Что скрывает бумажный скотч

      Я стою у кабинета Александра Владимировича и переминаюсь с ноги на ногу. Никак не могу решиться постучать в эту про́клятую дверь из светлого дерева. В коридоре пусто. Первая смена закончилась, а для второй в школе отведён отдельный этаж. Любой шорох эхом отдается от стен. От этого становится не по себе.       Я наконец поднимаю руку и неохотно стучу три раза. За дверью слышатся шаги, а потом низкий, тёплый голос произносит: "Входи". Я дёргаю за ручку и делаю шаг вперёд. Дверь захлопывается за моей спиной. Мои глаза бегло оглядывают кабинет: стопки бумаг и тетрадей, пособия по образованию, большой письменный стол и стул, немного растений. Довольно светло, несмотря на прикрытые шторы.       Александр Владимирович стоит, облокотившись бедрами о край столешницы, и крутит ручку между пальцами, выжидающе глядя на меня глубокими карими глазами. Я непроизвольно сглатываю и бормочу:       — Вы хотели меня видеть.       — Действительно, хотел, — он отталкивается от стола и широко шагает в мою сторону. — И я полагаю, ты знаешь, по какой причине.       — Да. Мне не следовало рисовать на вашем уроке вместо конспектирования лекции. Извините, — чем быстрее я признаю свои вину, тем быстрее я буду свободна.       — Правильно. Но я пригласил тебя остаться после уроков не потому, что мне есть дело до того, сдашь ты итоговый контроль по теме или нет. Меня куда больше интересует, почему ты рисовала меня́?       Моя челюсть немного приоткрывается. Надо же, а я действительно рассчитывала, что он обойдёт такие детали стороной и не будет их затрагивать. Но Александр Владимирович, кажется, весьма заинтригован и жаждет ответа на заданный вопрос. А мне стало немного душно.       — Ну же. Ты должна говорить, если учитель спрашивает.       — Я... — правдивый ответ в моей голове изо всех сил борется за то, чтобы не быть озвученным, пальцы нервно теребят лямки рюкзака.       Александр Владимирович наконец кладёт ручку на стол и подходит ещё ближе. Его крупная фигура возвышается надо мной, и я пугливо смотрю вверх, решаясь немного слукавить:       — У вас хорошие черты лица. Удобно рисовать, — контролировать речь, избегая подрагиваний, получается с трудом. Учитель улыбается, и по такой улыбке сразу понятно, что он ни на йоту не верит в мой довод.       — Хорошие черты лица, да? — он зарывается пальцами в короткую щетину на подбородке и продолжает, смешинка в его голосе смешивается со строгостью. — И именно поэтому ты решила, что материал по второй мировой войне не стоит твоего внимания?       Подловил меня. Я не люблю историю, но стараюсь получать хорошие оценки, чтобы порадовать Александра Владимировича и привлечь к себе внимание. Правда, на сегодняшнем уроке мне зачем-то приспичило запечатлеть его, как говорится, не отходя от кассы. Вот и поплатилась.       Учитель тем временем отступил назад, чтобы не вторгаться в мое личное пространство, и подошёл к окну, открывая его со словами:       — Душновато стало, не находишь? — после моего кивка он продолжил. — И не думай, что я так просто отстану от тебя с этим разговором. Я действительно очень заинтересован, так что потрудись ответить честно.       Предвкушая, что беседа предстоит нелёгкая, я скидываю рюкзак с плеча на пол и подпинываю его к углу. Александр Владимирович наблюдает за мной всё с той же тёплой, немного загадочной улыбкой. Когда прохладный свежий воздух неторопливо проползает в форточку, я ёжусь, а учитель, наоборот, делает глубокий облегчённый вдох и добавляет:       — И тебе действительно не следует носить такие... — он запинается, пытаясь подобрать подобающее слово, откровенно пялясь на мой чёрный облегающий боди с длинными рукавами и весьма говорящим вырезом, — открытые вещи в школу. Я удивлён, как директор ещё не отправила тебя домой переодевать верх.       — Она меня сегодня ещё не видела, — я хихикаю себе под нос. Если бы только Александр Владимирович знал, что я надела это специально, зная, что по расписанию нам поставили пару с ним.       — А что другие преподаватели? — он поднимает бровь, проявляя неожиданно повышенное внимание к проблеме моего внешнего вида.       — Им не было до меня дела, — я пожимаю плечами.       — Не было дела... — протягивает он, снова сокращая расстояние между нами и становясь буквально в полушаге от меня. — Что ж, мне дело есть. И я запрещаю тебе приходить так в следующий раз, поняла?       — Почему? — уточняю только для того, чтобы оттянуть время и отвлечь внимание учителя от моего стремительно ускоряющегося дыхания.       Его близость на самом деле действует на меня феерически неправильным способом. Александр Владимирович удивительно фыркает и чешет затылок, его мягкие тёмно-русые пряди почти перетекают между пальцами.       — Мне действительно нужно пояснять это? — он звучит немного сконфуженно, но убеждающе. — Ты умная девочка и не настолько невинная, чтобы не понимать, так ведь?       Щёки мгновенно вспыхивают, я отпускаю взгляд в пол и бубню:       — Нет, не нужно, — машинально тянусь к бретельке топа, которая выбилась из-под тонкой ткани на плече. Чувствую, что учитель удовлетворённо наблюдает за этим, но когда поднимаю глаза, он уже смотрит в сторону своего стола и медленно заговаривает.       — Могу я взглянуть на рисунок поближе?       — Он не совсем закончен. И я не думаю, что это будет хорошая идея, — Александр Владимирович снисходительно склоняет голову вбок.       — Ты сейчас не в том положении, чтобы отказывать, верно?       — Наверное, да...       Я со вздохом отхожу и тянусь к углу, подцепляя рюкзак за петельку, и роюсь в нём, в поисках скетчбука. Учитель глазеет на меня, даже не пытаясь это скрыть, и я почти ощущаю давление его непрерывного внимания. Вынимаю квадратный блокнот и открываю нужную страницу с последним рисунком, протягиваю в его сторону. Александр Владимирович ловко вынимает его из моей руки и пристально изучает каждую линию. В это время сердце в моей груди отчаянно просится наружу. С минуту в кабинете стоит тишина, а потом учитель произносит:       — Очень хорошо. Как долго ты учишься рисовать?       — С детства, — я замечаю, что он готовится пролистать страницы, и прошу. — Не смотрите дальше.       —Почему? Ты же понимаешь, что теперь мне стало ещё интереснее, — с озорной ноткой в голосе Александр Владимирович, послюнявив палец, всё-таки переворачивает несколько страниц, бегло разглядывая их — ничего особенного: наброски, какие-то построения, ещё несколько людей. — Ну и что в этом такого? По-моему, очень даже ничего. Ой, а это что?       Несколько страниц, скреплённые за уголки бумажным скотчем. Я с протестующим "нет-нет-нет!" бросаюсь к учителю, но натыкаюсь на его вытянутую руку и пытаюсь дотянуться до его ладони и вырвать из неё скетчбук. Не удаётся. Он высоко поднимает блокнот над головой, а я умоляюще прошу:       — Отдайте. Это то, почему вам нельзя было листать.       — Что там?       — Это личное.       Скулы густо краснеют, и ситуацию делают ещё хуже нескончаемо поднятые смеющиеся уголки губ Александра Владимировича, который нежно отталкивает меня в грудь и начинает отковыривать скотч ногтем большого пальца, всё ещё удерживая скетчбук вне моей досягаемости. Я смотрю на это действо, и мне хочется одновременно провалиться под землю от стыда и взлететь, чтобы забрать блокнот.       — Вы не имеете права, — вспышка гнева мелькает на лице учителя, но быстро затухает.       — А ты не имеешь права отвлекаться на моих уроках и игнорировать материал. Я соберу ваши тетради на следующем уроке, и, не дай Пётр Первый, в твоей не окажется сегодняшней классной работы.       — Я всё напишу, обещаю, только отдайте, — с ужасом замечаю, что он уже справился со скотчем и издевательски неторопливо поднимает голову, чтобы оценить первую из освобождённых страниц. Почти всхлипываю.       — Пожалуйста!..       — Ну уж нет. Ты не слушала меня, теперь я не послушаю тебя. Это справедливо? — Он переводит взгляд на рисунок, моё сердце замирает и из горла вырывается стыдливый и отчаянный стон, а лицо само собой падает в ладони. — Ох...       Конечно, я знаю, что нарисовано на странице. Это портрет Александра Владимировича. Он стоит напротив зеркала, лицом к нему, но немного боком. Одна рука заведена за голову. Торс оголён, обнажена мускулистая спина, а в отражении видно грудь с несколькими волосками и подтянутый живот. Другая рука обхватывает основание вставшего члена, высунутого из-под расстёгнутых брюк.       Целая вечность ковыляет мимо, пока я неуверенно поднимаю лицо, чтобы оценить реакцию учителя. В нём кипят противоречивые эмоции, поднятые руки слегка подрагивают, и он опускает их вниз, ни на секунду не отрываясь от изображения и, видимо, совершенно забыв, что я тоже нахожусь в его кабинете. На секунду кажется, что это самый подходящий момент, чтобы выдернуть блокнот и убежать из страны, а лучше — с планеты, но быстро приходит осознание что, во-первых, уже слишком поздно, а во-вторых, ноги полностью отказали моему мозгу в послушании.       Шелест переворачиваемой страницы, и новый поражённый вздох слетает с приоткрытых губ Александра Владимировича, когда ему открывается вид на крупно и детально нарисованный член с выпирающими венками и обнажённой головкой. На кончике скопилась капелька предэякулята. В довершение картины сверху красовалась подпись: "Саша".       Я отступаю к стене и почти сползаю по ней от невыносимого стыда и вины. Учитель кое-как закрывает скетчбук, не в силах листать дальше, и обмахивается им, как веером. Невидимые возрастные морщинки на его лбу и в краешках глаз стали глубже. Он отворачивается к окну, явно с мыслью открыть его, но вспоминает, что уже сделал это, и растерянно буравит обложку блокнота стеклянными глазами.       — Ты... часто рисуешь меня в таком виде? — его тихий голос выводит меня из оцепенения, и я почти беззвучно отвечаю.       — Есть больше, — он кивает и сглатывает скопившуюся слюну.       — Прости, я не... Я не знал. Я бы никогда не поступил так, если бы знал. Я виноват, извини меня, — он нагибается, кладёт скетчбук на пол и элегантно подталкивает ко мне.       Нахожу себя сидящей на полу. Сама того не осознавая, я всё-таки полностью соскользнула к полу. Поджимаю коленки к груди и хватаю блокнот, желая яростно запихнуть его обратно в рюкзак, а после — сжечь, но что-то не даёт мне этого сделать, и я кладу его около себя.       — Вы злитесь на меня? — сиплю я, пряча голову за коленями.       — Нет, нет, конечно нет, — Александр Владимирович оправдывается, но, кажется, действительно честно. — Как я могу злиться, это... творчество, это... О чёрт, девочка... Блять, тебе не следует рисовать такое с твоим учителем.       — Продолжите материться — я вообще забуду, что вы мой учитель, — немного приободрившись, выглядываю из-за коленного укрытия, чтобы встретиться с ещё больше потемневшими радужками Александра Владимировича.       — Не умничай, — он пытается быть серьёзным, но не может удержаться от ухмылки. — После этих рисунков я сам готов забыть, что я твой учитель. И ты действительно не такая невинная, как я и предполагал. Скажи, это боди ты тоже надела специально?       — Почему вас это так волнует? Это просто одежда.       — Потому что это не просто одежда, — он хватает стул и садится на него, расставляя ноги чуть шире обычного и упирая локти в бёдра, а лоб — в сцепленные пальцы, и пялится вниз.       Однако с моего ракурса видно всё, что происходит за ширмой из предплечий, чего Александр Владимирович явно не учёл, и я могу чётко разглядеть выпуклость на него штанах в области паха, о чём тактично умалчиваю. Если сейчас вообще можно говорить о тактичности.       — Мне прикрыться? Или лучше уйти?       — Да. Да, тебе лучше уйти, — он пыхтит и моё сердце падает в пятки. — Я... Не планировал, что всё получится так. В планах был только выговор, но сейчас я думаю, неловкости достаточно. Прости. Я не должен был лезть. Не смею дольше тебя задерживать.       — Александр Владимирович, я могу всё объяснить.       — А тебе есть что объяснять? — его взгляд, почти дикий, но сожалеющий, снова примагничен ко мне. — Есть что-то, что ещё не очевидно?       Раздумываю, есть ли на самом деле что-то такое, что помогло бы хоть немного оправдать меня, но не могу не согласиться:       — Нет. Теперь всё предельно очевидно. Учитель нервно расстёгивает две верхние пуговицы рубашки, его пальцы едва повинуются и ощутимо дрожат. Затем закатывает рукава. Я моргаю, безнадёжно упиваясь этим действием, и в голове мгновенно становится пусто, прямо как в коридоре за стеной.       — Давно? — хриплый вопрос выводит меня из транса, и я смятенно переспрашиваю.       — А?       — Давно ты такое рисуешь?       — С зимы прошлого года.       — О Господи, — восклицает Александр Владимирович и почти прыгает со стула ко мне, забыв про явную эрекцию. — Девочка, ты сумасшедшая.       Стук его коленей об пол, и он уже мнёт отглаженные брюки, устраиваясь рядом. Я запоздало подтягиваю штанины моих собственных чёрных джинсов, чтобы впоследствии на них не образовались пузыри в районе сгиба.       — Могу я прикоснуться к тебе?       Просьба мгновенно вышибает весь кислород из лёгких, и мой резкий, тяжёлый выдох на мгновение даже напугал Александра Владимировича, но я киваю, в предвкушении и... он нежно обхватывает тёплыми ладонями моё лицо. Это явно не то, чего я ожидала, но теперь не могу и думать о чём-либо другом. Почти подсознательно ласкаюсь к его руке, дыхание тихое и частое. Учитель гипнотизирует меня своими кофейными глазами.       — Я сделаю вид, что ничего этого не видел, хорошо? Сделаю вид, что "Саша", это не я.       — Нет.       — Нет?       — Нет, — решительно повторяю я. — Не надо делать вид. Вы знаете, что это вы, и никто другой не может быть.       — В таком случае ты немного не угадала с... кхм... размерами, — он раскалывается и удерживает мою голову, чтобы я не могла разорвать зрительный контакт.       — Ну не смейтесь, — ною, прикрывая глаза от смущения. — Как я могла угадать.       — И вправду, никак, — Александр Владимирович гладит большими пальцами не слишком острые линии моих скул. — Открой глазки.       — А что если я сейчас потрогаю и узнаю? — он закашливается от этого вопроса и отпускает меня, чтобы прикрыть явно округлённую промежность. Его речь становится суровее.       — Ты не должна говорить такое учителю. Даже думать так не должна. Поняла?       — Но вы хотите!       — Мало ли, что хочет моё тело! Это реакция, неконтролируемая. Но свои действия я контролировать могу.       — Но...       — Никаких "но"! — учитель громко перебивает меня, забывшись, и ещё больше подминает пах ладонями. — Не смотри туда. Нельзя. Я запрещаю тебе.       — Я могу помочь вам, — поняв, что терять уже нечего, пробую уговорить.       Глаза Александра Владимировича влажные и уязвимые. Никогда раньше не видела его в таком отчаянном состоянии. Он почти разваливается на части.       — Ты маленькая. Ты моя ученица. Тебе это не нужно, поверь. Это табу, это запрет. Это противозаконно, в конце концов. Мы в школе, — учитель перечисляет все "против", но сразу понятно, что он не очень-то верит, что это сработает.       — Мне уже почти восемнадцать. И мы в закрытом кабинете, — не глядя тянусь к двери и поворачиваю защёлку. — Александр Владимирович, позвольте...       — Нет, — он разгорячённо качает головой. — Я не прощу себе этого никогда. Даже не думай.       Догадка лампочкой зажигается в мозгу:       — У вас кто-то есть? — учитель смотрит на меня, как на умалишённную.       — Ты вообще ничего не понимаешь, да? Дело не в том, есть у меня кто-то или нет. Дело в том, что это не можешь быть ты.       Молчу. Мне больно, но я осознавала, что всё придёт именно к этому, пусть в глубине души теплилась надежда. Сердце ухает и отдаётся в ушах.       Медленный вдох, и я скольжу взглядом от его шеи вниз, по слегка обнажённой груди и открытым предплечьям с тёмными волосками и родинками. Кисти неуклюже, даже комично для его возраста накрывают контуры вставшего члена. "Маковка, перестань".       Между моих ног постепенно, но уверенно, начинает ныть. Бёдра, плотно обтянутые штанами учителя, вжимаются друг в друга ещё сильнее. Рука сама по себе тянется к одному из них, проводя вверх от колена прямо до самого изгиба ствола, спрятанного под большой ладонью. Александр Владимирович сдавленно пыхтит, беспомощно хватает моё запястье и отбрасывает его в сторону. Предпринимаю ещё одну попытку, более резвую, и прежде, чем учитель успевает среагировать, дотрагиваюсь до выпирающей у кармана головки.       Он стонет отчаянно и тихо и содрогается всем телом. Этот звук наполняет меня потребностью в большем, а в складочках уже неприятно скользко. Вторая рука Александра Владимировича открывается и безвольно спадает вдоль бока, но рот всё ещё сопротивляется:       — Стой... Я не... Это не...       — Я вас поцелую, — не то спрашиваю, не то констатирую я, подползая ближе, но не прекращая всё настойчивее пальпировать эрогенную зону.       Учитель плавится от этих прикосновений, когда нужды тела превышают моральные принципы, и приоткрывает губы. Влажно провожу языком по верхней и начинаю посасывать нижнюю. Предохранители перегорают один за одним. Александр Владимирович вытаскивает ноги из-под себя и принимает меня на колени, опираясь спиной о стену и рыча в поцелуй, как невинный щенок:       — Нужно остановиться... Не смогу сдерживаться... Пожалуйста...       — Тогда не сдерживайтесь.       — Я сделаю вещи, которые мне не положено делать. Из-за которых меня могут по меньшей мере уволить. Из-за которых тебе может быть больно, — учитель стальной хваткой удерживает мою талию, будто это его последняя опора.       Потираюсь промежностью о его бедро и поскуливаю. Трение слегка облегчает возбуждённое гудение, но этого недостаточно. Между нашей плотью почти высекаются искры. Прерываю поцелуй и отдаляюсь, чтобы оценить степень согласия Александра Владимировича с происходящим. Он покрыт болезненным румянцем и сам скромно перекатывает тазом навстречу моему, что я замечаю и не упускаю возможности усилить давление.       Ещё один стон. Полный голода взгляд учителя встречает мой, и он внезапно кривит губы в придурковатой улыбке.       — Александр Владимирович, что смешного? — боязливо уточняю я.       — Ты точно сведёшь меня в могилу, почему бы не улыбнуться на пороге смерти, — ощутимо шлепнув меня по ягодице за закатывание глаз, он продолжает. — И не называй меня полным именем.       — Почему? — Когда мы так, я не хочу никаких упоминаний того, что я твой учитель, хорошо? — в моём животе начинают порхать бабочки.       — То есть вы согласны?!       — И на "вы" ко мне тоже не стоит обращаться. Хочу, чтобы мы были на равных. По крайней мере, сейчас, — он игнорирует вопрос, но в то же время прекрасно на него отвечает.       — Как мне вас... тебя называть?       — Алекс. Просто Алекс.       — Почему не Саша?       — Потому что мне с детства не нравится, когда меня называют Сашей, — произносит Александр Владимирович раздражённым тоном, явно переживая подобный диалог в тысячный раз.       — Ладно. А рисунок вам тоже не понравился? — он хмыкает и снова задумчиво почёсывает подбородок.       — Понравился, — его руки нависают над вырезами по бокам моего боди. — Можно потрогать тебя более интимно?       Киваю. Щетина колет мои губы, а шероховатая кожа ладоней проскальзывает под ткань одежды, изучая спину. Я прогибаюсь, возобновляя движение тазом. Он натужено втягивает носом воздух. Не могу воспринимать его "просто Алексом", особенно когда его руки такие большие, а в этой самой рубашке он деловито щеголял по классу, когда все делали тест по контурной карте Сталинградской битвы, пока не подошёл к моей последней парте и не увидел скетчбук со вполне невинным, в отличие от склеенных разворотов, рисунком.       Я совсем перестаю контролировать движения, и Александру Владимировичу приходится притормозить мои бёрда: "Попридержи коней. Я хоть ещё и не в том возрасте, чтобы совсем не терпеть, но и с тобой не сравнюсь. Если ты хочешь дойти до главного, конечно", — последнее предложение учитель произносит с толикой надежды: вдруг я всё-таки передумаю. Ему тогда придётся справляться с эрекцией самому, но зато не свершится то, за что можно будет корить себя всю оставшуюся жизнь.       Отступать я не собираюсь. Более того, при мысли о "главном", в теле вскипает новая порция крови, и, кажется, даже если открыть окно нараспашку, менее жарко не станет. Приникаю к шее Александра Владимировича, упиваясь его запахом, который постоянно сводил меня с ума в кабинете. Он с тихим шипением просовывает руки в вырез у груди, пробегая пальцами по кромке пододетого топа, будто снова спрашивая разрешения, и обхватывает мою небольшую, но круглую грудь. Мяукаю в его кожу, мысленно благодаря эластичность чёрной ткани боди, которая сейчас даёт учителю возможность тереть вставшие соски большими пальцами.       — Ты такая красивая... Такая мягкая... — горячо шепчет он, и его член подрагивает.       — Мне надо... Надо больше, — бормочу я между вздохами и расстёгиваю его ремень, пуговицу и с предвкушением тяну бегунок вниз.       — Подожди. Подожди одну минуту, — Алекс хлопает меня по тыльной стороне ладони и, услышав мой жалобный скулёж, продолжает. — Я дам тебе всё, обещаю. Я позабочусь о тебе, но мне надо спросить, и я хочу честный ответ.       — Спрашивайте, — поднимаю глаза чтобы заглянуть в его.       — У тебя уже было?       — Секс?       — Да, секс.       — Один раз, — он облегчённо выдыхает и поглаживает мои лопатки поверх одежды. — Это плохо?       — Нет, что ты. Конечно нет. Это хорошо.       — Хорошо? — удивлённо вскидываю брови.       — Очень. Значит ты уже что-то умеешь. И тебе не будет больно.       — Мне не было больно.       — Совсем? — Александр Владимирович добродушно и слегка снисходительно улыбается. — У него был не очень большой, верно?       Мотаю головой вверх-вниз, смущённо прикусывая губу. Учитель нежно проводит по ней пальцем, вынимая из моих зубов, и воркует:       — Не стесняйся. Здесь нечего стесняться, поняла?       — Угу. Заканчиваю начатое и забираюсь под его трусы, чтобы достать его член под чутким контролем. Я примерно представляла его размеры, пока он был в штанах, но когда он полностью открыт — кажется ещё объёмнее: большой палец не касается даже среднего при обхвате.       Александр Владимирович накрывает мою кисть своей и лениво проводит этой незамысловатой конструкцией вверх и вниз по стволу, знакомя меня с длиной. Рот мгновенно наполняется слюной, и я тяжело сглатываю:       — Мой рисунок далёк от реальности.       — Как думаешь, сможешь такое вытерпеть? Или ты перехотела?       — Алексан... — он бросает на меня строгий взгляд и я обрываюсь. — Алекс, я не перехочу. Я уже готова.       Зрачки учителя расширяются.       — Проверьте, — тянусь к собственным джинсам свободой рукой, но он не даёт расстегнуть их.       — Я сам, — и делает это вместо меня, стягивая их вниз до колен.       Приподнимаюсь, чтобы увести их ещё ниже — до щиколоток, и порочно ахаю, когда пальцы Алекса сдвигают в сторону тонкую полоску ткани боди и трусиков, чтобы скользнуть по блестящим от смазки половым губам. Он ошарашенно вздыхает: "Девочка, ты совсем мокрая". Мычу "мм-хмм", когда сразу два длинных пальца проталкиваются внутрь. Александр Владимирович двигает обеими руками одновременно, синхронизируя толчки в меня и надрачивание члена поверх моей кисти. Свободную ладонь кладу ему на плечо для сохранения равновесия и хнычу:       — Пожалуйста... Больше не могу...       — Сейчас, маковка, сейчас, — он вынимает влажные, сморщившиеся пальцы и облизывает их дочиста, чем выбивает из меня очередной тихий стон. — Мне нужно взять презерватив.       Учитель ссаживает меня с себя на линолеум и встаёт; его член немного качается, когда он идёт к своему портфелю и роется во вшитом изнутри кармашке, доставая оттуда серебристый квадратик. Возвращается и занимает прежнее положение на полу, спиной к стене. Жестом подзывает меня к себе на колени, разрывает упаковку и раскатывает прозрачный презерватив с дополнительной смазкой по стволу. Подхватывает меня под ягодицы и в последний раз удостоверяется:       — Готова?       — Готова.       Чувствую прикосновение холодной искусственной смазки к половым губам и шиплю. На его обеспокоенное выражение лица быстро объясняю:       — Холодно.       — Потерпи немного, хорошо? Оно быстро нагреется. Сейчас может быть неприятно, интенсивно. Не так, как с твоим первым половым партнёром. Потерпишь для меня, маковка?       — Потерплю.       — Умница, — Алекс чмокает меня в лоб.       Медленно, словно айсберг, он впихивается в меня. Головка растягивает вход, и томящая боль скапливается в этом месте. Я всхлипываю и роняю голову в изгиб шеи учителя.       — Я знаю, я знаю, маленькая, потерпи. Сейчас всё пройдёт, обещаю. Расслабься. Сядь на мои руки, вот так, — я расслабляю ноги и позволяю ему удерживать меня навесу за таз. — Ты совсем не тяжёлая. Я держу тебя.       Учитель убаюкивает меня, и новый жалобный всхлип заглушается его телом, когда член входит в меня ещё немного глубже, а после — замирает: "Ты слишком узкая. Я не посмею дальше, пока ты не привыкнешь. Посиди так".       Глубокий вдох, и я открываю зажмуренные глаза, оставляя лёгкий поцелуй прямо на точке пульса Алекса. Он одобрительно массирует мои ягодицы, почти не двигаясь, только слегка покачивая нас. Внутренние стенки раскрываются, освобождая место для нового объёма; влаги, по ощущениям, стало ещё больше.                   Подцепляю ворот рубашки учителя и тяну за него, привлекая внимание:       — Продолжай.       — Уверенна? — он хмурится.       — Да.       — Разведи пошире, — Алекс сам разделяет мои ноги. — Обхвати меня за плечи. Если будет некомфортно, надо говорить.       — Я знаю. Мне объяснили... В прошлый раз.       — Отлично.       Движение возобновилось, и всё стало слишком. Выгибаю поясницу и вжимаюсь в учителя всем трепещущим телом. Слышу, словно сквозь монолит воды, напоминание о том, что мы всё ещё в школе, и нужно соблюдать тишину, но делать это становится невозможно. Алекс тесно вбивается в меня, темп размеренный, но каждый миллиметр ощущается за километр.       С почти благоговейным ужасом я понимаю, что он вошёл полностью. Приходится кусаться, на ресницах скапливаются слезинки, а учитель вплетает пятерню в мои волосы и тянет назад:       — Кусака, осторожнее с зубками.       — Я не могу... Не могу... — шепчу едва слышно.       — Что не можешь? Я не умею читать твои мысли, маковка, — Алекс смахивает капельки с моих век.       — Сдерживаться. Слишком много... Туго.       — Я знаю. Но ты так хорошо справляешься. Прислушайся.       Мы оба затихаем по этой команде, кабинет наполняется чавкающими звуками влажных шлепков и отдалёнными детскими криками с пришкольного стадиона. В это время учитель начинает подмахивать бёдрами навстречу моим, а я откидываюсь на его согнутые колени, продолжая сосредотачиваться на окружающем мире, а не на тянущей боли между ног.       Алекс почти безотрывно следит за моей реакцией, чтобы заметить любые признаки нежелания, но не может их найти. А потом он целует меня, целует сам, и с такой отдачей, будто не может думать о чём-либо другом. Его язык мягко проскальзывает между моими губами, стремясь заполнить всё пустое пространство и пресечь мои мимолётные стоны и хрипы.       — Хочу обнять тебя, — заявляет он, не потрудившись отстраниться. — Справишься без моей поддержки?       — Не знаю.       — Это несложно, — произносит он, будто вновь оказался в роли учителя. — Расставь ножки по бокам от меня. А потом просто вниз и вверх, вниз и вверх, как на батуте.             Я выполняю его поручения. Он одобрительно кивает и, как только обе его руки освобождаются, моментально заключает меня в клетку из них. Ещё несколько толчков, член Алекса пульсирует чаще, но он останавливает меня и переводит дух. На мой вопросительный взгляд он поясняет:       — Не хочу раньше тебя.       — Ничего страшного, в первый раз я так и не кончила.       — Он не довёл тебя до оргазма? — челюсть учителя заметно напрягается. — Я бы ему...       — Не надо! — Алекс ухмыляется, когда я так резво отстаиваю права первого партнёра.       — Он был хорошим он, просто... не смог.       — Я смогу. Не против немного полежать на моём столе?       Широким движением он отодвигает со стола стопки тетрадей и укладывает меня на него. Голени безвольно свисают с края. Мои джинсы спали ещё когда он поднимал меня, поэтому сейчас Алексу не доставляет труда уместится между ногами и снова заполнить меня. Учитель склоняется и нависает сверху, одна его рука упёрта в дерево у моей головы, вторая — дразняще ласкается у клитора. Его губы запечатаны на моих, поглощая звуки, которые становятся громче и развязнее.       Толчки звоном отдаются во всём теле, и теперь та боль, которую я чувствовала в начале, полностью сменилась на такое же сильное удовольствие. Нет, сильнее. Волнами начинает подкатывать нестерпимое возбуждение, и я похлопываю Алекса по лопаткам: "Кажется, я сейчас..." Он гортанно рычит и старается сдерживать одинаковый темп, не смея прекращать кружение пальцами. Меня потряхивает, а потом нарастающее напряжение вспышками мелькает перед плотно зажмуренными глазами. Сладкая судорога стреляет внизу живота.       Стенки влагалища сокращаются вокруг члена учителя, что приводит его в какой-то бешеный восторг, и, как только мой оргазм утихает, он начинает лихорадочно вдалбливаться внутрь, выпрямившись и уперевшись руками в мои бёдра. Чувствительность, помноженная на два, обрывает любые мысли. Голова Алекса запрокинута, глаза закатываются, и он низко, раскатисто стонет, опустошаясь глубоко внутри меня. По его горлу стекает капелька пота.       Затем учитель падает сверху, восстанавливая дыхание и покрывая мою шею мокрыми поцелуями с открытым ртом. Алекс не вытаскивает из меня член, и я чувствую, как тот постепенно опадает.       — Господи... Прости меня, маковка... Я не должен был... — урчит учитель откуда-то снизу, но я не могу не перебить его.       — Нет. Не извиняйтесь, пожалуйста.       — Я не должен был пользоваться твоей молодостью, твоей неопытностью, — Алекс игнорирует мою просьбу и прислоняется лбом к моему лбу.       — Александр Владимирович, вы ничем не пользовались, — он раздосадованно мычит, реагируя на полное имя. — Я дала согласие, и я совсем не жалею.       — Ты глупышка, — как-то по-отцовски замечает он и потирает местечко за моим ухом.       — Эй, это обидно, — дуюсь я и мурлычу, не в силах обижаться по-настоящему.       Учитель тыкает мою выпяченную губу и наконец вытаскивает член, аккуратно, чтобы презерватив со спермой не соскользнул, заворачивает последний в какую-то бумажку — видимо, чей-то тест — и бросает в урну под столом. Потом тянется к небольшой салфетнице, берёт несколько салфеток и вручает мне: "Вытрись". Вытираю остатки смазки, выбрасываю промокшие салфетки и поправляю сдвинутое бельё.       Жар постепенно спадает, ощущается прохлада кабинета. Учитель уже принёс мои джинсы, и я натягиваю их, еле-еле слезая со стола, но, как только застёгиваю пуговицу, Алекс снова усаживает меня на него и встаёт вплотную, глядя сверху вниз властно, но любяще:       — Ты не обижаешься на меня?       — За что? — обвиваю ногами его бедра и сцепляю лодыжки.       — За... Это... — его щёки рдеют, и он становится похож на большого плюшевого мишку.       — Может, это вы глупышка? — я раскатываю рукава его рубашки, чтобы не отвлекаться, а он нарочито драматизировано вздыхает.       — Мне повторить просьбу об обращении на "ты"?       — Так мы же закончили.       — Да, но мы всё ещё наедине. И всё ещё не так, как полагается преподавателю с учеником, — я не нахожусь с ответом, и учитель бросает взгляд на настенные часы. — Уже четыре. Тебе не пора домой? Родители не будут волноваться, что ты так задержалась?       — Наверное, пора.       — Точно, — рассеянно подтверждает Алекс, о чём-то раздумывая, а потом прямо спрашивает. — Ты подаришь мне тот рисунок?       — Который?       — Который... Не из склеенного раздела.       — Подарю, — протискиваюсь мимо ним и столом, подбегаю ко всё ещё лежащему на полу скетчбуку и бережно вырываю нужную страницу.       Вручаю учителю. Он снова изучает рисунок, будто хочет найти что-то, чего не заметил при первом взгляде, а после аккуратно складывает его вчетверо и прячет во внутреннем кармане портфеля.       — Спасибо. Хочешь немного разобраться в ситуации, или потом?       — Если немного, можно и сейчас. Мне главное узнать: сейчас я уйду, и мы сделаем вид, что этого не было, или продолжим как-то... выстраивать отношения?       — А чего хочешь ты? Тебе нужен твой взрослый, ворчливый учитель? — он самоиронично ухмыляется и опирается бёдрами об угол стола, скрещивая руки на груди.       — Вы так и не ответили, есть ли у вас кто-то.       — Нет, я развёлся. Не так давно, — Алекс немного мрачнеет.       — Тогда нужен.