В день последнего вздоха этого мира

✧◦◦◦✧◦◦◦✧

Оказавшись в привычных, удушающих тисках страха, что неизменно сжимают тебя при приближении чужой плоти, ты закрываешь глаза, сильно жмурясь, и отворачиваешь голову в сторону, избегая требовательного взгляда Избранного Бэйна, однако в твоём паху уже закручивается в тугой узел куда более неодолимая реакция организма — возбуждение, от которого твоё сердце бьётся отнюдь не от страха перед возможным прикосновением, а от предвкушения той самой близости, долго и отчаянно отвергаемой тобою. Твоя левая рука сжимается в кулак, и острые когти царапают длинный ворс ковра, почти вырывая мягкие волокна; боль в раненой ладони пульсирует в такт сердцу, но ты не замечаешь её, ибо разум твой ныне поглощён иным. Ты не думаешь о том, что не должен бэйниту ничего: ни объяснений, ни покорности, ни даже своего присутствия здесь. Ты не думаешь о том, что он, смертный тиран, не имеет никакого права требовать от тебя чего бы то ни было. Ты даже не останавливаешься на мысли о том, как заманчиво было бы вырвать и сожрать его выступ гортани за эти дерзкие слова. В этот миг в тебе не остаётся места ни для гордости, ни для ярости, ни для холодного расчёта. Ты думаешь лишь о том, что ты голоден подобно богу, запертому в бренном теле, а он — тот, кто хочет тебя накормить. Заслышав щелчки хольнитенов, ты открываешь глаза. Горташ стоит перед тобой обнажённый по пояс, рубашка его лежит смятой кучей под ногами, а сам он ждёт, когда твой взор наконец коснётся его тела в полной мере. В полумраке, озарённом колеблющимся пламенем ночных светильников, его силуэт кажется ещё крупнее: широкие плечи, мускулистая грудь и крепкий стан человека, привыкшего к физическим нагрузкам. Ты рассматриваешь его от ключиц и ниже, не смея встретиться с ним взглядом — словно пред тобою божество, — и впервые вживую, а не в фантазиях и не во снах, видишь то, что столько раз представлял себе в запретных образах. Взгляд твой скользит по россыпи волосков невидимой рукой, и ты почти физически ощущаешь, как твои пальцы погружаются в эту поросль, как та щекочет твою ладонь и оглаживает когти. Горташ внимательно следит за тобой, будто желает убедиться достаточно ли сильно ты хочешь его, достаточно ли жадно пожираешь каждую пядь его тела. Да, ты признаёшь его условия — признаёшь их всем своим существом хотя бы на это краткое мгновение, — и позволяешь своему вниманию блуждать по его плоти, касаясь нижней границы рёбер, кружа в ямочке солнечного сплетения, где кожа особенно тонкая и чувствительная, спускаясь к пупку, под которым тёмная дорожка волос становится гуще и похабнее, а затем, не в силах остановиться, скользишь ещё ниже — к самой границе штанов, где эти волоски игриво исчезают под тканью, обещая зрелище ещё более впечатляющее. Ты останавливаешься на границе штанов. Тёмные глаза принимают молчаливый вызов, брошенный твоим голодным взглядом. С торжественной сосредоточенностью Горташ снимает свои туфли. Затем, его пальцы, ещё хранящие следы недавней борьбы, без тени сомнений расстёгивают последний хольнитен на штанах, и чёрная ткань с непристойным шорохом скользит по его бёдрам вниз. На краткое мгновение он остаётся лишь в носках с подвязками и нижнем белье, но и те покидают его тело, открывая тебе сначала волосатый лобок, а после — эрегированный член. Выпрямившись во весь рост, он обращается к тебе тоном, подобным дорогому, изысканному блюду — дымящемуся, сдобренному пряностями, манящему ароматом и блеском соуса, но скрывающему под золотистой корочкой острый, ядовитый привкус, — блюду столь исключительному, что от него невозможно отказаться, даже зная: оно может погубить вкушающего. — Двух вещей я не потерплю от тебя. Не смей причинять мне боль и не смей меня отталкивать. В трепетном сиянии покоев ты наконец узреваешь тело Избранного Бэйна, и зрелище это, точно ритуальный клинок, вонзается в самую глубину твоего алчущего и ненасытного нутра. Полностью обнажённый, он стоит перед тобою, не пытаясь прикрыться. Ты поднимаешь на бэйнита взгляд — он смотрит прямо в твои глаза — и медленно киваешь. Твоя кровь струится по ладони тёплыми алыми лентами, вытекает сквозь сжатые пальцы и капает вниз, смешиваясь с запахом комнаты в единое, пьянящее благоухание и создавая на полу между вашими ногами тёмные озёрца. В ответ на твой кивок Горташ накрывает рукой собственную плоть и начинает мастурбировать, отчего ты взываешь к Отцу чуть ли не в голос. Его член предстаёт перед тобой во всём своём могучем, по-человечески примитивном естестве. Ствол налит и обильно выделяет из отверстия уретры предсеменную жидкость, блестящую в янтарном свете как масло. Внушительная длина крайней плоти даже в состоянии полного возбуждения собирается в мясистые складки у головки, частично прикрывая её, и при каждом плавном движении руки эта кожица скользит вперёд-назад, открывая и снова пряча тёмно-лиловый кончик цвета перезрелой, наполненной медовым нектаром сливы. Тебе, возможно, лишь мерещится это в дурмане страсти, в том блаженном безумии, затуманившим твой разум, однако на один краткий миг ты будто улавливаешь вспышку нежного румянца на щеках бэйнита. Упиваясь видом густых, угольно-чёрных волос, покрывающих его яйца дикими, курчавыми зарослями, ты проводишь языком по своей верхней губе и, не поднимаясь с пола, начинаешь разоблачаться с той ритуальной торжественностью, с какой срывают одежды перед жертвенником. Тяжёлый алый плащ с шелестом соскальзывает с твоих плеч, падая на пол кровавой волной. Расстегнув серебряные застёжки, ты скидываешь жилет и стягиваешь штаны вместе с сапогами, открывая взору бэйнита мощь своего тела и белоснежную чешую. Ты устраиваешься на своём плаще, распростёртом по полу, — как на алтаре — и член твой воинственно вздымается вверх, отражая в мокрой головке отблеск свечей. — Прекрасно, — выдыхает Горташ, взирая на тебя с нескрываемым влечением. В тот же миг его ласки становятся яростнее: кулак скользит по кожистому стволу быстрее, оттягивая крайнюю плоть до самого основания и вновь накрывая ею набухшую головку. Ты опускаешь рассечённую руку к своему напряжённому члену. Едва ладонь касается горячей плоти, как нервные окончания посылают жгучую боль, поднимающуюся по запястью к локтю мучительными вспышками, которые тут же смешиваются с невыносимым наслаждением. При каждом новом движении вверх-вниз края увечья расходятся ещё шире, обнажая чермные блестящие мышцы. Свежая кровь, смешавшись с предэякулятом, струится по стволу, минуя вены и чешуи. Сидя на плаще, широко раздвинув ноги, ты смотришь как Горташ тоже ублажает себя — его кулак ходит по набухшей плоти с той же отдачей, с какой он нападал на тебя, и это зрелище заставляет тебя дрочить ещё быстрее, ещё больше обагривая свой член сукровицей. Горташ рассматривает карминово-красные разводы, что обволакивают твой ствол, и его губы приоткрываются, дыхание становится прерывистым и хриплым, а взгляд пьяным. Он смотрит так, словно это зрелище возбуждает его сильнее, чем любое прикосновение, и ты понимаешь, что в этот миг он уже не просто хочет тебя — он хочет тебя окровавленного, грязного, полностью принадлежащего ему прямо на этом полу. Его член находится прямо на уровне твоих глаз, и тебе предельно отчётливо открывается каждое движение руки и то, как покачиваются пушистые яйца. Пальцы его постоянно задерживаются на головке, массируют её в кулаке, натирают обострённую кожу, размазывая прозрачную влагу, что едва выдавливается из уретры — не обильными струйками как у тебя, а всего лишь маленькими, дрожащими каплями, повисающими на самом кончике греховной жемчужиной. Лишь изредка его рука скользит по всей длине — от самого основания с чёрными завитками до раздавшейся головки. Ты шумно сглатываешь вязкую слюну; язык сам собою прижимается к нёбу, представляя ласки той плоти, что возвышается над тобой. В этот миг из бэйнита вырывается стон, и ты поднимаешь взгляд выше, мимо часто вздымающейся груди — к его лицу. Брови его сбились в кучу, образуя глубокую складку над переносицей, а на скулах пылает лихорадочный румянец — яркий как луна в эту ночь. В отблеске его огромных зрачков сквозит желание откровенно насладиться видом, так долго скрывавшимся от него под одеждами — видом, который вот-вот доведёт его до разрядки. Ты представляешь, как он изливается на тебя горячими, жирными толчками, и эта возможность — быть омытым его семенем — наполняет тебя сладострастной смесью отторжения и, одновременно, вожделения. Твой член начинает пульсировать, готовый к оргазму, что ты встречаешь с огромным сожалением. Наблюдая то, как на пороге эякуляции подрагивают его бёдра, ты выпускаешь тихий стон: — Энвер… Горташ резко обращает на тебя взор, и вы, наконец, без увёрток и бегства встречаетесь на пороге единого для обоих желания. Он опускается коленями на залитый кровью ковёр, садится на свои пятки и широко раздвигает ноги, открывая вид на внутреннюю поверхность бёдер. Ты занимаешь такую же позу напротив него, раздвигая свои колени шире, чем он. Ваши покровы не соприкасаются, но расстояние между вами становится столь интимным, что ты ощущаешь тепло, исходящее от его тела, и запах его телесных жидкостей. Бэйнит более не трогает свой член, оставляя его покачиваться перед тобою. Вместо этого он очень медленно тянется к твоему паху. Движения его руки осторожные, плавные, а на лице — вопрос. Он даёт тебе время осознать намерение жеста и проследить, как его конечность приближается к твоей пульсирующей плоти. Ты принимаешь его руку спокойно и твёрдо, без дрожи и отторжения, позволяя его пальцам коснуться твоего покрова, и губы Горташа растягиваются с самоуверенной улыбке, в ответ на которую ты надменно фыркаешь (хоть и чувствуешь за собой удовлетворение). Одной рукой он неторопливо блуждает по безчешуйчатой поверхности твоего бедра. Пальцы скользят по красной коже, слегка надавливая, пробуя каждый выступ и каждую щёлку, затем поднимаются выше, к пластинам лобка, ведут по паховой складке и обхватывают твои подтянувшиеся яйца, сжимая их в тёплой ладони. Второй же рукой он мягко берёт твою израненную кисть, лежащую на колене, и, глядя в твои узкие зрачки, окружённые червонными всполохами, хрипло требует: — Дотронься… — И медленно тянет твою окровенённую конечность к своему члену. Властным движением ты вырываешься из его хватки и сам заключаешь его ствол в кольцо когтистых пальцев, сразу ощутив, как тот забился сродни сердцу, вырванному из груди. — А-а-ах… — протяжно стонет Энвер, откидывая голову назад и открывая свою шею — с уязвимой тёплой линией трепыхающейся сонной артерии, которая тут же вызывает в тебе неистовое желание вгрызться, разорвать зубами эту кожу и познать, как его кровь хлынет тебе в рот. Горташ теряется в ощущениях: закрывает глаза, подаётся бёдрами вперёд и вздыхает, но тут же одёргивает себя и накрывает ладонью твой член, обхватывая его плотно и уверенно, что крайне удачно отвлекает тебя от сочных картин расправы. — Горячо, — хрипит он, но тебе неясно: говорит ли он о жа́ре твоего члена или же о твоей руке, сжимающей его половой орган и размазывающей по нему частицу самого Баала. В один миг за ласками его плоти в тебя вливается бурный поток навязчивых мыслей — Соблазн оживляется внутри твоего разума и манит вонзить когти в бэйнитское чрево… разорвать… его лакомый жизненный сок хлынет тебе на лицо, на грудь, на живот, на пах… пусть он захлебнётся в агонии, пока ты будешь трахать его в рану на подреберье! Предсмертные хрипы — лучшие стоны! Кинжал всего в одном шаге от тебя… Пальцы твоей свободной руки сжимаются в кулак, когти больно вонзаются в ладонь. С кровавыми видениями, где одно соблазнительнее другого, ты сжимаешь челюсти так, что скрипят зубы и вскоре тяжёлым усилием воли подавляешь эту волну, заставляя себя остаться здравомыслящим, здесь, в этих покоях, в этом контакте. Ты сдавливаешь его ствол крепче, почти загоняя его промеж сочащегося разреза, но не для того, чтобы сделать больно, а для того, чтобы проникнуться его желанием, его жаром и трепетом в своей руке, его мягкой крайней плотью, податливо собирающейся складками, и рельефом сетки вен — вгрызться именно в эти ощущения. Шёпот смерти становится тише, и ты, облегчённо выдохнув, остаёшься в этом сладостном единении с Избранным Бэйна. Движимый не столько умыслом, сколько потребностью изведать его до самого сокровенного предела, ты начинаешь играть с его крайней плотью с той же сосредоточенностью, с какой исследовал бы организм неведомой расы. Нащупав мягкую складку, ты оттягиваешь её вверх, полностью закрывая головку члена, а затем прихватываешь пальцами и катаешь шелковистую кожицу меж ними. Когда когтём проникаешь в воронку и толкаешься в чувствительную глубину отверстия уретры, проникая в неё кончиком, Энвер вздрагивает, слегка вскрикнув, и этот звук, вырвавшийся из его рта, нельзя назвать ни криком, ни проклятием — скорее, это всё сразу, сплетённое в один нечленораздельный всхлип. На своём члене ты встречаешь тепло, сравнимое с твоим собственным. Ладонь Горташа, мягкая и отчётливо влажная, скользит по стволу едва ли не нагло; пальцы то сжимаются сильнее у головки, то разжимаются и ведут вниз к основанию. Наслаждаясь его вниманием и преодолевая сумасшедшее желание отрубить эту руку, что так дерзко и самонадеянно касается тебя, ты чувствуешь, как снова приближаешься к разрядке. Бэйнит внезапно ускоряется — его ласки теряют прежнюю плавность и превращаются в резкие, настойчивые, требовательные взмахи, словно он сам уже не в силах сдерживаться. «Он сейчас кончит», — смекаешь ты, пытаясь заглянуть ему в лицо. Но голова бэйнита опущена, пряди чёлки нависают на лоб, грозя скрыть от твоих глаз мимику на пике наслаждения, что ты так жаждешь увидеть. Тебе не нравится такой исход, поэтому ты кладёшь свою руку ему на шею и когтём большого пальца приподнимаешь его подбородок, заставляя посмотреть на тебя. Ты не встречаешь в этот миг сопротивления — ни от него, ни от самого себя, — и, может быть, именно поэтому Энвер позволяет себе улыбку, которая делает его лицо ещё красивее, но уязвимее. Кульминация приходит к вам почти одновременно. Первым изливается Горташ: в твоей ладони под его скомканный вздох бьётся предельно твердая плоть, выпуская наружу семенные потоки. Необычайно обильные, они бьют снова и снова, стекая по пальцам вязкими, плодовитыми гроздьями и сливаясь с твоей кровью в единую парну́ю субстанцию. Тебя же оргазм настигает следом за его стоном — резкий, как смерть от раздробления черепа. Впившись взглядом в его захваченную зубами губу, ты бессознательно сильнее сжимаешь руку на его шее, впиваясь когтями в тонкую кожу, и грязно ругаешься, пока твоё семя заливает его ладонь и стекает по запястью. Горташ хрипит, но не убирает свою руку с твоего члена до последнего — продолжает выдавливать и размазывать раскалённую сперму по кровавому стволу, смешивая телесные жидкости воедино. Когда же последние судороги стихают в ваших телах, ты размыкаешь хватку на его шее, и Энвер отстраняется, расслабленно откидываясь назад. Прикрыв веки, он опирается на ладони и вытягивает ноги из-под себя, располагаясь перед тобой полулёжа — открытый, обнажённый и лишившийся ровного дыхания. А ты остаёшься сидеть, не в силах отвести взгляда от того, что происходит в твоей руке: свежепроступившая сукровица из глубокого разреза кропотливо смешивается с мутным семенем бэйнита, образуя тёплую, вязкую, ароматную жижу. Ты невольно играешься с ней — то сжимаешь в кулак, то разжимаешь, наблюдая, как эта млечно-рубиновая эссенция вливается в раскрытые края раны, как окропляет твои пальцы и как, огибая их, лениво капает на пол. Повинуясь некоему ритуальному порыву, твой язык вываливается изо рта и ты, склонившись, проводишь им по увечью, проникая острым кончиком вглубь. Ты жадно чавкаешь, втягивая смесь с развороченной ладони — солоноватая слизь обволакивает нёбо и течёт по горлу, оставляя после себя животное послевкусие вашего единения. Энвер реагирует усмешкой на то, как ты толкаешься языком в собственную рану, вылизывая его сперму с утробным урчанием, и остаётся недвижим, пытаясь вернуть себе утраченное равновесие после той бури, что пронеслась сквозь его тело. Наконец ты поднимаешь голову и смотришь на него с абсурдным, но отнюдь не новым переживанием: несмотря на испытанную разрядку ты всё ещё не утолён. Гедонистический голод, давно поселившийся в тебе, требует не просто облегчения, а глубокого, полного слияния. После долгого безмолвия бэйнит заторможенно приподнимает веки и оценивает твоё состояние, и в его пьянящем блеске глаз ты видишь отражение себя: своих прожитых лет, наполненных неспособностью принять любое прикосновение, пустоту, что зияла в тебе до встречи с ним, и нынешнюю радость настоящего — от того, что ты смог справиться с собой и не убил его в тот миг, когда желание смешалось с кровавым позывом. В этом таинстве вы молчите, и в повисшей между вами тишине в тебе с новой силой зарождается мучительное желание дотронуться до него: прижаться грудью, животом, всем своим драконорождённым покровом к его живой, волосатой коже… Горташ, мастерски считав твою нерешительность в затуманенных негой глазах, прокашливается и произносит: — Не думаешь ли ты, что я буду каждый раз склонять тебя к близости, как какую-нибудь робкую девицу? Ответом на эти слова, сказанные с лёгкой насмешкой и одновременно с открытой настойчивостью, служит твоё рычание, но вместе с тем, они же и ломают последнюю преграду внутри тебя. Ты подаёшься вперёд, ныряешь головой ему в грудь — как в портал — и утыкаешься драконьими ноздрями в солнечное сплетение. Вдыхая его запах — новый, уникальный из-за примеси вашего семени и твоей крови, ты толкаешь его на спину, откидываясь вместе с ним на мягкий ковёр. Он рефлекторно кладёт ладонь тебе на плечо, приобнимая тёплой, сильной рукой, и это простое прикосновение придаёт тебе ещё больше смелости. Прижимаясь к нему всем своим телом, сопя и фыркая, ты трёшься щекой о его грудь, чешуёй о его кожу, животом о его живот, упиваясь его мохнатостью. Вы оба лежите у камина, который ныне едва даёт тепло; напольные светильники уже догорают, но исправно озаряют всё вокруг янтарным светом, создавая ощущение медовой оболочки. И ты не сразу понимаешь, какого чёрта ты вообще делаешь… — Тебя трясёт, — подаёт голос бэйнит, и ты не можешь не заметить, как он едва уловимо подбирается всем телом, готовый в любой миг отпрянуть. — Сдерживаюсь, — глухо отвечаешь ты, не поднимая головы с его груди, тяжело вздымающейся под твоим весом. — Получается? Ты не отзываешься сразу. Минует несколько спокойных, размеренных ударов сердца. Незваным гостем прохлада вползает в покои сквозь открытую дверь балкона, на котором до сих пор лежит труп стражника. С ленцой ты бросаешь взгляд на грязный кинжал, и на твои глаза вдруг попадается прокля́тое яблоко. Ты поднимаешь голову и уверенно отвечаешь: — Да. В самых недрах твоего естества, где кипит ненависть ко всему живому, где требует выхода тяга разорвать, уничтожить, вырвать жизнь из смертной плоти, ты смог убедить кровавую часть себя, что в этой ненависти не должно быть места руке, покоящейся на твоём плече. — Значит, мы можем продолжить, — удовлетворённо заключает Горташ.

✧◦◦◦✧◦◦◦✧