрака - и в глубине его глаз загорается подозрение. Противник, слывший лучшим учеником самого Великого Врага, тот, кто покорил большую часть некогда диких земель Эндорэ и удерживал под своей властью их в течение сотен лет, руководил сопротивляющимися его предкам племенами и возвысил их умения и оружие почти наравне с самим Нуменором, тот, кто прослыл жесточайшим из нынешних тиранов, кого опасались некогда даже эльдар Эрессэа... Так просто сдается? Саурон прикрывает глаза. - Вы можете мне не верить. Это вполне объяснимо - в конце концов, необходимость во вмешательстве Тар-Минастира в войну эльдарских владык появилась лишь потому, что я ложью рассорил их и изнутри разрушил государство последнего и достославнейшего из рода Фэанаро... Но разве не очевидно глупейшей затеей было бы пытаться провернуть подобное снова? Я не желаю власти над вашим королевством - оно слишком близко к землям лжецов и предателей больших, чем я. Я лишь желаю покоя, порядка и благосостояния тех, кто верен мне. Справедливости высших к низшим, сильных к слабым... Бессмертных - к смертным. Голос его звучит печально, в нужные моменты - зло, в нужные он усмехается, позволяя себе фыркнуть смешливо - будто над самим собой. - Если же мало простой рациональности, чтобы мои слова звучали для вас достаточно... Я готов принести вассальную клятву и служить вам и вашим наследникам. Вам известно, что самую большую опасность моим врагам представляют мои знания. Они могут стать вашими... Всего лишь за то, что ваши войска и ваш народ оставят в покое мои земли. Ар-Фаразон хохочет, откидываясь на спинку кресла. Во взгляде его больше нет подозрений - только насмешка и гордость, надменная и непоколебимая уверенность да отголосок любопытства. - Мне не нужны ни знания, ни сила, запятнанные грязью Врага. Как можешь ты поклясться, что твои прихвостни не воспользуются нашим отплытием мгновенно, как только якори наших кораблей упадут на дно гавани Роменна? Саурон остается спокойным, несмотря на смешки и хохот. Даже единственный холодный взгляд не смущает. Он склоняет голову к плечу. - Разве не для того нужен залог? - тихо роняет он, улыбаясь. - Для них нет ценности большей, чем моя милость. Даже не так... Для моих подданных нет иной ценности, чем она. Им нет смысла вредить мне через нарушение договора. Им нет смысла лишать себя моего благоволения. Оттого я и сказал - никто иной не мог бы дать вам этот ответ. Лишь я сам. Ар-Фаразон затихает. Успокоенно, сыто, совершенно по-львиному зевает, встряхивая головой. - Как благородно. Что ж. Принесите цепи, - взмахивает он рукой почти равнодушно. - Когда великий Враг станет на колени и принесет мне клятву вассальной верности, я дам ответную - что войска Нуменора никогда не пересекут границ его земель. Саурону едва хватает сил удержать лицо. Ему кажется - лишь на одно мгновение, - будто само время повернуло вспять на десятки тысяч лет, и снова он стоит в рядах воинов Амана - потрепанный битвой, покрытый каменной пылью, так же как все, и никто не узнаëт в нем сияющее Пламя Голоса с другой стороны, никто не догадывается, что взрезаны и порванны его одеяния оружием тех, между кем он скрывается - стоит и смотрит на беснующийся под тяжелой стопой аломордого тупицы Тулкаса Мрак. Поверженный, но не сдавшийся, поставленный на колени, но не согбенный. Он вновь скользит искристой дымкой над горами, пробирается к единственной клетке в Чертогах Мандоса и шепчет на ухо скованному Владыке Мире, что происходит в Утумно, отстроенном заново Ангбанде, в самом Валиноре, за пределами камеры. Снова видит, как падает цепь, и его Властитель, его учитель делает шаг на свободу, на миг выискивая его взглядом и усмехаясь. О, да. Великого Врага Моринготто тоже успели однажды сковать - и это привело Валинор к великому краху. Всю Арду - к войне, изменившей очертания мира. Что ж. Он слабее. Он будет хитрее, тоньше вести игру, с более слабым противником - но результат... О. Результат точно будет не менее достойным. Иначе бы он никогда не попрал собственную честь, не позволил бы такого с собой отношения. - Возьмите те, в которых есть митрил, Ваше Величество. Хватит даже тонких, - все так же покойно говорит он, прикрывая лучащиеся, сияющие, как расплав в чаше горна, глаза. Ар-Фаразон усмехается, кажется, одобрительно. - Неужели Властелину Мрака так нравятся бесполезные цацки? - Митрил - единственный металл, способный сдержать Искаженное Первопламя, - деланно-покорно объясняет майа. - Без него любые цепи на моих руках превратятся в... "бесполезные цацки". Впрочем, своей любви к украшениям он не отрицает. Глупо отрицать это прославленному в тысячелетиях кузнецу-ювелиру. Ар-Фаразон хмурится, но кивает стоящему все еще возле него князю Андуниэ. Тот снимает с руки своей два кольца и делает три шага вперед. - Расплавь оба, - отрывисто, настороженно говорит он, вкладывая их в раскрытую белую ладонь. Саурон кивает. Сжимает пальцы. Лицо его трогает эхо боли - он чувствует и без попытки расплавить, какое из двух колец из митрилового сплава, а какое - из белого золота. То, что с лунным серебром, врезается острыми лезвиями в его руку. Жжет саму фэа. Но миг - и над кулаком его поднимается марево жара, и с пальцев капает мягкий металл, расплавленный, раскаленный. А когда он раскрывает ладонь - одно из колец остается нетронутым, даже не теплеет, а второе превращено в уродливый ком из светлого золота. - Вы знаете, думаю, что золото и митриловые сплавы становятся жидкими при приблизительно одной температуре. Я не мог нагреть лишь одно - и результат вы можете видеть сами. Ар-Фаразон нехотя кивает. - Пусть принесут и впрямь... Ту цепь. Видимо, сказки твоей семьи, Амандиль, действительно вовсе не сказки. Я рад, что ты сумел настоять в этот раз. Саурон улыбается, глядя на выпрямившегося ободренно, будто поглаженный не слишком щедрым на ласку хозяином верный пес, лорда-советника. Это нужно учесть, это нужно запомнить - кто-то среди нуменорской знати еще помнит эльдарские сказки, еще хранит память об истинах мира и ценностях света. Это нужно учесть, запомнить... И уничтожить. Выжечь и заменить на то, что не будет помехой ему и плану. Цепи и впрямь приносят по жесту короля. Оковы - браслеты и поножи - исчерчены митриловой сетью, и каждое звено покрыто ею же... И ошейник. Тонкая, почти изящная полоса на одном из концов цепи. Майа качает головой. - Ваше величество. Это избыточно, - горло его сжимает гневом и страхом, но он не позволяет взгляду выдать их. - Я не могу позволить вам заставить меня нарушить иную клятву. Эту верность невозможно перекрыть. - Придется, - обрубает его возражения властелин Нуменора, но тут же замолкает, отшатываясь и невольно вжимаясь в спинку кресла. Сияние факелов становится ярче, и пламя бьется безумнее в тысячи раз, багровея. Голос Саурона грохочет эхом, заставляя, кажется, вздрагивать даже камни стен потемневшей, заполненной почти живой тенью залы. - Я поклялся своему Божеству, что никогда не позволю никому более замкнуть на себе подобную вещь. Ни ожерелья, ни ошейника, ни цепи, ни ремня. Будешь настаивать, смертный - и договор не состоится. Сияние клинка, выхваченного вставшим перед королем князем Андуниэ, слепит его всезрячие очи на мгновение - но Ар-Фаразон поднимает руку, останавливая своего советника. Хрипит практически через силу: - Клятвы я ценю, как и верность, и вижу, что ты ценишь их не меньше, хоть и слава твоя, как клятвопреступника и предателя, давно расползлась слухами. Амандиль... Обруби эту цепь и спрячь уже свой клинок. Мир между нами ценнее, чем такая мелочь. Майа выдыхает шумно - и пламя факелов возвращается к тихому спокойствию. - Ты готов был отстоять эту клятву ценой всего, за что ты пришел отвечать собой и своей свободой, Владыка Мордора. Что же это за божество, о котором ты говорил? Мне ведомы боги эльдар - Валар, что правят на Заокраинном Западе. Но ты не поладил бы с кем-то похожим, и ты в раздоре с самими эльфами. Король Нуменора выглядит уже чуть скучающе любопытным, расслабленным, будто демонстрация силы его будущего заложника не испугала его ни на миг - хотя буквально пару мгновений назад было очевидно иное. Меч Амандиля ударяет в тонкую перемычку на звене цепи - и та ее ветвь, на которой свернулся змеино митриловый ошейник, отлетает в сторону. Хмурясь, лорд Андуниэ подбирает ее, убирает клинок в ножны. Майа подставляет сам руки под кандалы. В руках двух пажей - дрожащих в ужасе и с тем почти благоговении, - цепи натягиваются, сжимаясь вокруг его тела, фиксируя локти и плечи. На место ложатся ободы жгучих поножей, соединенных между собой и с цепью, тянущейся к скованным ныне запястьям. Длинный конец, почти поводок, мальчишка протягивает королю. Тот наворачивает крепко его на запястье. - Божество? Мой учитель. Мой Вала. Он не из числа тех, кому верны эльфы, и всегда предпочитал Средиземье, а не Запад. Это его стоит звать Владыкой - я лишь скромный его слуга и наследник его короны... Но, впрочем, если захотите, Ваше Величество, я расскажу вам о нем чуточку позже. Вы и без того слышали о нем, я уверен, просто знали иначе. - И то верно, сейчас не время и не место для молитв забытым богам, - смеется Ар-Фаразон - и тянет рывком цепь на себя. Майа позволяет своему телу пошатнуться, припасть на одно колено перед нуменорским троном. Белые волосы скрывают надежно его лицо, и на миг, на единственный миг, он позволяет своим истинным эмоциям прокатиться волной по заслоненному тенью лицу. Ненависти. Злости. Презрению. Раздражению. Как смеет этот червь называть его Владыку "забытым богом"?! Почему он должен спустить с рук ему это преступление?! О, как же отчаянно, до того, что пальцы дрожащие, цепляющиеся за спиной за локти, сводит болью, он жаждет вырвать язык, осквернивший его Божество, его святыню, распотрошить это тело заживо, обагряя руки кровью, чтобы преподнести сердце наглеца Ему... - На оба колена ты тоже клялся не вставать, а, Саурон? - насмехается самопровозглашенный владыка Запада. Тянет снова - но лишь заставляет его ниже склониться. Майа поднимает спокойное лицо и улыбается. - Даже перед Ним в моменты клятв и молитв, я не опускал второго колена. Здесь уже не в чести дело, а в простейшем... Самоуважении. Я не невольник, не человек и даже не эльда, чтобы склоняться столь раболепно перед Живущими. Я все еще Айну, и моя Песня творила мир, который вы все знаете и видите. Этой гордости я не уроню. Ар-Фаразон хмыкает, задумывается - и ухмыляется самодовольно. - Хорошо. Пусть будет по-твоему. Твое упрямство уместно - коленопреклонение плохо сочетается, и впрямь, с титулом Творца Мира. А вот взять тебя вассалом количество попирающих пол коленей не помешает. - Что ж. И этот ход остается за майа - и он прикрывает глаза. Голос его, сильный, поставленный, дрожащий маревом и отражающийся от стен, звучит растроенно, когда он начинает мерный напевный речитатив: - Именем Владыки Арды, Владыки Мира, светом первых звезд и холодом первоначала я, майа со множеством ликов и имен, первым из которых стало "Майрон", клянусь в том, что признаю над собою власть Ар-Фаразона, короля Нуменора, и его право ждать от меня верности, приказывать и вести в бой, распоряжаться силами и знаниями так, как он возжелает. Abar an'dolgu. В унисон с последними его словами вновь за окном по небу проносится отсвет - и оглушающее громыхание, будто ответ на его клятву. И только он сам знает - да подозревающий взгляд Амандиля говорит о его сомнениях, - что клятва эта лишь звучит выспренно и торжественно, но силы истинной не имеет. Что слова его речи - красивый, но не имеющий веса обман, ловушка, первая столь откровенная из множества. Предтеча грядущего падения. Остальные разражаются ликованием и хохотом, и в этом веселье тонет даже перестук градин о камни стен и двора. И даже Ар-Фаразон смеется открыто, прежде чем произнести: - Пред ликом своим и лицами всех присутствующих я, король Нуменора Тар-Калион, он же Ар-Фаразон Золотой, объявляю свою волю - и согласие на твою службу. В ответ я клянусь всеми богами, солнцем и звездами, что покуда стоит Нуменор, ни один его солдат, ни один разведчик, ни один соглядатай или случайный путник не пересечет границ Мордора без дозволения его правителя. Несколько десятков глаз жадно, словно пытаясь добраться до сердца, до нутра и до истинных эмоций, впиваются взглядами в едва прикрытую плащом советника фигуру майа, надеясь, что такой удар по гордости тот не снесет. Но Саурон только усмехается. Вассал вассала не подчиняется короне, а лишь своему повелителю. И пусть он, казалось бы, и принес клятву верности - но только он, лично он. Его же землями сейчас и вовсе наместником правит иной. Кхамул принял от него Единое Кольцо, запечатанное в кристалле, к которому может обратиться - и, значит, стал формально временным правителем. Но Ар-Фаразон в своей властолюбивой гордыне просто не может предположить такой ход. Оттого и считает себя сейчас в выигрыше. Оттого не видит для более опытного разума очевидной неоднозначности. Клятвы даны и приняты, и майа поднимается с колена, не дожидаясь позволения. Пусть и вассал на словах, он пленник, залог - и в то же время ему можно чуть больше, пока он в цепях. Ему не перечат ни словом, Ар-Фаразон лишь поднимается с кресла-трона и встряхивает цепью, которую держит в ладони. - Ты сумел все же изрядно удивить меня тем, что сдался без переговоров. Оттого для тебя нет подходящих покоев - ни в тюрьме, ни среди жилых. Большинство моих людей и вовсе ночуют в поле, среди войск, - задумчиво произносит он, тянет за собой звенящего кандалами смиренного, поверженного мнимо врага. - Не будет же такому высокому лорду достаточно шатра, даже королевского. - На заре времен я довольствовался полузастывшей лавой и травяными коврами. Отчего должен я, Ваше Величество, отвергать любое удобство? - исправляет его мысль майа, вновь напоминая о подавляющей разнице между ним - и остальными. Пусть король Нуменора даже на миг не может позабыть сейчас, что имеет дело с бессмертным воистину, а не духовно лишь, созданием. С тем, кто в сонме прочих сотворил этот мир и по праву может владеть им. Пусть помнит, пусть опасается и в то же время горделиво и высокомерно считает, что если так слаб он, чтобы сдаться - слабы все, подобные ему. Саурон поднимает голову, когда они выходят во двор - и хоть между ними протянута цепь, но с тем, как ступает на равных с повелителем Запада ныне пленник, завернувшийся в чужой плащ, поводок этот так легко заметить не сразу. Некоторые стражи, и воины в лагере, когда они идут по нему, даже едва сдерживаются, чтобы не отпрянуть - и лишь спустя миг успокоенно вздыхают, когда понимают, что звон и скрежет на каждом шаге майа - от цепей. Саурону смешно смотреть, как пытаются эти люди цепляться в своей уверенности в силе короля за то, что он сам скован. - Мой дорогой король, - нарушает покойную, тяжеловесную, но естественную тишину он. - Мы ведь скоро отправимся, верно? - Завтра на рассвете снимем лагерь, - рассеянно кивает Фаразон. - После - поднимем якоря. Ты когда-нибудь плавал на нуменорских кораб... Ах. Да. Майа искренне почти смеется в ладони, незаметным почти движением, которое смертному вывернуло бы плечи и выломало ключицы, перемещенные вперед под оборачивающими тело цепями. - Нет, мой дорогой король. И боюсь, мне не доставит поездка удовольствия. Фаразон возмущенно приосанивается, вскидывая гордо голову. Отводит в сторону полог своего шатра - пропуская. - Отчего же? Даже малые боевые корабли комфортны в том числе и для долгих путешествий, а уж мой флагман, Агларрама... - Не важно, сколь прочен и удобен корабль, если о его борта бьют соленые волны, - мягко прерывает его Саурон, едва заметно кивая и вступая под сень тяжелой ткани. - Пламени не будет удовольствия в постоянной опасности. - Неужели Темный Владыка боится простой морской воды? - неудержимо, всфыркивая от абсурдности, смеется, следуя за гостем, король. Встряхивает темными волосами. Прищуривается - и вскидывает брови. - ...И правда боишься, Зигур?.. Саурон оборачивается на одно из давних имен, что дали ему истерлинги еще в Первую Эпоху. Интересно, откуда его знает властелин Нуменора? Привезли с собой еще потомки Бора и Беора или понахватался у подвластных храгадцев, харадрим и прочих?.. - "Боюсь" - неточное слово, - все так же мягко возражает он, будто бы растерянно оглядываясь, ища себе место, а на деле - выжидая, куда укажет сам Ар-Фаразон, как определит сейчас уровень своего желания унизить могущественного пленного. - С Оссэ я никогда не был в ладах. Даже в давние времена, когда мой Вала еще не призвал меня. Наши стихии слишком противоположного характера. А разве найдется кто-то, любящий войну исключительно ради войны, ссоры исключительно ради ссор? Я избегаю соприкосновений не из страха. Просто не хочу привлекать внимание. И голос его, раскатисто-хриплый, твердый, спокойный, не дает усомниться в том, что слова эти - не оправдание, а истина. Фаразон сам опускается на походную кушетку и отпускает тут же ослабляющую кольца цепь, махнув рукой на расстеленный длинноворсный ковер, забросанный подушками и покрывалами. Кажется, он сам привык странствовать и в меньшем комфорте, но не преминул воспользоваться возможностью в этот раз с размахом воздвигнуть свое временное жилье. Роскошное для полевого лагеря, воистину королевское. Интересно, кем он надеялся привести сюда Владыку Тьмы на самом деле?.. Саурон почти смеется, раскидываясь на ковре почти что устало. Служка, юркий мальчик лет пятнадцати, чем-то отчасти схожий с самим Фаразоном, чем-то чуть больше - с Амандилем (не сын ли его? Как знать...) зачарованно и опасливо замирает на мгновение, когда проскальзывает за полог, но с поклоном едва не более глубоким, чем перед королем, подает майа кубок с вином. Второй с подноса в маленьких подрагивающих руках оказывается в ладони Ар-Фаразона. - Что ж. Выпьешь за мою власть, Зигур? - Решил звать меня так, мой дорогой король? Почему нет. Выпью. Майа чувствует лишний, примешанный и очень слабый запах трав в своей чаше. Дурман, болиголов, нуменорская сонная трава, еще пара прелюбопытнейших ингредиентов... Несколько капель такого состава сбила бы с ног и мумака. Не его, но мумака или драконенка точно. А Фаразон играет не так уж честно. Что ж. Здесь нужно поддаться. - Да здравствует Владыка Запада, король Нуменора и сопряженных земель, Тар-Калион, Ар-Фаразон Золотой! - вскидывает он чашу в заздравном салюте. И долгим слитным глотком опрокидывает вино в себя. Естественно, сонливость его не гложет - ни через пять минут, ни через десять. Но он медленно опускает будто бы тяжелеющую голову все ниже, клонится к собственным рукам и даже роняет опорожненный кубок, искусно притворяясь спящим. Он слышит смех гордости Фаразона - смешанной с презрением и торжеством в хриплом голосе. Спустя пару мгновений его скулы касается жесткая ладонь, гладит - от омерзения сводит под ребрами, но он заставляет себя приластиться к ней, невинно, нежно улыбаясь. - Мль... ко... Фаразон тут же отдергивает ладонь. Огромных сил стоит майа не улыбнуться торжествующе - даже сейчас имя его Вала бережет его, словно тень величия так и не рассеялась, словно на его молитвы еще есть надежда получить ответ, словно Воля и Слово могут пробиться за Врата Ночи, - и он лишь явственно бестревожно, беспечно, как только крепко спящие могут - и он, - заворачивается в тяжелое покрывало, оставляя не укрытыми лишь голову, белоснежное плечо да одну ногу едва от окольцованной митриловым сплавом лодыжки. Серебрящиеся, жгучие цепи он нарочно не забирает под покрывало, будто выставляет напоказ, как гарант своей не-опасности. Разве может быть опасен даже Темный Владыка, если он скован, если его можно опоить сонным зельем, если он не видит реальности, принимая жар королевской ладони за руку своего некогда Наставника и божества?.. Не для разума Фаразона, и это ощутимо. Сутки проходят в сборах. Лагерь за полотняными стенами королевского шатра, все же - и Саурон не сомневается, что по совету Амандиля, - окруженного лучшими воинами, сворачивается быстро, шумно, с криками командиров и смехом, с ругательствами и спорами, лязгом мечей, доспехов, утвари... Возвращаются и дозорные, ошалело смотрят на спящего близ принимающего их доклады лично короля прекрасного духа. "Это? Нет, это ныне наш государственный пленник. Бывший Властелин Мордора. Нет, цепи не позволят ему ни-че-го," - снова и снова хвастается даже не своей заслугой горделивый глупый король. Слухи ползут по лагерю. Слухи пускают корни, тревожат насмешничающих зло людей - и в то же время обманчивым ядом спокойствия отравляют их сердца. "Змее вырвали клыки", как же. Он просто очень хорошо умеет их прятать. Как быстро, - он прижимает ладонь под ребра, гладит шрам мягко и горько, - как быстро они все забыли Аннатара, как быстро эти мошки выгнали из своей памяти великую беду эльдарского доверия. Ах, Тъелпэ, и ради этого... Ночью лагерь не затихает - обозные грузы перевозят на корабли, к гавани Умбара. С утра на выгнутые в бестленной, мирной улыбке губы падает несколько жгучих капель. Их тоже не составляет труда узнать - противоядие к сонному зелью. - Пора, Зигур. Кто бы мог подумать, что тебя так просто обезвредить, - насмешливо хмыкает, поднимаясь с колена и рывком вытягивая цепи из-под покрывала, дергая за них нетерпеливо, Ар-Фаразон. За его плечом полуоткрывшиеся золотые глаза майа легко находят настороженный взгляд Амандиля - тот держит руку на мече, напряженный, почти звенящий. - Я... Я не настолько дух, чтобы быть во всем защищенным от земного. Мне ведомы и уязвимости, и удовольствия физического облика, - зевает, широко - шире, чем доступно было бы человеку или эльда, - открывая рот и обнажая острые зубы и клыки, майа. Одного этого хватает, чтобы Амандиля передернуло от отвращения к его нечеловечности, а у Фаразона вспыхнули тëмно глаза. Но Саурон поднимается, смиренно, зябко будто кутаясь все в ту же ткань плаща Первого Советника, что тот ему одолжил. На корабль восходят к обеду - Фаразон ведет его на трап лично, и жгущие даже взгляд отражением лютующего солнца цепи звенят по мостовой и пристани, волочась на каждом шаге. Погрузка завершается к вечеру. И в ночи слышен сигнал рога, стоящего на вершине грот-мачты Агларрамы, к отплытию. За деревянными бортами бьются пока спокойные волны, и ветер разгоняет великий флот, вздымая черные паруса с белым древом, крылатой короной и звездами. Но огненному майа не добавляет покоя ни качка на волнах, убаюкивающая часть воинов, отказавшихся от праздничного пиршества, ни быстрый порывистый ветер, и с каждым мигом даже в каюте, которую ему отвел Ар-Фаразон, становится все тревожнее. Сжечь. Хочется обернуться истинным собой, черным пламенем, яростным и жгучим, выскользнуть из режущих цепей и оков - зудящую все сильнее под митрилом плоть он уже разодрал когтями до золотых густых капель, запачкавших доски, - взлететь над палубой, разрывая опутывающие корабль нити... И сжечь. Но его сил не хватит на всю армаду, и чем дальше исчезающий позади берег Средиземья, тем слабее становится он сам. У всего его плана все это время была лишь одна уязвимость. Разделенный на две неравных части запас его сил - и большая их часть осталась в Кольце, как некогда лишь крохи сохранил, рассеяв прочее в земле Арды и в своих последователях, Мелькор. Так и в его груди пламя едва теплится, почти не давая тепла. Запасной план побега, страховка на случай гибели этой фаны - оно же стало бичом и дополнительной клеткой. Оттого и игру пришлось планировать столь тонко и тщательно, оттого и изящно, долго придётся действовать. Но как же без этой Силы непривычно, горько и холодно, и как же остро режет митрил - с запястий и лодыжек под когтями золотая кровь уже не сочится, а почти течет тонкими тяжелыми струйками по пальцам. - Что ты делаешь? - голос Короля Людей звучит немного пьяно, весело - но с долей беспокойства. Надо же, сколько в нем благородства - на жалость к врагу хватает!.. Саурон выпрямляется, заставляя раны перестать кровоточить. - Митрил режет меня так же, как неудобная обувь - ноги танцовщиц. Истирает плоть. Это единственный способ как-то... Успокоить ощущение, - тихо и равнодушно-спокойно поднимает ладони он, показывая запястья. - Не бойся, мой дорогой король, в Нуменор ты довезешь меня живым. Фаразон смотрит на алебастр точеных рук несколько мгновений, и алая краска едва заметно трогает скулы. - Вокруг на мили сплошное море, - медленно говорит он, отставляя в сторону полупустую чашу с вином. Тянет руку, делая несколько шагов вперед. И все же отдергивает, отводит взгляд, раздраженно и зло. - ...Хотя, кто знает, может статься, что ты умеешь и летать. Саурон смеется - коротко и хрипло, глядя в другие глаза - за его плечом. Но обращается к Правителю Нуменора. - Когда-то давно у меня были крылья. Я был быстрее, чем глашатай Ветров. Но теперь я прикован этой фаной к земле... Или же палубе. Впрочем, ты верно осторожен, мой дорогой король. Если бы ты снял цепи, твой Первый Советник вряд ли одобрил бы. Обвинил бы меня в колдовстве, наверное, а следом - в клятвопреступлении. Я совершенно не хотел бы, чтобы попытка помочь мне перенести то, что я не считаю даже болью, стала причиной гибели моей страны. Будь ко мне строже, Ар-Фаразон. Иного тебе не простят твои люди. Амандиль бессильно скалится, но кашляет, обозначая свое присутствие, и лицо его становится более спокойным, хоть и напряженным. - Ваше Величество. Вы покинули застолье столь внезапно, что я не мог не обеспокоиться. Вы знаете, что ваш пленный известен чародейством, и... Не хотелось бы признавать, но лорд Саурон прав. Все подумали бы, что он нарушил вассальные клятвы, если бы вы позволили ему ходить свободным. - Я осознаю это, - морщится король. - Но... Амандиль, дружище. Отыщи повязки. Не должно драгоценным оковам оставлять на таких прекрасных руках ран. А ты сам видишь... Лорд Анадуннэ тоже смотрит - и майа вновь покорно медленно поднимает руки. К запястьям от свежих ран текут золотые капли. - Вижу. Я прикажу найти ткань и сам займусь этим. А вы возвращайтесь за стол. Не стоит надолго пропадать из виду. Ар-Фаразон кивает, но над челюстью прокатываются желваки - мысль о том, чтобы оставить каюту отчего-то ему претит. Саурон мысленно усмехается, завешивая лицо белыми волосами. - Я не сбегу, Ваше Величество. Вы правы - вокруг на мили одно лишь море, в конце концов. А я не хочу войны. Совсем не хочу войны... Впрочем, позвольте мне ненадолго выйти позже на палубу. Качка мне весьма... Непривычна. Амандиль всфыркивает и закатывает глаза, но Фаразон кладет ему руку на плечо - и тот замирает. - Присмотришь? - почти шепчет король, на миг теряя и гордость в облике, и твердость во взгляде. Его советник... Нет, понимает майа, его самый лучший, самый близкий, может, единственный друг - кивает. - Иди, Фар, - так же почти беззвучно откликается он, видимо, думая, что острые уши свидетеля этого мига слабости могут не уловить столь тихий звук в шуме других. - Не находись с ним рядом слишком долго. Саурон не поворачивается к ним - видит лишь тени, слышит разговор и шорохи, но этого хватает, чтобы знать. Интересно, - мелькает в его голове тронутое любопытством равнодушие, - а не были ли эти двое когда-то раньше большим, чем просто друзья детства, чем король и советник?.. Тем смешнее будет, впрочем, однажды сбросить Амандиля с его поста. Столкнуть - и пусть летит в бездну. Но пока Амандиль остается. Молча запирает дверь, достает с поясной сумки бинты. - Ты специально, не так ли? - сипит он, обходя бывшего Владыку Мордора и протягивая требовательно руку. Саурон вкладывает в нее свое запястье, но лишь усмехается, расправляя плечи и выпрямляясь. - Вы вольны предполагать что угодно, лорд Анадуннэ, дитя рода Сильмариэль. Сказки ваших предков во многом правы. Слишком во многом, чтобы я желал тратить силы на опровержение каждого исключения. - Хочешь сказать, это вот - не представление специально для Калиона? В груди майа вновь вздымается пламенный гнев, но он давит его, загоняя обратно. - Нет. Митрил действительно причиняет мне боль. И утихомирить ее помогает лишь другая. Если присмотритесь, лорд Амандиль, вы сумеете разглядеть ожоги под ранами и оковами. Но я приучен терпеть гораздо большее. Потому, если вам не желается... Лучше никогда не помогайте мне. К тому, кому оказываешь помощь, привязываешься. Майа улыбается - скалит волчьи клыки, глядя как дрожат руки советника и военачальника от сдерживаемой злости, но тот продолжает туго обматывать вокруг предплечий ткань. - Вас погубит желание всех спасти, лорд Амандиль. - Это угроза? - вскидывается, рыча, тот. Майа качает головой. - Нет. Всего лишь логический вывод. Вскоре обе его руки и обе лодыжки оказываются защищены от жгучего металла. Он вздыхает, роняя ладони на колени. Искренне - почему-то сейчас это кажется уместно - выдыхает: - Как вы только можете находиться на этих балроговых кораблях. Амандиль смеется. Всего мгновение - но так, будто воздух рядом от их взаимной нетерпимости не звенит. - Думаю, выйти к борту тебе все же позволить можно. Станет легче, если постоишь там. Майа не возражает, ни сразу, ни когда первый советник тянет за цепь. Он знает, что это бесполезно. В конце концов, его ведь не морская болезнь терзает. Тревога. Страх. Ненависть. Морские волны и неустойчивость палубы выводят из себя, раздражают, беспокоят. Но он идет следом, вдоль борта к носу корабля, и следом идет двое вооруженных стражей. Видимо, их он привел с собой раньше. Умный ход. Очень умный ход. - Проследите, как я велел, - бросает он, доведя пленника до самого бушприта, и возвращается - долго и ему отсутствовать нельзя. Ветер треплет белые волосы, и Саурон на миг чувствует... Нет. Лишь вспоминает ладонь, когда-то смевшую так же растрепывать пламя его прядей. Такую же легкую. Такую же порывистую. Волны хлещут о борт, соленые брызги оседают на его лице, шипя и оставаясь белыми солеными пятнами на алебастровой коже. Он впивается пальцами в трещащий брус ограды, от когтей остаются дыры, а дерево еле заметно дымится под ладонями, пока он бессильно вглядывается в темный горизонт. И все же здесь правда легче. Потому что можно искать взглядом в этом бескрайнем просторе вожделенную полосу земли. А пока есть шанс увидеть... Он стоит так всю ночь, неподвижный, как носовая резная статуя. Меняется его стража, бдительная неизменно - неужто личный отряд лорда Анадуннэ? Или они все так вышколены?.. И весь следующий день. И следом еще... На пятый, в разгар продолжающегося каждый вечер празднества, когда море вновь освещено лишь сиянием ладьи Тилиона, к нему снова приходит Его Величество. Вновь чуть нетрезвый, только кубков в его руках два. - И все же, ты боишься воды, Зигур, - говорит он, протягивая тот, что полнее. - Смотреть на нее дает тебе чувство контроля, будто если что, ты успеешь заметить раньше всех. Сможешь спастись. Майа мысленно смеется, но снаружи лишь берет в ладонь кубок и смотрит снова вдаль. - Я не боюсь, - наконец, проговаривает он после одного глотка. - И как раз стараюсь на нее не смотреть - так хуже. Король смотрит на него с неожиданным сочувствием во взгляде, ощутимо тяжелым, как пуховое одеяло. - Хуже? - ... - Ты можешь не... - Там, внизу, под кораблями - почти бездонное море. Чем ниже, тем больнее давит на грудь и на уши, - тихо и размеренно говорит майа, позволяя своему страху - наполовину истинному, наполовину наигранному, - стать отчетливо слышимым. - Там темно, нет ни капли света, не выжить огню, и даже сама Кровь Арды застывает, изливаясь из подводных вулканических сопок. Вода моря непредсказуема и тяжела, как характер того из моих братьев, кто начинает шторма. Я всего лишь не хочу попасть к нему в руки. Я всего лишь хочу снова увидеть землю. Голос его звучит тоскливо, и взгляд золотых змеиных очей устремлен вперед. - Я не вижу ее отсюда. - Ну. Конечно, еще пара недель пути... - Даже всезрячее мое Око не видит. А раньше оно зрело через любые пространства - там, в Средиземье... Фаразон молчит. Пригубив вино, качает в ладони кубок, и ему, в отличие от майа, не нужно держаться за поручни, чтобы устоять на ногах. - И все же, скоро ты сможешь увидеть Благословенный край людей, Зигур. Ступишь на твердую землю. Но за тобой замкнется клетка тюрьмы. Разве не лучше... - Нет, мой дорогой король. Я предпочту тюрьму - морю. Даже самую ужасную камеру - роскошной каюте. Я слишком долго жил среди камня и пламени, чтобы суметь полюбить море, корабли и качку волн. В очередной раз корабль плавно подкидывает на волнах, и майа чуть валится на бок, оступаясь в попытке удержаться на ногах и не пролить вино. Плечо его находит опору - и мысленно Саурон ухмыляется, опуская голову. Как он и рассчитывал, король мореходов ловит его, инстинктивно, к себе на грудь, но отпускает не сразу. - Ты будто бы стал ниже, Зигур. - Я далеко от тех мест, где много моей силы. Для того, чтобы суметь пережить море, я... Я немного изменил свой облик. И это тоже работает, как и точно рассчитанное падение. Фаразон с трудом отпускает белое плечо, позволяя встать прямо, снова к самому борту. И теперь смотрит яснее и внимательнее, но смягчается. - Скоро увидишь берег. Мой берег, - говорит он, гордо и в то же время успокаивающе. - Великий Нуменор... И Арменелос. Город, коему нет равных нигде в смертном мире, город, который вечен! Саурон уже знает, что Тар-Калион никогда не любил и не желал оставаться на родине, и сердцем всегда принадлежал Эндорэ - но сейчас в голосе короля звучит истинная гордость за свое государство. Будто он и не с пленным врагом говорит, не с заложником. Майа это чуточку раздражает, и он усмехается, отвечая едва слышно: - Сколько раз я слышал подобные слова. Нарготронд, Гондолин, Гавани Сириона, Дориат... Эрегион, Ангамандо. Где теперь каждый из этих городов, где эти крепости?.. Лишь прах на ветру, лишь развалины на дне моря. - Ты смеешь сравнивать их с Нуменором? - гневно взрыкивает Ар-Фаразон, едва расслышавший половину фразы, но пленник его лишь качает головой. - Нет. Только вспоминаю... Воцаряется тишина. Небо справа и впереди залито алым - там заходит за незримые отсюда горы Валинора ладья Ариэнн. Нуменорец делает еще глоток, смотрит на вновь впившегося взглядом в морские волны бывшего (бывшего ли?) Темного Владыку. Касается митриловой цепи шершавой ладонью. А потом снимает с плеч тяжелый плащ и набрасывает его поверх едва заметно дрожащих алебастровых. Поправляет, поджав губы. - Хоть бы на праздник зашел. - Не хочу портить его другим. Пейте, веселитесь, мой дорогой король. Я побуду здесь... Пока не устану. Позже вернусь в каюту. - Иди сейчас. Я велю подать тебе то зелье, которое... Ты уже пил. Проведешь во сне остаток пути. Саурон кивает - и, кутаясь в плащ, закрывая лицо влажными от морского ветра волосами, улыбается. Улыбка его чуточку шире, чем позволялось бы человеку или эльда - змеино-тонкая, едва заметно торжествующая. Потому что в легком жесте, который со стороны так легко было бы принять за заботу о заложнике, о побежденном враге, о сдавшемся пленнике, было куда больше совсем иного. Начинающего прорастать в алчном до силы, власти и славы сердце нуменорского владыки желания лично обладать им. Желания совершенно не случайного. Так желают не людей, но сокровища, страны, земли и славу. Тар-Калион, Ар-Фаразон, Золотой Король Благословенного острова - все же упустил момент, когда позволил темному желанию обрести корень. Осталось лишь взрастить его в манию величия, в жажду славы еще большей, в голод до восхвалений и новых знаний... Но на это будет время там, на прочной земле.