Жизнь вопреки

Дни сменяли друг друга так быстро, что Рэй не сразу понял - ему уже исполнилось четыре. В какой-то момент он просто проснулся, а солнце за окном было особенно тёплым несмотря на то, что на улице был февраль, небо — особенно голубым, а Аманэ — особенно ласковой. День рождения выдался ярким, как летний сон. Ка-сан устроила настоящий пир — не для гостей, а для них двоих, как будто весь мир можно было уместить в одну маленькую комнату, наполненную запахами еды, смехом и светом. На низком столе стояли онигири с начинками из сливы, лосося и тунца. Дымился якитори в сладком соусе, запах лука щекотал нос, а рядом лежали кусочки судзакана — сушёной рыбы с лёгкой горечью, которую он полюбил благодаря маме. Он жадно вгрызался в данго — мягкие, тёплые шарики, пружинящие под зубами. Ел сакура моти, слизывая липкий рис с пальцев, сладкий. Его любимое. Аманэ только улыбалась — той, тёплой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая могла растопить любую тревогу. А потом он понял, зачем ка-сан оставила его сидеть на скамейке , когда на днях заходила в ювелирную лавку и к нему прилип тот мальчишка с очень запоминающимися глазами. Тогда, во время праздника в честь дня рождения Даймё, она вернулась оттуда , с привычной улыбкой, но с тем тайным, что взрослые носят в глазах, когда делают сюрпризы. На его шее покоилась тонкая цепочка с крохотным кулоном — вырезанный вручную кандзи. Его имя. Не просто "Рэй", а именно тот символ, который она выбрала — «мудрость», «доброта», «сострадание». Она много раз говорила, что в этом мире, полном боли, именно эти качества — сила. Кандзи был простым, но точным, гладким, почти тёплым на ощупь. Рэй сжимал кулон между пальцами, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет. Всё, что у него есть. Всё, что его держит. Он не знал, что такие дни скоро станут воспоминанием, тихой отдушиной среди чего-то гораздо большего, страшного и непроглядного, что приближалось с каждым безобидным днём. *** Тот день начинался, как и многие другие: ка-сан что-то делала на кухне. Но почему-то вместо той уютной домашней атмосферы, была та мрачная, которая постоянно преследовла его в прошой жизни: липкая, вяжущая и мёртвая. Дом будто дышал чем-то неправильным, как живое существо, чувствующее приближение беды. Он будто знал, что скоро случится непоправимое — и затаился в ожидании. Аманэ что-то напевала - рассеянно, словно на автомате, будто мысли её были совсем в другом месте. Песня казалась слишком тихой, слишком отстранённой. В ней не было того света, что был раньше. Мир словно наддломился. Потрескался, как старая игрушка, которой пользовалсь уже много лет. Рэй смотрел на мать, и не узнавал её. Глаза Аманэ больше не смеялись. Они стали глубокими, пустыми и тревожными. В них пряталось что-то, что он когда-то знал. Что-то из той жизни. Что-то, что пахло концом и прощанием. Он пытался вспомнить, что именно, но не мог. Только чувствовал — точно чувствовал — что внутри неё теперь живёт страх. Рэй не мог понять, когда точно изменилось поведение матери. Может несколько дней назад, может- неделю. Тогда она вернулась с рынка слишком рано и молча. Он не придал этому значения, просто пожал плечами и продолжил жевать онигири. Но теперь, вспоминая, замечал детали: как дрожали её руки, как поджимались губы, как взгляд становился затравленным, когда она думала, что он не смотрит. Даже движения её стали другими — резкими, нервными, будто она всё время куда-то спешила, но не знала, куда. Даже еда стала странной - однажды она перебощила с перцем так, что Рэй чихал весь вечер. Они смеялись тогда или делали вид. В её глазах уже тогда жил страх. Словно она знала, что кто-то идёт. Что её вот-вот найдут. Вечером она просто села рядом. Молча. Положила ладонь ему на макушку и медленно провела пальцами по волосам. Её ладонь дрожала. Она гладила его как в последний раз, хотя он тогда ещё не знал, что именно так и было. — Прости, малыш… — прошептала она, едва слышно. — Прости, что не смогла… Он не понял. Он не мог понять. За что она извиняется? Всё ведь было хорошо… правда? Он понял только потом. Гораздо позже. Понял, что в ту ночь она уже знала свою судьбу, то было лишь делом времени, когда тот судный день настанет. *** Рэй сидел у окна, прижав ноги к себе, как делал это всегда, когда хотел спрятаться от слишком большого мира. Он наблюдал, как солнце ползёт по полу, неспешно, лениво, рисуя золотистые узоры на старом дереве. Лучи дрожали, будто дышали вместе с домом, отражались в стекле, танцевали по его ладоням. Мир казался почти спокойным. Тепло, тихо, безопасно.Но это была обманчивая тишина. Та, что бывает в снах перед криком. Ка-сан больше не напевала. В какой-то момент нож перестал стучать по разделочной доске. Морковь, почти дочищенная, осталась в её руках. А потом — ничего. Она вдруг замерла. Будто что-то услышала. Рэй посмотрел на неё, почувствовав, как сердце делает странный рывок. Аманэ медленно поставила нож и овощи на стол. Очень аккуратно, почти бережно. Вытерла руки о фартук. Подошла к двери. Но не открыла. Просто стояла рядом. Смотрела на неё, не мигая. Будто ждала. — Ка-сан?.. — тихо позвал он, неуверенно. Она обернулась. И в её глазах он увидел страх. Не тревогу. Не беспокойство. Настоящий, осязаемый страх — тот, что замирает в горле, тот, что прячет руки за спину, чтобы ребёнок не увидел, как они дрожат. Такой страх он видел однажды в зеркале. В другой жизни. В больничной палате. Когда врачи говорили о цифрах, диагнозах и сроках, а он смотрел в свои глаза и чувствовал, что его нет. — Рэй, — произнесла она ровно, быстро, как будто у неё в голове был план, отрепетированный много раз. — Под котацу. Сейчас же. Не издавай ни звука. Что бы ни случилось. Слышишь? Он кивнул, сердце вдруг забилось быстро-быстро, как птица угодившая в ловушку. Он подчинился. Подполз под стол, поджав плечи, сжав зубы. Руки сами собой схватили плюшевого зайца — старого, с оборванным ухом и вытертым мехом. Он не знал, когда успел взять его, но теперь держал мёртвой хваткой. В дверь постучали. Один раз. Второй. Третий — громче. А потом наступила тишина. Та самая. Смертельная. Аманэ стояла, не двигаясь. Лишь слегка коснулась косяка двери — там, где была спрятана печать. Он не знал о её существовании. Возможно ка-сан приобрела её на рынке или... И тогда дверь открылась. На пороге стоял человек. Высокий, в плаще. За ним — двое. Тени падали на пол, перекрывая солнце, будто вырезая свет из комнаты. — Цукино, — сказал первый. Голос был низкий, глухой, будто шёл из самого дна колодца. — Мы долго тебя искали. — Уходите, — её голос был твёрдым. Слишком твёрдым, как лёд. — Здесь только я. — Мы знаем, — ответил другой. Голос моложе, резче. — Но мы также знаем, что ты ушла не одна. Те торговцы, которым ты продавала травы, рассказали про твоего ребёнка. Он не понимал всех слов. Но понимал достаточно. Голоса были чужими, жестокими. В них не было ни капли сомнения, ни капли человечности. Это были охотники. А они — дичь. Аманэ шагнула назад. Потом — резко вперёд. Её руки двигались быстро. Раз — свиток. Два — печать. Три — металл. Звон. Звон, будто нож скользнул по кости. Вспышка стали. Запах пороха. Он услышал, как загремела мебель. Кто-то закричал. Раз — удар. Тело ударяется о стену. Два — крик. Три — звук, будто что-то сломалось. А потом… всё стихло. Тишина была не как раньше. Теперь она стала липкой. Давящей. В ней слышалось только дыхание. Его собственное. Судорожное. А потом — хруст. Мягкий. Предательский. Будто что-то важное оборвалось. И затем — глухой звук падения тела. Он понял. Это была она. Он не заплакал. Он не закричал. Он просто сжался сильнее. Как будто мог стать невидимым. Как будто мог исчезнуть. Но чьи-то руки уже рвали скатерть. Вытаскивали его. Грубые, сильные пальцы. Он визжал, пытался вырваться, бил ногами — но всё было тщетно. Его вытащили наружу, в свет, которого он не хотел видеть. — Волосы. Глаза, — сказал один. — Ребёнок всё же Учиха. — Забираем. — ПУСТИ!! — хрипло закричал Рэй. — Что ВЫ сделали с ка-сан?! Зачем?! ПУСТИ МЕНЯ!! Но никто не ответил. Один из них лишь подошёл к телу Аманэ… и тихо, почти уважительно, прикрыл ей глаза. Без слов. Рэй смотрел на это — и почувствовал, что что-то сломалось. Что что-то внутри него исчезло. Безвозвратно. Навсегда. Так закончился один из тех дней, что начинался, как обычный. *** Мир дрожал под ногами, когда Рэй ступил в поселение Учиха. Его руки дрожали, пальцы сжаты в кулаки так крепко, что ногти впивались в кожу. Он не говорил ни слова всю дорогу. Один из них нёс его, словно мешок с ненужным грузом. Второй шёл сзади, третий — впереди. Он видел их черты — такие же, как у него. Те же глаза. Те же волосы. И это пугало. Он не хотел быть как они. Не хотел видеть, как отмывают от рук кровь, словно это просто часть работы. Поселение Учиха будто возникло из пепла ночного кошмара — строгие дома с чёрной черепицей, затянутые дымкой сумрака улицы. Он чувствовал себя насекомым под стеклом — живым, дрожащим, но не способным бежать. Они толкнули его внутрь. Просторное помещение, пахнущее лаком, кровью и чем-то металлическим. В центре стоял он — глава клана. Величественный, строгий, тёмный, будто сам воздух вокруг был подчинён его присутствию. — Моё имя Хидэо Учиха, я глава клана Учиха — сказал он, не глядя вниз, словно говорил не с ребёнком, а с бесполезным отчётом. — Твоя мать была минутным увлечением. Меня влекла её непокорность, молчание и чуждость. Для меня она была трофеем. Страх в её глазах был… возбуждающим. Ты — мой бастард. Второй сын. Ты будешь живым щитом для моего наследника. Ты будешь защищать своего брата Акито и мою жену Масами, как и подобает собаке. Рэй не слышал. Его разум отказывался воспринимать. "В каноне этих имён не было." Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он пытался дышать, но казалось, что в грудь положили камень. "Хидэо? Кто это? Масами? Акито? Нет… нет, этого не было. Не было… Отца Мадары звали Таджима… Таджима, чёрт возьми! Нет-нет-нет-нет-нет!" Слёзы жгли глаза, но не текли. Он закачался. Губы его дрожали. Горло сжало так, что не мог издать ни звука. Его мир рушился, неумолимо и стремительно, как карточный домик, который случайно задели рукой. "Неправильно… Всё неправильно… Кто же эти люди... Паника закрутила его, как шторм. Земля под ногами качнулась. И тогда, среди всего этого безумия, его пронзила одна-единственная мысль. Острая, ясная, как холодная игла: "Нет. Правильный вопрос не "кто". Правильный вопрос — когда это происходит…?" И тут он падает на колени. Потому что ноги не держат. Потому что дыхание — не поддаётся контролю. Потому что теперь он один. Совсем. А голос сверху звучит как приговор: — Отныне ты Учиха. Забудь, кем был. У тебя есть цель. Он — часть этой истории. Только вот… не той, что он знал. Не той, что был готов пережить. Он потерял мать. Теперь он теряет себя. Это была последняя мысль перед тем, как сознание покинуло его тело.