A long sleep

      Холодный ветер стремительно врывается в открытое окно спальни. Человек на кровати, почувствовав холод, натягивает на себя одеяло до самой макушки. А через пару секунд громкий звук с улицы окончательно заставляет проснуться, открыть глаза и стянуть одеяло обратно до ключиц. Лихт бросает взгляд на часы, стоящие на небольшой прикроватной тумбочке, стрелки показывают ровно двенадцать часов дня. Так странно, такое чувство, что он вовсе не спал, это не он лёг в десять часов вечера, кажется, будто всего час назад. Оторвавшись от часов, брюнет посмотрел на распахнутое окно, занавеска развивалась на ветру, иногда она вздрагивала, поднималась выше, а после снова опускалась, продолжая медленно ходить волнами. Громкие звуки уже стихли, комната погрузилась в тишину.       — Он снова нарушил мой запрет? — на вопрос никто не ответил, он растворился в тишине, и лишь тихий шорох занавески пытался что-то рассказать. Лихт не понимал, о чём говорит ветер. Кто «он»? Он — это Хайд. Хайду нельзя заходить в комнату по ночам, Лихту это не нравится, он не любит, когда кто-то стоит по ночам над душой и сверлит взглядом. — Хайд...       А кто такой Хайд? Лихт видит расплывающийся образ в голове, кто-то очень знакомый, близкий. От этого слова тепло на душе, и в то же время он чувствует лёгкую нотку раздражения. Жёлтое пятно, чёрный шарф, он никак не может ухватиться за нужные детальки пазла и собрать картинку. Чем больше он пытается думать, разобрать знакомые, но такие далёкие очертания, тем больше Хайд уплывает от него, становится прозрачным, всё меньше и меньше, и теперь вовсе превращается в бесформенное нечто жёлтого цвета. Его точно зовут Хайд? Может быть, этот человек не существует, он видел его во сне и потому никак не может вспомнить?       Погоняв мысли по кругу, как хомяк колесо в клетке, Лихт бросает свою затею и соглашается со своим внутренним голосом. Это был просто сон, приятный, но не совсем. Тревожный и прекрасный. Хочется сохранить в памяти, но, как и положено сладким грёзам, растворяется в глубинах. Лихт медленно поднимается, поправляет спавшую с плеча лямку розовой майки, так сильно выбивающейся из его основного гардероба. Трёт с усилием виски в попытках наконец полностью проснуться, а после, зевая, встаёт с кровати, ныряя босыми ногами в пушистые тапочки. Мягкие.       В ванной он смотрит на своё отражение долго и пристально, словно это тело ему не принадлежит, словно он чужой тут. Однако в его отражении нет никаких изменений, чёрные волосы с единственной седой прядью, голубые глаза, небольшие синяки под ними от долгой и тяжёлой недели, сопровождающейся недосыпами. Или это было на прошлой неделе?       Мысли снова накрывает лёгкая пелена. Тодороки берёт в руки зубную щётку, открывает кран, окуная ту под струю прохладной воды, а после наносит пасту и начинает чистить зубы. В голове пусто, он просто смотрит в глаза человека из отражения, кажется, непривычно бледного. Этот человек также смотрит на него, издевается, мерзко хихикает. Лихт хмурит брови, отражение не может над ним смеяться, это же глупо! Закончив чистить зубы, Лихт быстро умывается и промакивает лицо чистым полотенцем. Холодная вода бодрит, и мысли начинают крутиться активнее, да только теперь он уже не пытается поймать загадочные силуэты и не хочет разговаривать с зеркалом, играя в гляделки. В этот раз он с удовольствием отдаст ему победу.       Брюнет оставляет полотенце сушиться и сам выходит в коридор. Приятный запах с кухни пробуждает аппетит, может быть, это Кранц принёс сладкие булочки и дыню, а ещё... кофе? Кранц не стал бы приносить ему кофе, ведь Лихт его совсем не пьёт. Видимо, просто забыл. Брюнет хмыкает сам себе под нос и заворачивает на кухню, чтобы спросить о предстоящих концертах. Стоит ему сделать лишь шаг внутрь, так там и замирает в дверном проёме, как олень перед фарами автомобиля.       На столе и правда лежат сладкие булочки, с кремом и кусочками дыни, как ему нравится, а ещё горячие бутерброды и две кружки с напитками. У кухонного гарнитура крутился парень, светлые волосы, белая рубашка, чёрный шарф, кажется, он его где-то уже видел. Мысли начали собираться в кучу, отрывки, как кусочки разлома, складываться в одну большую цельную картину.       — Ангел-чан, кто же так долго спит? — заговорил с ним незнакомец, в следующую секунду он уже повернулся, перепачканный в креме, на его губах была весёлая улыбка, но стоило их взгляду встретиться, как лицо приобрело беспокойное выражение, и радость сменилась на лёгкую тревогу.       Тем временем последний кусочек сложился, и картинка приобрела чёткие очертания, Лихт бросил неразборчиво «Да», сам не понимая, отвечает ли он на вопрос внутри себя или тому, кто уже успел к нему подойти. А после, отводя взгляд, наконец отмирает. Хайд останавливается напротив, он всё ещё немного обеспокоен, это не в первый раз. Когда-нибудь наступит утро, и он правда превратится в человека из странного сна.       — Почему ты застыл, тебе приснился кошмар? — Хайд решает, что не стоит об этом лишний раз напоминать, он запланировал милое «доброе утро».       — Да — повторяет «Ангел». — Да, приснился. Почему ты не разбудил меня? Тодороки проходит к столу и садится, нахлынувших потоком воспоминаний немного кружится голова, и сладкая булочка кажется в тысячу раз привлекательнее.       — Зачем? — Отмахивается вампир. Он полночи сидел рядом, не в силах заснуть, перебирал короткие чёрные пряди, зарываясь в них носом. Лихт пахнет так приятно, успокаивающе. А после, обратившись в зверушку, на чужом животе, даже во сне продолжая охранять, словно сторожевой пёс. Лихту не стоит об этом знать, не стоит знать, как сильно он боится засыпать ночью и просыпаться утром, что не может далеко отойти, потерять из виду, что относится к нему как к самой дорогой и крайне хрупкой фарфоровой вазе, самой ценной и желанной. — Добавить молока?       Лихт не отвечает, правда, зачем? Он больше не пианист, и Кранц не станет приходить и говорить о репетициях, всё это давно в прошлом, ему никуда не нужно спешить.       — Не хочу. Это ты оставил окно открытым?       — Свежий воздух полезен для здоровья — Хайд бросил первое пришедшее на ум, он так не хочет злить Лихта, иногда даже слишком сильно. — Ты замёрз? Лихт снова не ответил, откусил булочку и подтянул поближе к себе свою кружку. Повисла неловкая, давящая тишина, Хайд поджал губы и подошёл к раковине, включая воду. Шум текущей воды казался слишком громким, неприятным. Закончив, он перекрыл кран. Стоило ему набрать воздуха и наскрыть рот, как Лихт заговорил первым. Его голос был спокойным, но немного грустным и таким тихим.       — Боишься, что однажды я тебя не узнаю? Или ты боишься, что я возненавижу тебя, когда всё забуду?       — Нет, но если ты оставишь меня одного, я этого не переживу. Поэтому я буду напоминать тебе каждый раз. Не думай, что сможешь отвязаться от меня так просто, Ангел-чан.       С дня его смерти Лихту иногда снятся странные сны, улыбающийся блондин, который держит его за руку и говорит какую-то бессмыслицу. А потом оказывается, что этот блондин вовсе не является его сном, если только Лихт не спит вечно. Но если его обратили, значит у него и правда есть целая вечность отоспаться. У него нет точного ответа на этот вопрос, но ведь он не может просыпаться во сне уже долгие сорок лет. Они много путешествуют, разговаривают по душам, вкусно едят, встречаются с близкими людьми. Он постоянно чувствует тепло!       Тепло? Лихт впервые задумался, его рука, обычно правая, почти всегда теплее, иногда он чувствует ласковые прикосновения, но никогда не понимает, кто до него дотрагивается. И если подумать, за сорок лет никто не изменился. Теперь, когда он подумал об этом, усмехающееся отражение показалось реальным, да и мир перед глазами начал плыть. Он поднял взгляд на Хайда, но увидел перед собой совершенно пустой стул, блондин растворился без следа, но там, вдалеке, он услышал слабый, почти неразборчивый голос, голос Хайда и кто-то ещё. Эти голоса уговаривали блондина сдаться, он не мог разобрать всех слов. Быстро поднявшись со стула, он, пошатываясь, подошёл к двери на улицу, голоса стали немного чётче, но суть ускользала.       — Господин Лоулесс, думаю, вам пора его отпустить.       — Полгода... Давайте отключим.       — Вы можете попрощаться.       — С кем ты там должен попрощаться, чертова крыса?! — впервые за столько дней он был рассержен как никогда ранее, толкнув дверь, он сделал уверенный шаг вперёд, и в это же мгновение весь мир поплыл, погрузился в темноту. Вспышка белого света ослепила его глаза, он поморщился и закашлял, словно только что он тонул под водой и теперь, наглотавшись воды, наконец-то выбрался на берег.       —!!!! — слов не разобрать, громкий крик отдается невероятной болью, и вокруг происходит непонятная суета. Недавно отговаривающие блондина люди как никогда быстро начали бегать вокруг пациента. Невиданное дело! А Хайд, как оказалось, никуда не уходил. Всё это время согревающее его ладонь тепло было его рукой. Теперь всё странные образы скинули маску, смутно вспомнилась страшная авария, рыдающий перед ним на коленях вампир, зажимающий чужую рану.       — Я знал — говорит Хайд, пробившись сквозь врачей, взявший худую бледную ручонку в свои. Его глаза снова заблестели от слез, только теперь счастья и облегчения. — С возвращением.