В день последнего вздоха этого мира

✧◦◦◦✧◦◦◦✧

19 УКТАРА 1483 ГОДА. Открыв балконную дверь своим ключом, ты ступаешь в покои Горташа, предварительно стряхнув с мантии чародея и любимого алого плаща капли воды. Когда прикрываешь за собой дверь, видишь на втором полотне подоткнутую под деревянный завиток записку. «Запри дверь. Сильный сквозняк!» Без малейших раздумий ты запираешь дверь и, не теряя ни секунды до возвращения Горташа с мессы, устремляешься к книжному шкафу — осмотреть свою полку. Но обнаруживаешь, что холодного фолианта с песнями больше на ней нет. Задумчиво осматриваясь в его поисках, ты замечаешь в одной из витрин вместо тиранической коллекции драгоценных камней свой рубин — и застываешь от охватившей тебя ярости: символ живой связи превращён в экспонат и помещён в коллекцию! Скрипя зубами, раздув ноздри, ты в гневном порыве бросаешься ближе и припадаешь к стеклу. Но твоему взгляду открывается не деконструкция, что так тебя взбесила в первой мысли, а… реконструкция. В этой витрине, стоящей ближе прочих к книжному шкафу, бэйнит расчистил пространство, смёл прежние, безупречные ряды драгоценных камней и создал памятник моменту хаоса. Рубин лежит на куске тёмно-серого гранита, так похожего на тот, из которого сделаны скамьи в городских парках, а рядом, уже не в конверте, а раскрытая — твоя записка, как неотделимая часть его, в которой под посланием, сделанным твоей рукой, аккуратным, узнаваемым почерком выведен ответ Горташа — то ли тебе, то ли самому себе. Бэйнит не спрятал твой рубин и не поместил в витрину как экспонат — он возвёл его в центр собственного мира, воссоздав вашу встречу. «Он видит это каждый день», — пульсирует мысль в твоей голове так же часто, как бьётся сердце в этот момент. Осматривая рубин внутри так, словно видишь его в первый раз, ты понимаешь, что оказался совершенно не готов к такому сильному переживанию, которое пришло к тебе с принятием Горташем твоего жеста. Безумное усилие: получить и выставить кусок камня от скамьи. То, что для других преступление, для него — личная необходимость. «Так в его духе», — усмехаешься ты. Избранный Бэйна понял твоё послание и ответил на него на единственном языке, который признаёт, — языке тирана: не просто приняв дар, а инкорпорировав его в свою систему, присвоив сам факт вашей встречи, возвеличив и возведя в абсолют. В тот момент, когда ты, скользя взглядом по изящным завиткам его шифра в записке, пытаешься прочувствовать наклон пера да напряжение в толщине штрихов, за пределами комнаты слышатся шаги. Ты поворачиваешься в сторону дверей и замираешь в ожидании бэйнита. Раздаётся звук отпираемого замка, и в проёме напротив тебя появляется Горташ в дежурной мантии для мессы: глубоко чёрной ткани до пола, с ярко выделяющимся на спине рисунком ладони на белом овальном фоне. Бэйнит хмур, но при взгляде на тебя его лицо приобретает отстранённый вид. О сегодняшней встрече вы договорились заранее, но за его маской ледяного спокойствия, без намёка на ярость, смущение или вопрос о появившемся на его кровати рубине, ты замечаешь оценивающий комнату бег зрачков, словно твой визит оказался для него неожиданностью. В напряжённом, до хруста в суставах, теле стало некуда деть руки, и ты скрещиваешь их на груди. Обмен приветствиями сейчас кажется глупым жестом, и не одному тебе — Горташ тоже до сих пор не проронил ни слова. Лёгкий сквозняк всколыхнул подол его мантии — видимо, кто-то открыл парадную дверь, — и это вынуждает его сделать шаг вперёд, чтобы наконец закрыть за собой резную створку. Потеряв с ним зрительный контакт, ты будто вернул себе способность говорить и двигаться, поэтому первый нарушаешь тишину. — Кубы в сумке. Второй в подарок. — М-м-м, щедрость — твоё второе имя, как я смотрю, — мелодично молвит он, запирая дверь на ключ. Звучит двойственно, на твой взгляд, — бэйнит точно подразумевает рубин, стоимостью с пол города, непредвиденно оказавшийся в его постели, но способность к разумной речи сейчас не получает в тебе достаточного стимула, чтобы вынести обстоятельства твоего проникновения на обсуждение. Смущение от факта того, что ты что-то изменил в его комнате лишает тебя всякой решимости. Горташ направляется к столу, и ты усмехаешься, парируя едкий выпад подколом про его эпизодическую неуклюжесть. — На случай, если первый сломаешь. Редкие моменты потери собранности бэйнита с неожиданными спотыканиями о ровный пол или резкими, с избыточной силой жестами — то опрокидывающими чашку кофе на стол, то рассыпающими бумаги — всегда рождают в твоей голове ассоциации с оленёнком или дитём, не вписывающимся во взрослый мир отточенных движений. Уникальные мгновения рассеянности, когда тело не поспевает за его волей, потому что ум находится не «здесь и сейчас», а витает в будущем — во время пылких, увлечённых рассказов, — переносят твоё сознание будто в другой мир. В нём глубокий, мистический трепет и обострение всех твоих чувств делают Горташа центром вселенной. В такие моменты ты просишь прощения у Отца, ведь это становится прекраснее любого убийства — лицезреть, как безупречная машина власти даёт микроскопическую трещину. Впитывая каждый такой сбой, как ракушечник капли крови, ты замираешь, непроизвольно сжав пальцы, воображая, как прижимаешь ладонь к тому месту на шее Энвера, где пульс наверняка участился от вспышки внутреннего бешенства, и как целуешь пульсирующий висок, ощущая губами кипящий под его кожей стыд за нарушенное совершенство. Порой беспорядок материализуется вокруг него сам собой, и окружающая реальность становится полна невидимых ловушек, будто в отмщение за невнимательность к настоящему времени: ковры сами цепляются за носки туфель, а углы мебели сами врезаются в бёдра, но кажется, что Горташ не всегда замечает эти моменты — во время своих повествований, сдобренных активной жестикуляцией и хореографическими движениями. Он словно проживает идею телом, и ты обожаешь эти моменты — непостижимые и восхитительные одновременно. Однажды, за работой над шифром, когда тонкий звон упавшей ложки, разбив тишину комнаты, привлёк его внимание (и твоё, как наблюдателя), на его лице не было ни досады, ни растерянности. Там появилось то же выражение, с которым он мог бы посмотреть на незадачливого подчинённого — с холодной, безжалостной оценкой. Которая была адресована, впрочем, ему самому. Ложку он не поднял. Пальцы, только что предавшие его, лишь медленно сжались в кулак, а потом так же медленно разжались, и бэйнит, как ни в чём не бывало, взял чашку с такой рассчитанной точностью, что предыдущая оплошность уже казалась тебе иллюзией. Ложку тогда поднял ты. Горташ, пропустив мимо ушей твой подкол, подходит к противоположному от тебя основанию стола, где рядом с документами ты оставил светлый тканевый мешок, полученный у Аптекаря. Не обращая на него внимания, хотя именно передача магического контейнера — причина сегодняшней встречи, он принимается медленно стягивать кожаные перчатки, такие же чёрные, как и вся одежда на нём, следя взглядом за каждым своим движением так пристально, будто смотреть в комнате больше не на что. — Говоря о ценных вещах, — его голос накрывает комнату пленительным, осязаемым бархатом, который так и хочется потрогать. — Я получил твоё… послание. И оценил его. Он делает паузу, давая словам время зависнуть в пространстве над столом между вами. Паузу, ощущающуюся колокольным звоном в твоей голове. — Хотя способ доставки был несколько экстравагантен. Ты рискуешь, что слуги решат, будто в доме орудует мелкий воришка, неравнодушный к блестящему. Понимание, что факт передачи рубина больше не получится игнорировать, пробегает по твоему телу волной дрожи, но парадоксальным образом приносит облегчение — руки расплетаются и повисают вдоль, а напряжение в ногах уходит, расслабляя колени. Пока Горташ испытующе смотрит тебе в спину, ты принимаешься подбирать слова, ибо те, с которыми ты шёл сюда, потеряли всякий смысл. Замерев взглядом на вашем интимном диалоге, хранящемся в витрине на всеобщем обозрении — как что-то, что более нет сил скрывать — ты стоишь, чувствуя, как тепло, разлившееся в груди, заставляет тебя осознать, насколько приятно ощущать присутствие в жизни другого. «Доказательство того, что ты не сумел увернуться. Вкус, который я никогда не забуду.» «Напоминание о дне, когда твой мир перестал быть предсказуемым.» Возмущение, ярость и страх бушуют в тебе наравне с признанием чужой силы. Факт того, что именно Прислужник Бэйна оказался той энергией, которая внесла хаос в твою упорядоченную пустоту, оказывается одинаково удивительным, унизительным и возбуждающим. Но что-то в этих острых завитках наводит на мысль, что эта новая загадка, зашифрованная в пергаменте и стекле, предназначается и не тебе вовсе. Резонирующий внутренний трепет вызывает голодное желание: вцепиться в Горташа и вырвать из него признание, что он тоже чувствует то же самое. Однако из этого горячего клубка противоречий неожиданно рождается тихий, посторонний вопрос. «Интересно, как на него падает свет камина по вечерам?» С улыбкой ты поворачиваешься к Энверу. Когда его взгляд считывает твои эмоции, он бросает перчатки на стол и стремительно идёт в твою сторону. Ты теряешься, потому что бэйнит практически бежит на тебя, с сердитым выражением лица, смешно путается в подоле, но умудряется сохранять напряжение в воздухе. Ты не понимаешь, чем мог вызвать его злость и стоишь, наверно, с самым глупым выражением лица, которое только может быть. Когда он подходит, то ничего не говорит и не делает, только смотрит — настолько живописно, что в его глазах читаются сразу все чувства, доведённые до ненормального напряжения. Брови, сбитые в дрожащую кучу над переносицей, как у какого-то оголённого мальчишки, нависают над одержимым взглядом, с которым можно смотреть только на приближающийся удар, который не намереваются отразить. Тяжёлое дыхание — не от этого бега на короткой дистанции, а от нахлынувших чувств — кричит об одном: все твои поступки он воспринял на личный счёт. И тебе становится всё ясно. Горташ резко высовывает кончик языка, как змея, облизывая губы, точно пробует воздух, где ты стоишь, и выкрикивает: — Я хочу тебя! «Я тоже!» — стихийно взрывается в твоей голове, но от стремительной мысли, что за его словами может последовать прикосновение, и что точно случится вместе с ним, тебя прошибает лихорадочный озноб. Тело, в котором столкнулись жар и холод, отвечает мгновенной собранностью, но не от ярости и не для убийства. Эта странная готовность обостряет ощущения, словно ты на охоте: ты видишь малейшее движение добычи, слышишь её дыхание и чувствуешь аромат её чувств. Только ты не на охоте. Что тогда ты собираешься сделать? — Что с твоим лицом! Ты снова не понимаешь?! Лучше бы ты спросил себя, что собирается сделать Горташ. Потому что он, более не тратя времени на разговоры, хватает тебя за талию, как какую-то деву, и толкает к себе. Твой вздох сопровождает его жест, но окаменевшее тело с места не двигается, хоть и хватка сильна, тогда бэйнит, не растерявшись, сам припадает к тебе, кладя голову на грудь. Ты рефлекторно хватаешь его за надплечья и зажмуриваешься: наглый ублюдок абсолютно точно сейчас слышит твоё сердцебиение! За спиной у тебя книжный шкаф, ты стоишь в самом углу этой комнаты, которая превратилась в слишком маленькую каморку без окон и дверей. Запоздалые мысли, что не сможешь сбежать, не сможешь оттолкнуть его, приползают в твою голову и напоминают, почему ты стал считать свой недуг откровенной слабостью. Только если раньше ты мог убить любого, кто поставит тебя в это положение, то сейчас воткнуть клинок в мягкие ткани под подбородком стоящего перед тобой, не можешь. Охваченный ужасом от предчувствия неизбежного, ты пытаешься оттолкнуть его, пока не поздно — в голове мелькает образ кинжала, готового войти в надключичную ямку, — но только ещё больше вязнешь в капкане его удивительно сильных рук. Каждый его толчок в сторону книжных полок отзывается в твоих плечах и бёдрах сопротивлением и ответным рывком. Оказаться прижатым к этому шкафу становится для тебя самым чудовищным положением в жизни. В вашей возне шорканье подошв и шелест одежды нарушают тишину до тех пор, пока у Горташа не получается поцеловать тебя в шею — туда, куда он смог дотянуться горячими губами. В этот момент в комнате раздаётся первый стон — твой. Стон вырывается из тебя сам — тонкий, рваный и пугающий. Влажный след его губ остаётся на нежной коже, где бьётся артерия, жадным ожогом. Жар его дыхания, мимолётно коснувшийся твоей самой уязвимой части тела, будто проник внутрь — и кровь застучала ещё яростнее, готовая вскипеть. — Тёмный Соблазн… — следом оглушает Горташ своим выдохом. — Слышишь?.. Понимаешь?.. Твоё имя враз меняет окружающую действительность, перемещая вас, словно сквозь портал, в другую реальность. Череп, обтянутый тонкой человеческой кожей, больно давит на твою грудную клетку точно над тем местом, где бьётся твоё сердце. Тёплое давление чувствуется таким сильным и проникающим, что кажется — мгновение, и бэйнит вонзится в тело, войдёт в него, как игла в плоть. Сквозь слои ткани, сквозь чешую тяжесть его головы на твоей груди пригвождает к месту. Твоё собственное дыхание начинает подстраиваться под ритм его вздохов — неровных и коротких, как если бы он тоже с трудом что-то сдерживал. Запах смертного в твоих руках — его запах — пьянит сильнее, чем аромат свежей крови. Он врывается в раздутые ноздри шквалом: плотный, съедобный, откровенный Энвер Горташ, готовый впитаться в тебя. Вкусный, как… «Запах нагретого на солнце камня?» — пронзает тебя ассоциация, вспыхивая в голове воспоминанием. Мышцы в твоём теле оцепенели, диафрагма судорожно дёргается, член налился кровью — и он точно это чувствует. Знает о твоём ужасе и твоём возбуждении всё, считывая это прямо с твоей плоти. Его мягкие волосы щекочут твой подбородок, и бренная оболочка предательски отвечает на это томительной дрожью — зудящей по всему твоему телу, прямо под кожей, под каждой чешуйкой, от кончиков когтей до шипов на затылке — и животным желанием либо вонзить когти, либо… вжать его в себя ещё сильнее, чтобы его запах, его звуки, его тепло стали единственным, что существует... И, будто сделав выбор, твои когти, впившиеся в его надплечья, не сжимаются, чтобы разорвать, а расслабляются. Твои руки благоговейно трясутся, ощупывая его плечи сверху вниз и обратно — мантия, пропитанная жаром его тела, облегающая рельеф податливых, человеческих мышц, чувствуется приятной, но лишней. Кончики когтей царапают ткань, а едва заметное подрагивание тела под чёрной одеждой выдаёт, как лёгкая рябь пилоэрекции пробежала по коже Энвера, словно всё его тело сейчас — одна большая живая мембрана, реагирующая только на твои прикосновения. Глубокие, согласные вздохи Энвера, вибрирующие прямо у твоей груди эхом собственного сердцебиения, заставляют кровь внизу твоего живота гореть до тягуче-острой, но новой, особенной боли. Его плечи ощущаются крепкими, но в твоих руках — хрупкими одновременно, и от этого контраста внутри тебя проходит тошнотворно-сладкая волна: хочется вдавить коготь в его яремную ямку, почувствовать, как по руке, сквозь пальцы потечёт его тёплая кровь, и в то же время хочется просто мять эту плоть и гладить — как горячий песок, на котором ты сидишь и который солнце нагрело только для тебя. Обхватив его плечи, твои ладони замирают, пока ты наслаждаешься этой секундой — когда ты держишь Энвера в руках, и он не ломается, не разрушается как всё то, что тебе когда-либо было дорого, а упоённо вздыхает. «Ох, Отец…» — стонешь ты, упиваясь тем, что наконец случилось, но следом резко распахиваешь глаза. С этим стоном возвращается страх, и к новой попытке оттолкнуть, ты добавляешь угрозу вслух, отводя свою голову как можно выше, а грудь — как можно дальше. — Я убью тебя! Но твой таз толкается навстречу его, поэтому Энвер не верит тебе. — Я хочу тебя!.. Я хочу тебя… Я хочу тебя! — произносит бэйнит несколько раз, будто ты попросил его троекратно повторить, блуждает руками по твоей спине, не размыкая хватку, и находит приоткрытыми губами твою обнажённую плоть: влажно, с языком целует в чешуйчатое плечо — что получается больше не поцелуем, а облизыванием. Образ мальчишки, как мимолётное наваждение, стирается. Ты забыл, что среди вас двоих нет никого, кто согласен допускать слепое подчинение. Вкупе с его восприимчивостью и нынешней обидой это оказывается губительной смесью. Ты расслабился и открылся, забыв, что со своим недугом не должен был его подпускать… Ты слишком многое забыл. Его рука накрывает твой член — сжимая, прощупывает под одеждой грани возбуждённой, твёрдой плоти — и вы одновременно стонете, словно вас ударило током. Но в тот же миг его хватка ослабевает, и когда он поддевает пояс твоих штанов, оттягивая, тебе удаётся оттолкнуть его на расстояние вытянутых рук. Вы встречаетесь взглядами. На тебя в упор смотрят глаза цвета чёрного золота — те самые, что лишили тебя покоя с первой встречи. Его зрачки, расширенные до предела, превратились в тёмное буйство желания без всякой условности, и поглощают твоё отражение, вбирая разом карту твоих реакций: приоткрытый рот в попытке отвести невыносимый жар, который не должна видеть ни одна живая душа; виднеющийся между зубами острый кончик языка с пузырящейся на нём слюной; обнажённую шею, где под тонкой кожей пульсирует сонная артерия — часто, как барабанная дробь, созывающая на битву. И самое главное — откровение застигнутого врасплох собственной потребностью. Взгляд, который ты не в силах отвести, говорит ему то, что никогда не вырвется из тебя словами. Его глаза расширяются, но в тот момент, когда ты собираешься вцепиться в его растрёпанные волосы и рвануть голову назад — обнажить шею для своего языка, — это оказывается последним, что ты чётко видишь. Волна первородной ненависти накрывает тебя резко, с той силой, что копилась всё это время — с момента, как он положил свои руки между твоими нижними рёбрами и тазовыми костями. Ты плавно смещаешь руки с его плеч выше, к шее. Сомкни её в крепком кольце, ты ощутишь под пальцами как дёргается его кадык, в попытке вдохнуть! Его лицо нальётся кровью, а глаза начнут вылезать из орбит под свистящий стридор — ЧУДЕСНЫЙ ВИД! Подожди, полюбуйся им, лишая хрупкое тело жизни, ПОСЛЕ ЭТОГО сможешь по-настоящему насладиться им! Разорви когтями тряпки на нём, доберись до мягких тканей живота и опустоши его тушу! Станет так тепло и приятно порыться в ЕГО внутренностях… Да, твоя пасть конечно же сомкнётся на его шее раньше, чем ты успеешь войти в его зад, но тебя никто не заставляет сдерживаться! Будет грязно — ты ведь этого ХОТЕЛ? Ты отшатываешься, теряясь в пространстве, прижимаешь одну руку к своему лбу, будто это поможет сдержать кровавый бред в голове, а вторую в отвратительно-беспомощном жесте выставляешь вперёд в попытке пресечь прикосновения. Но это не то, что бэйниту нужно, не то, что он хочет, поэтому его руки снова вырываются из-под мантии и устремляются к тебе, шарят по твоей груди, сдавливают обнажённые плечи, ползут к шее — только теперь эти чёртовы руки с каждым прикосновением вспарывают в твоём сознании желания иной направленности. «СЛОМАЙ ИХ!» Он не сможет сопротивляться и будет В ТВОЕЙ власти! Мёртвый Бог оставит своего приспешника — ЗАБЕРИ его себе, как чужую игрушку! Отменное блюдо получится из его нижних конечностей! Обязательно ЛИШИ его их, чтобы он не сбежал из твоей постели! Ты ведь постараешься на славу? Не забудь его угостить — пусть он узнает, какой ты выдающийся повар! Его наглые руки, нарушившие священную изоляцию, злят до пузырящейся желчи: мелкий тиран лишил тебя первого прикосновения, вырвал детское желание из тонкого разума, и доказал, как ты слаб! С рычанием, которое бэйнит на фоне собственного возбуждения наверняка принял за стон, ты трясёшь головой, пытаясь отогнать застилающую взгляд пелену, и поддеваешь его мантию, поднимая вверх. Горташ, расценив этот жест как приглашение, опускает взгляд на твой пах и хватается за шнуровку на штанах, растягивая её. Держась за свободный пояс, он приспускает твои штаны вниз, и алый эрегированный член наполовину обнажается. В тот миг, когда он принимается расстёгивать свои штаны, ты теснее подаёшься вперёд, и, перехватив полы его длинной мантии, набрасываешь её поверх его рук, прижимая их к его животу. Не выпуская послушную своей воле ткань, ты сразу дёргаешь её на себя, протягивая, и быстрым движением оборачиваешь её вокруг его торса, закручивая бэйнита в кокон. Тяжёлая материя стягивается, как удавка, фиксируя согнутые в локтях конечности Горташа в беспомощном положении. После щелчка его сустава и случайного, бесконтрольного вздоха, Энвер приходит в себя и начинает трепыхаться в попытке вырваться, но его кулаки только упираются в прочные слои собственной мантии, ставшей ему саваном, а завязки на шее впиваются, сдавливая горло. Он возмущённо что-то цедит сквозь зубы, но твой рассудок не во власти его слов — всё глушит грохот собственной крови в висках. Ты дёргаешь ткань жестокими рывками, туже заворачивая этот кокон, и последним грубым жестом заводишь свободный кончик длинной полы меж складок на груди бэйнита и намертво затягиваешь в узел: ткань впивается в ткань, обездвиживая так сильно, что даже каждый вдох даётся ему с трудом. Горташ пытается пошевелить плечами, но его движения гасятся несколькими слоями волокна и получается лишь комичная дрожь. Тиран превратился в свёрток из дорогой ткани. В его взгляде, обращённом на собственное тело, на немыслимую, унизительную неспособность высвободить хотя бы палец, проступает понимание: ситуация изменилась. — Ты чёртов…! — он вскидывает бешеный взгляд на тебя и извивается как змея, пытаясь пнуть. Однако злость разом оставляет тебя, а на её место приходит нелепый порыв. Ты прижимаешь Энвера к себе и думаешь только о том, как сильно хочешь вернуть тот упущенный шанс. В трясущихся руках, кажется, совсем нет сил, но Энвер кряхтит, выпуская весь воздух из лёгких, будто ты сжал его что есть мочи. — Убью… Просвет здравого рассудка напоминает тебе собственным голосом исход этих объятий, хаос чувств приправляя болезненной тоской: с чего ты решил, что Отец позволит? Бэйнит, услышав твой шёпот, замирает, а следом расслабляется в твоих руках, становится невесомым и мягким, словно лишился скелета. И от этого принятия твоё возбуждение вспыхивает с новой силой. Ты толкаешь Горташа к столу. Он напарывается на кресло в основании, и оно с грохотом падает на пол. Путаясь в ногах, он пытается поймать твой взгляд, но ты грубо разворачиваешь его от себя. Бэйнит болезненно охает, столкнувшись передней поверхностью бёдер с деревянной гранью стола, — и в этот момент ты накрываешь его голову рукой и со стуком втыкаешь лбом в столешницу, не давая возможности подняться. — Не двигайся! Удерживая его голову на столе, ты ловишь себя на мысли, что из его черепа выйдет дивный кубок. Ты бы отполировал его до блеска — чтобы гладкая кость сияла точно фарфор у твоих губ. Энвер дёргается, воспротивившись, шуршит документами под собой, и тебе приходится навалиться на него сверху, накрыть своим телом, гася сопротивление, чтобы спустить с него штаны. Одним рывком ты сдёргиваешь их вместе с бельём, и бэйнит начинает дёргаться уже по-другому — ёрзает тазом, будто пытается поправить член. — Развяжи! Насколько вы близко, ты осознал только после его приказа — горячим дыханием он обжёг твою щёку, вынудив тебя резко отстранить голову. — Не двигайся!.. Дерьмо! — рычишь ты. Следом стыдливо бьёт переживание: «Он подумает, что я извращенец!» Голый зад Горташа, плотно прижатый к твоей промежности да благоухание плоти, пота и бессилия — запахи смертного существа, которое можно убить — путают мысли, подводя к опасной грани самоконтроля, но возбуждение, которое он же и разжёг в тебе, чёрным пламенем пожирает навязчивые мысли. Сжимая его ягодицы, ты напоследок, перед тем как встать, пытаешься вместить в рваную фразу всю реальность своего мира. — Не смей трогать… Мгновение, и Энвер замирает. Его взгляд, направленный в стол, становится выжидающим, но холодным. Нечто среднее между фырканьем и усмешкой проходит сквозь его раздутые ноздри. Ты встаёшь, положив левую руку ему на надплечье, полностью оголяешь свой таз, сдёрнув штаны, и сплёвываешь в ладонь. В твоей большой пасти всегда много слюны, а от этой половой лихорадки её стало ещё больше — склизкой, прозрачной, с алыми вкраплениями собственной крови, проступившей из языка, прокушенного в стыдливом переживании. Сдобрив пульсирующий, до боли чувствительный член вязкой влагой, смешав её с добротной каплей предсемени, ты прислоняешь головку к его анусу, и срываешь глухой стон с тёмных губ. Вид его голых ягодиц, меж которых пристраивается твоя плоть, зарождает в утробе разложения хищное рычание, что даже Горташ ощутимо напрягается. Проталкивая головку, ты чувствуешь, как сфинктер сначала сопротивляется, но следом поддаётся со слюнявым, чавкающим звуком, и обхватывает тебя. Резкая судорога удовольствия бьёт по твоим нервам, но бэйнит тут же дёргается, отстраняясь, и головка выскакивает обратно. Твоя рука сильнее сжимается на изгибе его шеи, пригвождая когтями, и ты снова подаёшься вперёд, настойчиво проникая сквозь плотное кольцо мышц. Энвер елозит виском по столешнице, бездыханный от чувства заполненности, с ярчайшей гримасой боли, которая волнообразно плавит его красивое лицо, завладевшее твоим вниманием в этот момент. Внутренняя катастрофа скрывается за закрытыми веками… А так хочется, чтобы он открыл глаза. Его сфинктер расслабляется, облегчая проникновение, но с волной наслаждения ты чувствуешь раздражение и сожаление. Желая сделать ему больнее, ты резко входишь до конца, вырывая из Горташа настолько приятный возглас, что победно стонешь, закинув голову, — готовый кончить в этот же миг. — Да-а-а-а… Плотно прижавшись горячими лобковыми чешуями к промежности бэйнита, ты ощущаешь жар его внутренностей, мелкую дрожь его мышц и щекотание каждого волоска. Твоя правая рука хищно ложится на его ягодицу, с чувством сжимает когтями мягкие ткани, чуть не вырывая кусок плоти, и оставляет белые полосы, которые тут же наливаются красным, а какие-то — начинают сочиться мелкими каплями крови. Энвер шипит и мстительно ударяет тебя пяткой в подъём стопы, прямо в плюсневые кости, и боль простреливает тебя вверх по ноге, сливаясь с удовольствием от того, как его анус дёрнулся на твоём члене в этот момент. В наказание ты бьёшь его ладонью по растерзанной ягодице, разрывая комнату звонким шлепком и смазывая капли крови. Насаженный на твой член бэйнит дёргается, снова сжав сфинктер, и чертыхается сквозь стиснутые челюсти. От давления на возбуждённую плоть ты гортанно рычишь и содрогаешься от хлестнувшей предоргазменной волны. Кожа на его ягодице, покрытая тонкой плёнкой пота, сразу розовеет, принимая форму твоей ладони. Твои ноздри раздуваются, собирая запах вашего секса, а язык, скользнув по зубам, вырывается из пасти и облизывает губы — и на языке сразу просыпается воспоминание о привкусе бэйнитской крови. Ты давишься слюной, представляя, как вскроешь Избранному Бэйна вены и будешь поглощать его жизненный сок с этого стола, не позволяя даже капле миновать твой рот. Ты подаёшься назад, беря разгон для следующего толчка, и облизываешь свою ладонь, собирая языком мельчайшие частицы его крови. Упрекаешь себя, что давно следовало убить Избранного Бэйна, и загоняешь в него член со словами: — Трупы себе такого… не позволяют! Горташ стонет в стол, а ты сначала смеёшься, представив застывшую на его мёртвом лице растерянность — бэйнит явно не ожидал такого исхода от вашей сегодняшней встречи, — но следом хватаешься за его надплечья двумя руками и сжимаешь их в панике. Терзающие тебя соблазны незаметно окрепли. Рвано толкнувшись, ты чувствуешь себя отвратительно. Снова потеряв способность видеть и слышать, пока череп раскалывается от боли, заживо сгораешь от возбуждения. Извращённый разум заполнен Соблазном как опарышами десятидневный труп. Запах бэйнитской плоти проникает в тебя как феромоны. Гнилая кровь шепчет: станет ещё приятнее, когда он умрёт! Ты соглашаешься, ведь обескровленную тушу будет проще трахать — не придётся удерживать… Подрагивания тела под тобой, животная влага в паху и запах его тела, оседающий в тебе неуёмной жаждой — всё закручивается в смертельный узел. Навязчивые мысли взросли внутри тебя до неподвластных стимулов. Ты закидываешь руку за спину и обхватываешь рукоять кинжала под плащом. — Тёмный-... Соблазн!.. — до тебя доносится приглушённо. Ты доведёшь эту отвратительную близость до чистого финала и вернёшься в лоно, залитый кровью того, кто осмелился подойти слишком близко. «Сегодня замечательный день для убийства Избранного Бэйна!» — ликуешь ты, взяв кинжал в обратный хват. — Дотронься до меня! «Разве я не трогаю тебя?» — мелькает мысль в твоей голове. Его таз подаётся навстречу, вбирая член до самого основания, и ты открываешь глаза. Энвер ловит твой взгляд и толкается снова. Кажется, всё это время ты не двигался. Осматривая тело под собой будто не своими глазами, ты видишь совсем не то, что мог бы ожидать. Твоя рука у его шеи ещё никогда не имела такой хозяйской власти, но его тёмные глаза под вуалью влажного блеска смотрят на тебя из-за плеча как на слугу. Его взгляд скользит вниз, к месту, где ваши тела соединяются — и его поясница прогибается, требуя ответного касания. — Сожми… — от его голоса, звучащего приказом, он тут же стонет, будто его член, прижатый к столу, вожделенно дрогнул. Румянец, нарисованный на его лице близостью, трущиеся о твой лобок ягодицы, пот с виска да слюна на столе превозносят Избранного Бэйна до Бога Похоти. Точно прочитав твои мысли, он ухмыляется и высовывает язык… Розовая плоть тянется к твоим пальцам на его надплечье… и с чувством облизывает их. Ниточка слюны растягивается так далеко, что кажется: она никогда не порвётся. Всем своим видом демонстрируя власть над твоими желаниями, Горташ выпускает из приоткрытого рта стон. — А-а-а-ах… — такой откровенный и вызывающий, что желание умертвить его кажется тебе до ужаса неуместным и неправильным. РуРука с кинжалом обрушивается на стол у его головы, воткнув изогнутое остриё в дерево. Рукоять ты не выпускаешь, и холодная аура металла сквозит в тёмный затылок. Второй рукой ты накрываешь голову Избранного Бэйна, вжимая взмокший висок в стол, и начинаешь грубо толкаться в него с громкими, задыхающимися рыками. Горячие, склизкие стенки прямой кишки пульсируют в такт твоим движениям; кольцо сфинктера скользит по всей длине члена, оглаживая каждую чешуйку и вздувшуюся вену. К разрядке ты приходишь спустя четыре позорных, жёстких толчка — и под стоны Горташа извергаешься глубоко в него. Мир пропадает из фокуса. Мышцы сводит судорогой наслаждения, и ты беспомощно выгибаешься над столом, мгновением спустя обмякая. Твоя рука разжимается, и кинжал с тяжёлым стуком падает на стол рядом с его головой. Роняя себя на Энвера, с ощущением падения в бездну, ты ловишь отголоски оглушительного оргазма даже на кончиках шипов, а звук собственного сердцебиения перебивает даже твои животные стоны. Горташ пытается что-то сказать, но получается произнести лишь первый слог или это ты плохо слышишь. Внутри становится пусто, будто вычерпали душу — или то, что было вместо неё. Бэйнит елозит под тобой, пытаясь вдохнуть, и ты возвращаешься в реальность с чувством что единственное, что имело значение в этом чужом и тошнотворно ярком мире — разрушилось, как и всегда. Ты прижимаешься губами к виску Избранного Бэйна и медленно поднимаешься. Когда выходишь из него, он стонет — что видно по дрогнувшим губам, но не слышно, ибо всё заглушают крики Соблазна. Сквозь не утихающую дрожь ты отстранённо поправляешь одежду и осматриваешься в поисках кинжала. Не обнаружив его, понимаешь, что Горташ лёг на него, когда ты, кончив, выпустил оружие из руки. Ты неодобрительно смотришь на обмотанную мантией спину. На ней, над слоями ткани, виднеется часть рисунка ладони, словно в насмешку над тобой. Расправленные пальцы судачат о твоей уязвимости после похорон смертоносного орудия в реальности бренного тела. Замерев на них взглядом, ты снова вспоминаешь ту протянутую руку на песчаном берегу реки, и воспоминания — глубоко зарытые под грудой тел — внезапно завладевают твоим сознанием, не спрашивая разрешения. Фигура статного мужчины настолько крупна, что заслоняет яркие лучи знойного солнца. Он наклоняется к тебе, протягивая руку, и зовёт в сторону реки. Ты переводишь взгляд с его раскрытой ладони на обнажённую загорелую грудь в густой россыпи волос, на лёгкую улыбку, и чувствуешь мягкое тепло, когда берёшь его за руку — и в дверь разума врываются рваными кадрами видения. Солнечные блики на воде и обжигающий песок под босыми пятками. Руки, вытирающие грязь с колена и ловящие тебя в падении. Смех, от которого щекотно в груди и вкус еды за общим столом. Убаюкивающее плечо и тёплая спина в одной постели. Ладонь, покрывающая голову. Ты вспоминаешь время, когда был ребёнком и не знал вкуса крови. Сюжетов из прошлого становится невыносимо много. Они плывут, как пятна света под закрытыми веками, настойчивые и яркие, и каждое — это свидетельство о коже, которая чувствовала тепло чужих рук. В своей голове ты с ужасом и жадностью сталкиваешься со временем, когда прикосновения к живым не приносили боль — они были не нарушением границ, а их отсутствием, и в этом отсутствии ты не чувствовал себя слабым. В то время как пустота твоей искалеченной реальности заполняется, Горташ пытается встать, перевернуться и выпутаться из мантии — всё одновременно. Одумавшись, ты устремляешься в сторону балкона, не взглянув на бэйнита, но напарываешься на угол стола, спотыкаешься о кресло и распластываешься по полу. Щекой прижимаясь к высокому ворсу ковра, ты ловишь рваные спазмы дыхания, а твоя кожа, знавшая когда-то согласие на прикосновения чужих рук, горит под множеством призрачных, тёплых ладоней, впивающихся в плоть. Ритуально принесённый в жертву собственному влечению, ты чувствуешь под собой в этом ворсе единственную твёрдую вещь в мире, который только что расплавился, смешав в кровавый вихрь прошлое и настоящее. Пока ядовитый свет прошлого пытается отравить реальность твоего сегодняшнего дня, ты мучительно стонешь и хочешь сейчас только одного — вернуться в свой Храм, но, привстав на колени, вспоминаешь о наглухо закрытых дверях… — Не смей сбегать! Твои глаза лихорадочно мечутся по потолку, по стенам, по запертым дверям, сердце колотится в горле, лёгкие не могут набрать воздух и кажется, что вот-вот желудок вывернется под ноги. Рваные кадры не дают собрать мысли воедино — в мозг словно снова и снова входит тупой ржавый клинок. — Скелеритас… Верный дворецкий появляется рядом, с оскалом острее обычного, и протягивает лапу. Но недостаточно близко, чтобы ты мог сразу коснуться его. — Зачем же вы оставляете блюдо недоеденным, Мастер? Оглянитесь — оно течёт и ждёт, когда вы прольёте на него соус послаще! — скрипит дворецкий, и в его голосе звучит упоение от зрелища позади тебя. Ты можешь представить, что открывается его взгляду. Горташ уже точно привстал на локтях, освободил одну руку из ослабленных петель мантии и взял твой кинжал. С разъярённым, требовательным взглядом он выпятил грудь и горло, демонстрируя свою уязвимость как вызов. Его штаны всё так же спущены, а кожа украшена багряными следами твоих когтей. Из сияющего влагой, припухшего ануса стекает белёсая, жирная струйка твоей спермы. Смакуя окровавленную губу, прокусанную в момент финальных толчков, он пытается прикрыть сырую эмоцию человека и освобождает вторую руку, чтобы остановить, удержать и получить своё. Живое, требовательное, заряженное общей страстью существо, присваивающее любой твой жест — страшная и всепоглощающая зависимость, которую ты сам и породил, — смотрит на тебя. Ты можешь это представить, но сбегаешь, понимая: ты единственный, кто оказался не готов принять. Бросившись в сторону дворецкого, ты хватаешь его за крючковатую лапу, и вы мгновенно перемещаетесь из этой комнаты. Хоть дверь на улицу ты и не открыл, ты осознал, что ледяной сквозняк — эхо этого жеста — пробежал по коже того, кто остался в опустевшей комнате. Не позволив триумфировать смертоносным установкам, ты покинул свидетеля своей слабости, впустив его в себя навсегда — через дверь в зависимость.

✧◦◦◦✧◦◦◦✧