Невозможное

Куруфинвэ умеет подмечать детали, которые от него пытаются скрыть, умеет делать выводы и умеет принимать решения. Куруфинвэ отлично видит притворство, особенно такое безыскусное и неумелое. На сегодняшнем Совете Дома все почти как обычно, на самом деле, и он не сразу понимает, почему ему неспокойно. Он вслушивается в слова, в голоса... Пока не ловит себя на том, что уже третий раз за половину часа беспокойно пересчитывает братьев и военачальников за столом, и не понимает, что не так. Один из обычно громких и яростно вздыбленных голосов сегодня на удивление редко появляется в дебатах. Даже когда обсуждение затрагивает казну и торговлю, строительство защитного вала, что обычно превращалось в яростную длительную тираду, звучит лишь пара слов. Сегодня Морьо молчит. Это необычно, странно. Тревожно даже. Четвертый редко отличался сдержанностью и молчаливостью, всеми силами пытаясь повернуть события так, чтобы все его братья оставались в безопасности, в комфорте, обеспечены всем необходимым, и, по возможности, их отряды тоже. Но сегодня... Куруфинвэ косится на безмысленно чертящего что-то на обрывке пергамента брата, склоняясь к столу будто бы за откатившимся кольцом. Тот выглядит потерянно, устало, но не как обычно "вымотанно". Нет. Это какое-то совсем другое состояние. У Морифинвэ слабо подрагивают руки, и перо почти выпадает из пальцев. Ему приходится подпирать голову так, будто она кажется ему тяжелой, он жмурится то и дело, трет переносицу и глаза, будто яркий свет солнца, разливающийся от прозрачного стеклянно-мозаичного купола разноцветными пятнами, режет ему глаза. Еще пару деталей заметить еще сложнее - как пятнами идущую по смуглой коже еле заметную красноту, как опущенные вроде бы спокойно, но скорее обессиленно чуть подрагивающие уши, как слезливо блестящие глаза, чуть красные, будто то ли ветром раздраженные, то ли заплаканные. Это почти пугает. С Морьо слишком очевидно что-то не в порядке, и Куруфинвэ это беспокоит. Брат никогда не скажет, что чувствует себя плохо, он и раненым в бой выходил, защищал их, даже когда сам едва не падал, а сейчас, когда длится и длится Осада, не спит ночами по несколько дней и дольше, когда ищет способы обеспечить деньгами, материалами, оружием и провизией их лагеря и мастерские. Нэльо велел положиться на него в этом и сосредоточиться на политике, на стратегии. На тренировках. На всем остальном. Нэльо тоже явно замечает что-то - Курво отмечает привычный знак волнения старшего: бьющие по протезу кончики пальцев, - видит, как тот косится через отражения на сидящего по его левую руку последним в ряду Темного. Совет заканчивается быстрее обычного - но кроме Нэльо и Курво никто не обращает внимания на то, что Карнистир перед самой дверью пошатывается, опираясь на миг об арку проема, но тут же гордо выпрямляется, стремительно исчезая в коридоре, ведущем в сторону его гостевого покоя. Куруфинвэ перехватывает старшего за локоть у самой двери. - Морьо, - шепчет он, отвечая на вопросительный взгляд. - С ним что-то не так. Руссандол кивает медленно, отводит его чуть в сторону, к креслам. Садится - не предлагает сесть брату потому лишь, что это единственный способ смотреть в глаза друг другу, не выворачивая шеи. Самый высокий из них - и самый маленький, они стоять напротив друг друга оба не слишком любят. - Лихорадка. Как после тяжелых ранений или... Ты помнишь. Но без ран, без повреждений, по крайней мере, внешних. Такое с ним бывает. Редко, но с самого детства, и матушка так и не сказала ни мне, ни Кано, как ему помочь. - Почему он... - спрашивает было Куруфинвэ, но тут же встряхивает головой. Очевидно, почему брат ничего никому не говорит. Морьо никогда не говорит. Его аванир - грубая неотесанная скала, которую, кажется, можно обойти, но он закрывается им намертво. Он старается и внешних проявлений не допускать, даже сейчас заметили лишь они с Маэдросом. Тот усмехается криво, и шрамы на лице шевелятся. - Ага, сам понял. Оставь его. Сделай вид, что ничего не заметил. Ему так проще всего переносить свои слабости. Атаринкэ знает. Поэтому кивает медленно. Но не может так поступить на самом деле. До вечера он пропадает среди лекарей, пытаясь разузнать о средствах, которые известны действенностью при лихорадке. Песни Силы не подходят, и он едва находит среди слуг того, кто подсказывает возможное лекарство. Самое дряное, что им оказывается псарь Турко. Тот обещает, конечно, что будет молчать о странных вопросах Пятого Лорда, но Курво не верит ему даже после того, как отсыпает серебряных монет. Псарь рассказывает, что иногда животные, даже рожденные в благословенном краю, заболевают. Лихорадка, падает обоняние, проблемы с дыханием, повышается температура. Лошади становятся беспокойными, гончие - раздражительными. В свите Оромэ таких лечили сбором трав, отделением от остальных, покоем, питанием и сном. Но эльдар не способны болеть. Этого не меняет даже Искажение - Нэльо говорил. Слабеть, гнить заживо, сходить с ума, раны не мочь больше заращивать, истощаться - но не болеть. Однако это шанс. Найти и заварить нужные травы удается не за час и не за два, Курво даже на кухне успевает появиться - вот уж где его и в лицо признают не сразу. Он вспоминает, как выхаживали после ран и пыток Нэльо, чем кормят раненых - и уносит с кухни под недоумение занятых там невысоких и ловких, юрких нолдор тарелку негустого супа и немного хлеба. Он сам не до конца понимает, почему ему кажется, что сейчас он должен что-то сделать. Логически Нэльо прав, и Морьо с большей вероятностью даже не откроет ему дверь, или отправит обратно, захлопнув ее. Оттолкнет, наворчит, скажет, что Курво параноик и зря беспокоился, лучше бы сам поел... Дверь в покои, занятые Четвертым, даже не закрыта. Курво проскальзывает внутрь, стараясь не издать ни звука. В кабинете пусто, лишь посреди комнаты лежит сброшенная темная рубашка, на спинке стула - плащ, подбитый тяжелым мехом. Дверь в спальню, впрочем, тоже не заперта. Для Морьо, обычно яростно ограждающего свое личное пространство, это не просто нетипично - ненормально. Куруфинвэ проскальзывает в проем, лишь едва сдвинув створку. Звякает ложечка... - Я тебя и так слышал, чего крадешься, будто права здесь быть не имеешь, - хрипло, тихо, остро-язвительно ворчит с кровати Морьо, явно тяжело приподнимаясь. - Ты что-то хо... Слова его прерываются сдавленным кашлем, он кутается плотнее в тяжелое одеяло, совсем не вяжущимся с теплом в комнате. Курво смотрит на пляшущее в камине пламя, качает головой, опускает поднос на прикроватный столик, аккуратно отодвигая какие-то бумаги и чернильницу. - Я заметил, что ты плохо себя чувствуешь. Это серьезно? Морьо всфыркивает. - Кто еще? - Только Нэльо и я. - Хорошо. Куруфинвэ отводит взгляд, когда брат пытается подняться. - Нэльо сказал, что лучше было бы не реагировать, но... - Все в порядке. Он прав, но... Но все же спасибо. Я бы и сам дошел до кухни позже, конечно, но ты сэкономил мне немало времени. О. А это что? - едва сумевший сесть Четвертый, дрожа и ежась, тянется к чаше с отваром, горячей и парящей даже в теплой натопленной комнате. - Травный отвар. Может помочь, - Пятый перехватывает его движение и аккуратно вкладывает в дрожащие руки чашу так, чтобы тот точно не пролил ни капли. - Я не знаю, насколько тебе тяжело, но постарался найти... Способ. - Вот дурной. Незачем было так напрягаться, я даже не ранен. Отосплюсь и все. Курво ждет, пока брат выпьет до дна горький отвар, забирает глиняную кружку, едва касаясь пальцами рук... Охает. Торопливо отставляет в сторону ее, касается быстро прохладными ладонями чужой кожи - полыхающей, мокрой, липкой. Морьо пытается оттолкнуть его руки, но ему даже это не удается. Он слишком слаб. Курво сжимает руками его голову, впервые ощущая, что может его удержать. Трет виски, проходится пальцами над хмурыми бровями. - Ты горишь, Морьо, - растерянно шепчет он. - Полыхаешь буквально, но... Тебе не жарко? В комнате очень тепло, а ты еще и в одеяле... - Мне холодно. Все хорошо, Курво, оставь, - интонация Четвертого становится жесткой, лязгает, он хмурится, все еще пытаясь откинуть руки брата. - Если я говорю, что мне нужно просто отоспаться, значит, этого достаточно. У тебя своих забот мало? Он явно начинает раздражаться, но Курво уверен, что это не злость на него. Карнистир опять, как при каждом ранении, мешающем ему сразу вернуться в строй, злится на себя. На свою слабость. И на этот раз Курво даже не может сказать, что со всеми случается, что происходящее с братом нормально - потому что оно не нормально. Невозможно. Он не опускает руки, не отводит ладоней, мягко поглаживая пальцами чужой лоб, горячий, как стенка кузнечной печи. - Не смей меня жалеть, - хрипит Морифинвэ, смиряясь, роняя руки на колени. Глаза, мерцающие в полутемноте легким отблеском звездного сияния, закрываются. - Хорошо, - лжет Атаринкэ. Он жалеет. Он видит, насколько ослаб вечно сильный брат, насколько он рассыпается, - и не может не жалеть. Ему за Морьо почти больно. - Тебе нужно поесть, - говорит он, пытаясь погасить болезненную жалость в сердце. - Пока не остыло. - Да. Надо, - Карнистир снова тянется к подносу, но Куруфинвэ оказывается быстрее. Он переносит весь его на колени брату, протягивает ложку... И почти тут же - Морьо успевает только зачерпнуть немного супа - забирает. - Ты так все на себя разольешь. У тебя руки дрожат. - Спасибо, я знаю, - язвит Четвертый, и тут же отворачивается. - Прости. Я... Я поем позже. Курво хмурится. Берет в одну руку тарелку, в другую ложку. - Нет. Сейчас. Если твое состояние похоже на восстановление после истощения или ранений, тебе нужно есть легкое, но часто. Так что давай. Карнистир мотает головой. - Не надо, - он пытается сделать голос жестким, но тот звучит скорее жалобно. Слабо. У Куруфинвэ тревожно сбивается с ритма сердце. Он зачерпывает еще одну ложку, поднимает к лицу брата, фырча смешливо. - Давай. За Нэльо... - Я похож на ребенка?! - вспыхивает яростью тот, рычит почти, отворачиваясь еще отчаяннее. Не отталкивает, наверное, только чтобы не облить. Но Курво хмурится. - Сейчас - да, - язвительно, остро отвечает он. - На капризного маленького нолдо, которому все не то и не так. Он видит, как каменеют дрожащие крупно под одеялом широкие плечи. Как никнут уши. Ему хочется извиниться за грубость, согласиться, что да, брат сможет поесть позже, сам... Но это не приведет к нужному результату. Поэтому он просто ждет. Морьо поворачивается к нему молча. И так же молча ест - с трудом, даже не по целой ложке снимая губами. Когда в тарелке остается от силы треть, он качает головой. - Больше не могу. - Это уже хорошо. Ты молодец. Курво хочется погладить его, поникшего, тихого, как большую собаку, сродни Хуану, но он только отставляет почти пустую тарелку и поднимает поднос с постели. Сам встает. Псарь говорил, что больных животных нужно оставлять в покое. - Я принесу тебе через пару часов еще кружку отвара. Попробуй поспать. Морьо все еще молчит. Кивает только, едва в полутьме заметно морщась и закусывая губу. Куруфинвэ почти наяву чувствует, как из-за прочного, как каменная монолитная стена, аванира по каплям просачивается, растекается вокруг брата горечь вины и неприятное, кислотой отдающееся на языке ощущение его презрения и ненависти к себе. Это почти больно, но он совершенно не знает, что с этим делать. Наверное, никто из них не знает. На Морьо не действуют слова - он буквально или будто не слышит их, или понимает не так. О нем почти невозможно заботиться. Ему невозможно что-то доказать, невозможно заявить, что он им нужен сам по себе, без вечного надрыва. Без непрестанного бытия сильным и прочным. Курво не берется сейчас вовсе объяснять ему, что если такое состояние у него бывает - то нет ничего дурного, чтобы принимать помощь. Он просто забирает поднос и, раздраженно кусая губы, идет к двери. Ему совсем не хочется уходить. Он слышит, как скрипит постелью, укладываясь, брат. Вздыхает тяжело и хрипло... - ...Стнсь. Атаринкэ оборачивается. - Что? - Останься?.. - едва слышно снова выговаривает Морьо. Просит. У Курво почти слышно надламывается что-то в груди. Это проявление доверия, настолько отчаянное, что ему даже страшно представить, что сейчас происходит у брата в голове, что он попросил о чем-то. Более того - попросил внимания. Морьо всегда старался быть настолько незаметным рядом, ненавязчивым, нетребовательным, насколько мог быть таким кто-то с его характером и долгом защищать их от мечей и жизненных неурядиц. И для него попросить Куруфинвэ остаться было жестоким, насильственным шагом через себя. Насколько же ему на самом деле плохо. Насколько же ему на самом деле сейчас не хватает - заботы, внимания... Любви. Курво торопливо возвращается, отставляя на прежнее место на столике поднос, скидывает сапоги и забирается к брату в постель с ногами. Усаживается к изголовью, тянет Морьо за плечо к себе. Тот ворочается, даже сейчас заботится - подтыкает ему под спину подушку, сам перекладывая горячую голову на бедро. Затихает. Пятый вплетает пальцы в жесткие густые волосы. Чешет все же, как и хотел. - Отдыхай. Я буду рядом, сколько понадобится, - нежно, почти беззвучно говорит он. - Мой хороший ты. Морьо обнимает одной рукой его за бедра и пояс, дрожит крупно - в ознобе, - и шмыгает носом. Но вскоре притихает под рукой, задремывая. Даже ухо в спутанных волосах почти не дергается. Курво сползает, вворачиваясь к нему под бок. Прикрывает глаза, когда инстинктивно брат, как в детстве, стоило только прибежать в его покои после кошмара или печального сна, подгребает его поближе и даже расслабляется. Сработало. Вскоре дремлет и он. А под утро жар у Морьо немного спадает. Курво оставляет его досыпать, выходит тихо из покоев, но тут же вздрагивает, натыкаясь на острый цепкий взгляд. Впрочем, спокойный. - Как он? - спрашивает, на удивление, едва слышно Турко, отталкиваясь лопатками от стены. Поднимается с пола, ловко, гибко. - Лучше, - выдыхает так же Курво, осознает - и возмущенно вскидывается. - Откуда ты... - Кари рассказал, что ты спрашивал про травы у лекарей. А я помню, что в Амане матушка иногда приходила за ними, когда ему, мелкому еще, было дурно. - Тогда почему ты... - Зверей, которым плохо, нужно оставлять в покое, - пожимает плечами Третий. - Редкие псы требуют от хозяев внимания, наоборот, обычно стараются забиться куда потемнее и поспокойнее, а если попытаться их тронуть - огрызаются. Морьо сильнее похож на зверя, чем ты думаешь. Поэтому я никогда его не трогаю, ни в болезни, ни раненого. Только хуже сделаю, лекарь-то из меня - как из козла ездовой конь. Куруфин оглядывается на дверь. Морьо действительно похож на зверя. Но он вряд ли сможет простить, если Курво расскажет, насколько на самом деле ошибается Турко. Ему нужен покой, да. И он огрызается. Но тепло и забота ему нужны не меньше. Ласка, участие. Не зря же половину ночи он так трогательно утыкался в макушку, плечо и ключицы Курво, пытаясь устроиться так, чтобы, видимо, меньше болела горячая голова. Но это Пятый все же оставляет при себе, пряча в уголках губ улыбку.