.
25 июля 2025 г., 11:00
Тому, кто, сорвав поцелуй,
не сорвал и всего остального,
Истинно молвлю, тому
и поцелуи не впрок.
Овидий, «Наука любви»
С тех пор, как его вывели… Нет, с тех пор, как он сам шагнул за порог своей почетной, но мрачной и тяготящей клетки — роскошных покоев в недрах нуменорского королевского дворца, в которых не было ни окон, откуда он мог бы видеть сияние ладьи Ариэнн, ни очага, у пламени которого он мог бы взять взаймы силу (наивный гордый король верил, что так сможет его удержать, что так сможет укротить, в ослепленности своей не видя в том его собственной воли), — Саурон не надевает иного покрова, кроме белой ткани и золота, собранного и литого из его собственной крови. Свет Солнца, падая на выбеленные будто бы заточением пряди, струящиеся по плечам и спине, на мягкие складки непривычных даже странникам-морякам из нуменорцев одеяний, на алебастровую кожу в едва видимых золотистых шрамах, вынесенных из многочисленных битв, заставляет его воистину сиять, восхищая и лаская внимательный взгляд короля. Саурон чувствует этот голодный взор на себе столь же отчетливо, как дыхание ветра на обнаженной коже и касания волн, облизывающих босые ноги. И он — позволяет. Он позволяет своему гордому и глупому пленителю смотреть все пристальнее и пристальнее, жарче, внимательнее… Почти пожирающе алчно, почти превозносяще вожделеюще. С каждым днем все с большим желанием — не только плотским, даже не столько плотским, сколько сердечной жаждой обладать. Он позволяет чужим смуглым рукам сжимать свои ладони и запястья, пальцам мозолистым и грубым, но удивительно аккуратным, будто из рассеянности, накручивать на себя его пряди, пропускать их между, как паутинные нити, когда они ведут пространные беседы по вечерам на балконе королевских покоев — и так же позволяет королю великого города спрашивать о том, о чем ни у кого иного тот не мог бы спросить, позволяет слушать текучие плавные речи и впитывать, поглощать многотысячелетнюю мудрость, кою тот видит в них. Он позволяет Ар-Фаразону смотреть на себя как на жертву, на сокровище, на учителя, на произведение искусства… Он смеется, беззвучно, бесследно, когда незаметно щелкает хитрой застежкой золотого ожерелья, застыв под солнечными лучами на белом, ярком, блистающем отполированным мрамором балконе, предстаёт перед этим человеком во всем сверкающем великолепии своей наготы — и позволяет решить, что это предложение, а не отсутствие стесняющих развращенную, темную фэа рамок. Позволяет считать, что это он просил о сделке, а не нуменорский правитель желал ее. — Я не дам тебе свободы, Зигур, — хрипит насмешливо Ар-Фаразон, сглатывая и поднимаясь с кушетки. — И власти не дам. — Я бы не слыл столь искусным и мудрым стратегом, мой дорогой король, если был бы тем, кто способен счесть, что ты бросишь мир к его ногам, стоит только скинуть одежды, — мурлычет низко, вибрирующе Саурон, склоняя голову к плечу. — Я лишь хочу быть полезен. Уже бессчетное множество дюжин дней я ничего не делаю, и это противно моей сущности. И если ты сочтешь такое использование приемлемым… Ар-Фаразон хохочет, рваными шагами пересекая открытую сиянию Ариэнн площадку. А майа… Он позволяет. Позволяет Королю Нуменора преклонить колено, но не в безвольной просьбе и тем более не в клятве преданности — пальцы до зеленоватой синевы впиваются в его бедро, отводя чуть в сторону. Он мог бы не дать кровоподтекам даже появиться, или задержаться более, чем на миг — но на сияющей в золотых лучах солнца, плывущего к западу, коже они остаются пятнами порчи, тронувшей безупречное, тлена могильного на бессмертном, гнили и разложения на вечном — будто печать и подпись, запечатляющие дозволение, которое дает майа. Тело мелко дрожит, механически откликаясь на влажные горячие поцелуи, что остаются отметинами липких пятен фруктового сока на колене, бедре, выше — по животу и груди, чередой, тропинкой, восходящей к бьющейся у рваного шрама поперек горла (единственного не идеального, единственного заметного следа давних для смертных времён — проклятая валинорская псина рвал не фану, но саму фэа) жилке так же, как сам Ар-Фаразон, поднимаясь с колена, выпрямляясь, становится все требовательнее, отпускает из железной руки контроль над собой — пока не сминает тронутые вишневым вином и остротой тушеного мяса в соусе, которое было на обед, губы майа своими, жестко и жадно, почти по-звериному нетерпеливо. Пальцы его теснее впиваются в белое сияющее тело, дрожа — но боли не причиняют… Уж точно не той, что Саурон мог бы назвать действительно «болью». Белоснежные руки — в этой фане специально сотканные из внутреннего огня тонкими, кажущимися слабыми, с выступающими косточками на запястьях, — ложатся на плечи короля людей, вплетаются в кудри — жестковатые, короткие… — Мой дорогой король… — Майрон охает, сбиваясь с вкрадчивого, чуть ехидного, хриплого змеиного шелеста на звук, когда зубы Ар-Фаразона сжимают алебастровую кожу под ключицей, и договаривает уже почти неслышно, запрокидывая голову, скуля и падая-падая-падая, пока спина не ударяется о забросанную покрывалами и подушками его собственную изящную кушетку. — Неужели ты впрямь желаешь, чтобы весь Нуменор знал о моем позоре?.. — Хочу, чтобы отныне все знали, что ты — мой, — сипит Ар-Фаразон, расцвечивая отметинами худощавые сияющие плечи. Солнечный свет уже не вызолачивает и не отражается от живой безупречности в его руках — алеет закатно разлитой по этому телу кровью, трепещет отражениями огней. Солнечный свет разливает винные лужи отблесков по белоснежному мрамору пола. Саурон подается на грубую ласку, выгибается, вьется, послушный сжимающим тело шершавым ладоням, и что-то внутри змеиным клубком шевелится. Это ведь не будет предательством, если он откажется делать вид, что ему не нравится. Если примет чужое вожделение как дар, как заслуженное восхваление, и получит от него удовольствие. Он имеет право. Это не будет неверностью. Даже если это лишь игра, лишь спектакль — разве он не может взять свою часть за то, что участвует в нем? Это не может считаться изменой. Он просто… Ар-Фаразон снимает губами горячечные хриплые выдохи, смотрит — пытается поймать и удержать ускользающий взгляд золотых очей с узкими змеино зрачками, насмешливо-мудрый, с горечью и медовой патокой, в которой так легко увязнуть… И он вязнет, когда взгляд свой Саурон позволяет ему поймать. — Мой дорогой король, — сиплый голос перекатывается урчанием возле уха мужчины, обжигая, опаляя, как раскаленная лава. — Позволь мне отплатить за твое снисхождение. Великую мудрость и добросердечие ты проявил, позволив мне снова видеть свет дня, пусть это и значило ослабить сковывающую меня решетку плена… Ар-Фаразон смеется, выпрямляя опорную руку, отстраняясь, и его силуэт в закатных лучах кажется темным, обагренным алыми бликами. — Ты сдался мне сам, Зигур, снял доспехи и сложил оружие — тогда, когда увидел превосходство моей армии. И теперь сдаешься снова. Бывший — бывший ли? — Темный Владыка смеется, тянется воистину царственным жестом к распотрошенному гранату, лежащему на блюде на столике возле кушетки, но уже касаясь его, передумывает будто — и с другого края берет красящую исхудавшие пальцы соком лишенную косточки вишню. — Тогда я обменивал свою свободу на нетронутость моих земель. Ныне, боюсь, у меня нет столь ценного дара, который я мог бы предложить только тебе, мой дорогой король… В алости закатных лучей вишневый сок на его пальцах кажется на мгновение кровью, и на его губах — тоже, стекая крупными каплями по упрямому, будто скрывающему змеиные ядовитые клыки, изгибу верхней, когда майа вкладывает ягоду между ними. — …кроме этого. Ар-Фаразон смеется — ему кажется невероятно забавным, как искусно и в то же время нелепо его вожделенный пленник копирует приемы известных табад-зайра. И в то же время, в исполнении сиятельно прекрасного майа, поверженного врага — это выглядит куда более… Маняще. Не отвратительно пошло — нет, это создание умудряется сделать даже такие похабные жесты красивыми, исполненными удовольствия и в том числе — от самого себя. Король Нуменора склоняется ближе, чтобы снять с бледных, едва озолоченных губ кровавящую их ягоду, но попадает в сладостную ловушку. Табад-зайра такого не делают. Саурон беззвучно смеется, позволяя ему лишь едва коснуться вишни — и прираскрывая чуть шире рот. Ар-Фаразон не успевает осознать, остановиться — и его губы вместо ягодной мякоти накрывают чужие, и раздвоенный гибкий язык увлекает за собой в жар чужого рта его собственный, оплетая… Он отрывается, часто дыша, и на мгновение Саурон замечает ошарашенную растерянность в его глазах — после настолько глубокого, сбивающего дыхание и заставляющего наливаться тяжестью и жаром самое естество, поцелуя тот очевидно не ожидал и впрямь обнаружить на своем языке половинку вишневой ягоды. Ар-Фаразон смотрит на него прямо, нависая поверх, упираясь коленями и руками в кушетку. — Змей, — шепчет он и усмехается. — Восхитительный… Тар-Майрон. Я буду отныне звать тебя этим именем. Майа смеется беззвучно, полусжатой в кулак унизанной кольцами и цепочками ладонью прикрывая рот, но в груди и разуме растекается ядовитое ехидное удовольствие. «Тар-Майрон», «Восхитительный Владыка». Вот, значит, насколько ценит наивный гордец в короне его благосклонность, чтобы за нее одну ставить в единый ряд с королями и королевами прошлого, собственными предками, Темного… — И даже Скипетр мне в руки вложишь, мой дорогой король? — ехидничает майа — и тут же обрывает речь, надсадно ахая, выгибаясь и скуля, слишком резким, едва не выворачивающим плечи оказывается движение его почти-уже-любовника, вжавшего обе руки за запястья над головой, в паутину окрашенных закатом в огонь белоснежных волос, одной своей ладонью. Ар-Фаразон усмехается, почти ложась сверху — так близко его силуэт. — Скипетр ты примешь сам. И в руки, и не только. Да не тот. Майа молчит. Непонимающе моргает… И заливается краской. Впервые за все свое пребывание в Нуменоре ощущает горящие жаром пятна на скулах, стиснувшееся на миг дыхание, мелкую дрожь в теле. По-настоящему предвкушает. Этот тип юмора ему отчаянно знаком. — Хорошо, — позволяет он себе выдохнуть дрожащим надломленно мягким голосом. — Если ты хочешь, мой дорогой король… Но в этой дрожи с каждым протянутым звуком звучит все ярче алчность. Ар-Фаразон хочет владеть им. Хочет сделать его своей собственностью. Но чтобы так… Такого не позволял его Вала. Его Вала знал, что ему нужно, мешал нежность с жестокостью, боль с блаженством, тонкий чувственный расчет с безумием страсти, и это было незабываемо, это было нужно, но… Он никогда не позволял ему руководить. Не позволял ему самому седлать его, быть сверху, оставаясь принимающим. Сам Саурон позволял подобное Тъелпэ, своей митриловой звездочке, когда тот хотел. Но самому… — Если ты так хочешь… Тар-Калион. Он вышептывает эльфийское имя, которым Ар-Фаразон записан в свитке королей, с таким рычащим придыханием, смешанным с глухим смешком, что его самого пробирает дрожью. Нуменорский владыка хрипло стонет, почти падая к нему на грудь, трется о бледное обнаженное бедро жесткой под тканями плотью, очевидно вожделеет, жаждет — и это льстит. — Пусти, — позволяя ему святотатствовать соприкосновением, шепчет-шипит майа, цепляясь за плечи когтями, прогибаясь под оставляющими на безупречной коже следы поцелуями, вскрикивая, хрипло взвывая на укусы. — Пусти, нужно же-!.. Надо-!.. — Да, пожалуй, надо. Ты ведь давно… Одинок, — насмешливо ухмыляется тот, но не отпускает, стискивает в пальцах бледное, окровавленное закатом тело — ведет ладонью по талии, бедру, отводя его и намеренно плотно, истязающе втираясь. — Несколько тысяч лет твое тело не знало подобной близости, не так ли? Я хочу сам. Хочу это сделать сам… Довести до того, чтобы ты просил меня дать тебе меня оседлать. Майрон, Тар-Майрон, я хочу, чтобы ты молил меня позволить тебе принять мой член. Майа смеется мысленно гневно от такой наглости, и в полуприкрытых экстатически золотых глазах вспыхивает зарево огня его ярости. Он молил только Владыку. И впервые, и в последний раз молил он о чем-то лишь Мелькора. Что о себе возомнил этот смертный, жалкий далекий потомок великих героев?! Ему не под силу воистину покорить мировой пожар! Но гнев удается заставить утихнуть, удается сосредоточиться на собственных ощущениях — как, все же, удачно, что ему хватает выработанного веками существования самообладания, — и майа всхлипывает, сжимая колени вокруг бедра, давящего между его собственных ног, ощутимо, тяжело и сладко. — Мне… Мне нужна чаша с водой и несколько флаконов с моего пояса… — хрипло тянет он. — Так будет лучше. Маслу нельзя попадать… Внутрь. — Почему же? — Одна искра — и оно загорится. А внутри меня пылает Изначальное Пламя, и если я потеряю идеальный контроль… Т… Ты почувствуешь, что я имею в виду. Поймешь. И это звучит как обещание. Как непреложная истина. И дыхание Ар-Фаразона снова сбивается, он очевидно через силу заставляет себя подняться, отпустить майа, которого мысленно уже слишком явно счел «своим». Саурон змеиным движением выскальзывает из-под него, касаясь мягко и обещающе ладонью груди под цветной тканью, сильной шеи и четко очерченной скулы, смешно колючей от щетины. Отходит, изящным движением поднимая с пола балкона золотой пояс, перебирает звенящие изящные флаконы в держателях… — У тебя что, и впрямь все с собой? Конечно, все с собой, и Саурон усмехается незаметно и жестоко собственным мыслям. В конце концов, он знал, куда и зачем сегодня идет, что планирует — и не сомневался в том, что глупый человеческий король запутается в его ловчей сети. Он давно увяз в ней, сейчас — окончательно. Но говорит иначе, остро и ехидно полуоборачиваясь через плечо: — Надежда была весьма настойчива, пока я собирался к нашему ужину. Последнее время ты часто зовешь. И я верил, что не буду долго носить их зря. Налей воды в чашу, мой дорогой король. Фаразон поворачивается на кушетке на бок, наливает из кувшина воды и, подперев голову ладонью, любопытственно наблюдает за тем, как майа греет ее, раскалив докрасна кончики опущенных в пиалку пальцев. Красный порошок, несколько капель ароматического экстракта — над балконом плывет травный холод, а вода густеет под его пальцами. Пурпурный от порошка цвет ее отливает кровью под лучами до половины скрывшейся на западе ладьи Ариэнн. Майа поднимает ладонь, разглядывая тянущиеся по пальцам нити. Да, подойдет. — Любопытное… Зелье. Магия? — хрипло вопрошает Ар-Фаразон, неотрывно глядя на раздвоенный язык майа, собирающий вязкие пурпурно-прозрачные капли с его же пальцев. — Знания, мой дорогой король, — ухмыляется тот. — Порошок из красных водорослей — с твоей кухни, мятный экстракт — из лавки лекаря-травника. Материалы для многих… интересных вещиц можно отыскать среди привычного. И для куда более опасных. Важно лишь знать. Видеть возможности. Ар-Фаразон приподнимается на локте, и глаза его алчно горят. — Ты научишь меня. Его тон не вопрошает, не ставит под сомнение обязательство майа. Словно его согласие — уже решенный вопрос. Словно у Саурона нет возможности отказать. Тот смеется, подвигает пиалу чуть ближе по столику к чужим рукам — и плавно, змеино втекает, вползает на кушетку. Король Нуменора ложится на спину, затягивая его рывком на себя, подталкивает ладонью, указывая выпрямиться. И только тогда, сидя полностью обнаженным на его бедрах, еще затянутых в штаны, упираясь обеими ладонями в ребра под рубахой, глядя сверху вниз и алчно облизываясь, Тар-Майрон обещающе низко мурлычет, подталкиваясь дразняще: — Научу. Стон возмущения и блаженства срывается с ликующе расплывающихся в улыбке победителя губ Ар-Фаразона, когда майя, вздрагивая всем своим безупречным телом, трется о него, распаляя и без того отчетливо ощутимое в своей твердости желание. Разжигает еще сильнее жажду им овладеть. Жажду заполучить до конца, целиком. Майрон мысленно смеется, запрокидывая голову и позволяя белоснежным волосам рассыпаться паутиной по плечам, спине и груди, окутать фигуру трепещущим ореолом лживой святости. Его столь предсказуемый «противник» тянется к чаше на столе, окунает в загустевшую жидкость пальцы. Хмыкает, проводя влажной, липкой ладонью по алебастру бедра, протискивает ее под них… Майа гнется, закусывая губу, усмехается, когда чувствует касание, чуть приподнимается, позволяя Ар-Фаразону дотрагиваться, выласкивать себя — и, если бы его вынудили признаться в чем-то прямо сейчас, он сказал бы, что… Удивлен. Король, казавшийся алчным и эгоистично жадным, контрастно со сжатой до боли ладонью на отодвинутом бедре — аккуратен и мягок. Движения мокрых, холодящих чувствительную, разгоряченную кожу пальцев расслабляют, почти что утихомиривают мечущееся гордое пламя, разжигая вместе с тем его лишь сильнее, и Майрон позволяет Ар-Фаразону задавать темп. Если гордый воин склонен больше к осаде крепостей, чем к горячечному штурму — разве он может осудить?.. Он и сам бывал таким — медленным, мучительно-ласковым. Ар-Фаразон усмехается. — Ты так красив, когда возбужден, Тар-Майрон. Хочу увидеть, каким ты можешь быть, если… Смотри на меня. И майа смотрит, сглатывая и жмурясь, когда чувствует проскальзывающий внутрь его тела сперва один, потом почти сразу — второй пальцы, и как только нуменорец вталкивает их глубже, невольно сжимается. От этого ничуть не становится легче выносить движения и легкое, дразнящее ощущение прохладцы, контрастирующей с его собственным жаром. Эта фана не знает плотских наслаждений, и потому реагирует бесконтрольно, стискивая собой медленно, плавно движущиеся пальцы, шершавые, грубоватые, обветренные. Царапающие внутри. Саурон жестко мысленно выдает себе пощечину. Нельзя в это падать целиком. Нельзя позволять себе вспоминать и осознавать, насколько же не хватало, если даже адан телу кажется почти достойной заменой. Владыку невозможно заменить. Голод по нему Ар-Фаразону не утолить никак. Невозможно. Но… Крепкие пальцы, хлюпая, входят до упора, подталкивая ладонью, и майа всхлипывает блаженно, почти взрыкивая. …но он все же может доставить удовольствие. Недостаточное, но все равно приятное ощущение. — Еще… — хрипит Тар-Майрон, покачивая бедрами. Сияющий раскаленным золотом голодный взгляд его кажется змеино хищным. — Калион… Но сильной ладонью, вцепляясь крепко в его пояс, над «ушком» кости, король Нуменора останавливает, удерживает его на месте. И Саурон позволяет. Грубоватые сильные пальцы, щедро растирающие холодящий густой состав по гладким, жарким почти до обжигающего, крепко сжимающим их мышцам, двигаются быстрее, ладонь нажимает толчками на корень его собственного члена… И постепенно ощущение мягкой, жаркой растянутости становится сильнее. Это почти с ума сводит, и майа отпускает еще часть собственной искренней реакции, позволяя любовнику ее познать. Скулит, стонет, всхрипывает, с наслаждением откликаясь на особенно удачные толчки, задевающие чувствительные области его нутра. — Ты и правда пылаешь, — одновременно и с восхищением, и с насмешкой выговаривает Ар-Фаразон, присгибая пальцы и откровенно любуясь безупречностью в своих руках. Саурон всфыркивает, глядя на него сверху вниз, легко переносит одну руку на невысокую спинку кушетки, упираясь в нее всей ладонью, а вторую ведет вниз. Распускает завязки прочной ткани, пальцы запускает под них, за пояс — и сжимает ласково, нежно чужой напряженный член. Проходится изучающе по всей его длине. — Мой дорогой король… — хищно ухмыляется майа. — Для того, чтобы в меня вошло столько, тебе нужно лучше стараться! Смех звучит ему в ответ, и ответом же становится растягивающее болезненное ощущение. Ар-Фаразон на миг полуповорачивается к столику, дотягиваясь до пиалы, щедро зачерпывает из нее вязкого пурпура — и, сев, обхватив будто в объятии выкровавленное исчезающим на западе солнцем столь вожделенное тело, льет между ягодиц из ладони, втирает глубже, соединяя руки. Движения его не становятся быстрее, но резче, сильнее — Майрон вскрикивает и всхлипывает, вьется, пытаясь принять больше. Ему и правда хочется больше. Но Ар-Фаразон не спешит. Ложится обратно, вытирая ладонь о пылающую кожу. Втискивает в узкое тело третий палец, сразу глубоко. Разводит их в стороны, растягивая, расслабляя мышцы, напряженные и стиснутые. — Ты горишь, Тар-Майрон. Горишь внутри, как кузнечная печь… Это так… Так сладостно. Вязкое снадобье на руке его хлюпает при каждом движени, и Саурон позволяет этому смертному заблуждаться и дальше. Это он еще не горит. Так, едва теплится. Хрупкое смертное хроа не выдержало бы его настоящего жара. — Представь, мой дорогой король… — роняет он, едва дыша, но продолжая ехидно усмехаться, глядя из-под белоснежных ресниц. — Как тесно и горячо будет сжимать тебя это тело, когда я все же опущусь и оседлаю твой член. Тебе будет очень хорошо. Я обещаю. Бесстыдство его слов вырывает из широкой груди Ар-Фаразона рваный неглубокий вздох. Глаза его будто алчно вспыхивают алым в почти последних лучах заходящего солнца, смуглая рука на алебастровом изгибе пояса сжимается сильнее, растаскивая по коже влагу, пахнущую морем и холодом. — Не сомневаюсь, — хрипит он, облизываясь, но пальцы его движутся еще медленнее. Глубоко, влажно, растягивая и заполняя… Майа блаженно и довольно изгибается, склоняясь к нему ближе — локоть опорной руки дрожит, — и его собственная ладонь скользит, умело лаская, по влажному от смазки члену. Этот жалкий смертный неплох. Позволять ему ложиться с собой… Все же хорошее решение. Саурон смотрит на нуменорского короля из-под ресниц — и стонет, протяжно, сдавленно, от очередного толчка внутри, приходящегося с упором ровно в ощутимо более остальных чувствительную область. Кусает губы, изгибая их в змеиной тонкой улыбке. Хорошее решение. Он станет ему ближе и ценнее всех, обернется вокруг сердца, подарит знания, иллюзию силы, собственный жар, поделится кровью, и Ар-Фаразон будет сломлен. Гордый воин и правитель, властный и сильный, станет при нем лишь ожесточенной и похотливой, забывшей прежние светлые амбиции марионеткой на троне ненавистного королевства. А потом — он отберет у этого человека все. И разрушит. Тогда в мире не останется почти никого, кто сумеет помешать. Кто смог бы противиться его воле. Его истинному намерению. Солнце почти полностью садится за горизонт, заливая алым западную половину небес. На востоке же, над шпилями города, поднимается из-за края мира ладья Тилиона. Ее сияние куда холоднее и бледнее, но пока слишком слабо. — Тар-Майрон… — Мой… — а-ах!.. — дорогой король? — Плевать на просьбы, я добьюсь этого позже. Хочу тебя. Сейчас же. — С удовольствием. В мгновение, когда за его спиной Солнце в ореоле кроваво-алых лучей окончательно исчезает за линией туманного горизонта, майа резко опускается, направляя и поддерживая кончиками пальцев чужую плоть, одним плавным, непрерывным и быстрым движением — до конца. Принимает в себя короля Нуменора, выгибается, ощущая себя немного полнее, растянуто, хо-ро-шо, стонет гортанно. Густой пурпур течет по дрожащим бедрам, пачкая ткань едва приспущенных дворцовых штанов Ар-Фаразона, но тому слишком плевать. Белая кожа и волосы совершенства в его руках будто сияют, впитывая в себя алые блики заката, это бессмертное почти тело покрыто темными пятнами от его губ и рук, отмечено, распалено его действиями — и теперь дрожит, сжимаясь, действительно полыхающее внутри, узкое настолько, что впору шутить о девственности, на его члене. В глазах короля, темных от алчного вожделения, Майрон читает легчайше каждую эту мысль — и усмехается, прежде чем сдвинуться и вздохнуть. Ощущение растягивающей наполненности далеко от того, чего он действительно хотел бы, не идеально, его не хватает, чтобы позволить себе сойти с ума с первых же движений, как было раньше, с Вала, не хватает, чтобы в целом ослабить хоть на миг всеобъемлющий контроль и отдаться собственному наслаждению, но оно… все равно хорошо. Оно все равно не оставит его совсем уж неудовлетворенным. Оно превращает сознательную жертву из холодного расчета, насилие над собой ради высокой цели — в сложную игру, способную разбавить тяжесть многовекового одиночества. В удовольствие, совмещенное с пользой. Шершавые пальцы, привычные к мечу, впиваются в его бедра, разводя их чуть шире, выглаживают, царапая сверхчувствительную сейчас белую кожу мелкими шрамами и мозолями, Ар-Фаразон берется обеими руками за его пояс, держа на себе. Майа движется плавно и быстро, не столько поднимаясь с любовника, сколько покачиваясь — но этого хватает для размашистой, жесткой амплитуды, буквально вынимающей на каждом толчке дыхание из его груди и заставляющей мужчину под ним стонать глухо от удовольствия. Пылающий в груди огонь приходится сдерживать сильнее любого другого случая, и это Майрона почти раздражает. И все же… И все же он содрогается от удовольствия на особо удачных глубоких движениях — и вскрикивает от неожиданности, когда Ар-Фаразон рвано бьет ребром ладони в сгиб его опорного локтя, и когда тот подламывается, не в силах удерживать движущееся тело, с той же резкостью тянет к себе. Впутывает пальцы в волосы, сжимает в горсти белые пряди — но будто даже не думает тянуть. Касается губами, прикусывает плечи — но не сжимает всерьез, до боли. — Ты мой. Теперь ты мой, Тар-Майрон, ты сдался, дважды сдался, и теперь взят, — ехидно шепчет нуменорец, и майа вздрагивает. «Ты мой». На эти слова хочется скалиться и рычать, шипеть змеино, но остается только мысленно ухмыляться — это так наивно со стороны его смертного, верить в них. Он не может никому принадлежать, пока закрыты Врата Ночи. Но заблуждение Тар-Калиона необходимо, и майа притирается скулой к колючей щетине на щеке короля. — Ни одна крепость не сможет сопротивляться тебе вечно. В таком положении двигаться становится сложнее, неудобнее, и он отталкивается от груди Ар-Фаразона, ломая сопротивление сжавших его рук, даже не замечая этого, возвращается, упираясь двумя руками в широкие ребра, к прежнему темпу… Король Нуменора хохочет, срываясь на рычащие стоны. — Упрямец, — азартная злость в темных глазах мешается с алчностью. — А я было хотел понежничать. Майа внутренне кривится — но скалится в ехидной усмешке снаружи, насаживаясь глубже: — Позволь мне, все же, сперва — мфхх… — показать себя. Я никуда не исчезну, никуда от тебя не денусь, не табад-зайра, чтобы уходить в полночь. Ар-Фаразон вцепляется пальцами вновь в его тело — и подталкивает, направляя. И вновь разводит и без того широко раздвинутые бедра, царапает по синякам от собственных же пальцев. Любуется. Его тяжелый, ощутимый взгляд туманит блаженство — от обладания тем, кого он так отчаянно вожделел, даже себе не признаваясь до конца, и от ощущений. — Покажи. Ты восхитителен на мне верхом столь же, как и всегда. Майа смеется, гортанно, хрипло и надсадно всхлипывая, и лишь ускоряет движения вместо ответа. Ему мало, конечно, мало, но все же хорошо. А то, как в ощущениях теряется Ар-Фаразон, заставляет гордиться собой. Все верно. Так и должно быть. Пусть этот могущественный, но глупый смертный думает, что правит этой бешеной колесницей. Поводья коней держит Майрон. С сегодняшнего дня все окончательно изменится. Боль пронзает подреберье Саурона, когда он выгибается, чувствуя слабеющую дрожь в чужом теле и семя внутри себя, изливаясь и сам в стиснувший его плоть мягко кулак нуменорского короля. Режущая, она ютится за тонким, почти незримым шрамом на груди, и он терпит ее, укладываясь, как и обещал, на грудь к Ар-Фаразону, видимо расслабляясь, растекаясь… Мурчание его речей усыпляет мужчину быстро и бескомпромиссно, хотя он и не использует Голос. Боль, длящаяся и длящаяся, ворочающаяся, отрезвляет, помогая мыслить логически и хладнокровно. Майа поднимается с кушетки, чувствуя, как истекает изнутри по бедрам безумная смесь пурпура и белесоватого человеческого семени. Ползет тяжелыми тягучими каплями по ногам. Его не смущает это ощущение, к тому же, и боль в груди утихает, когда он касается пальцами незаметного шрама. Эхом былого отдается в голове чужой голос, зовущий его совсем иным именем, звонким и протяжным, тенью ощущений ложатся нежно на пояс со спины почти столь же сильные, как у него, руки — несуществующие, уничтоженные, сожженные им лично в припадке отчаянной холодной ярости, безумного желания сохранить и уберечь от всего мира… Он сохранил Тъелпэ — спрятав все оставшееся под собственным сердцем. Он сумеет вернуть в этот мир и того, кого никогда не будет способен забыть, от чьей давящей, холодящей давно уже утерянным клеймом принадлежности загривок, ощутимой даже спустя тысячи лет разлуки власти ему никогда не избавиться — и никогда не желалось. Он усмехается, на миг оборачиваясь к спящему будто бы без малой даже доли подозрения человеку — и тянется к вылущеному гранату, глядя на совсем уже темнеющее небо. Все же, этот человек не взойдет для него никогда даже на ступени, ведущие к тому пьедесталу, куда он вознес Мелькора. И наравне с митриловой звездочкой не сможет стать драгоценным, уж не настолько, чтобы желать срастись с ним, беречь и сохранять даже после смерти (ладонь снова накрывает подреберье, чувствуя биение пламени, из которого соткано его подобие сердца). Ар-Фаразон лишь инструмент. Просто удобный инструмент, который можно наградить за хорошую работу. А когда надоест, всегда легко подменить себя иллюзией. В конце концов, разве есть разница, каким способом он добьется своих целей?.. Гранатовый сок на губах кажется черным, когда он по одной закидывает в рот крупные сочные зерна, сплевывая в сторону сада очищенные косточки.
