Засыпай

Шум дороги долбил в череп, как зубилом — не фоном, не звуковой декорацией, а именно болью, почти физической. Каждую пару секунд с трассы проносился очередной фургон или грузовик, и казалось, что кузов машины проезжает сквозь воздух с таким треском, будто разрывает небо. Высоко над ними ревел грозовой фронт, глухо, как будто кто-то катил бетонные плиты по металлическому настилу. Вода барабанила по железному козырьку, и звук был почти музыкальным — быстрые, злые удары, хаотичные и неровные, как сбившийся ритм сердца. Эндрю стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и с трудом различал, где заканчивается реальность и начинается дрянь, что лезет в голову по ночам. Кожа под футболкой была влажной от конденсата, всё тело зудело, как после пота, которого не было. Небо ревело, как будто собиралось рухнуть, и внутри него тоже что-то грохотало. Кошмары. Снова. Ему даже не пришлось закрывать глаза, чтобы видеть их — они теперь не жили внутри сна. Они были здесь. В воздухе, в вибрации машины, в натужном дрожании неоновой вывески за стеклом. Может, это были не его сны. Может, он просто воровал чужие — впитывал, как губка. У Кевина под глазами были фиолетовые провалы, как у утопленника. Он шептал что-то во сне. Иногда звал кого-то. Иногда дрожал. Иногда — нет. Но хуже всего было, когда молчал. Когда лежал с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, будто не спал, но и не жил. Именно тогда Эндрю начинал чувствовать это кожей. Будто через их общее, ненавистно-сцепленное дыхание он втягивал в себя остатки чужого ужаса. Он сам не знал, чьи это сны. Чья боль. Кевина? Его? Эндрю знал только то, что его больше не трогают. Он знал это — как знают, что зима закончилась, хотя снег ещё хрустит под ногами. Как знают, что дом больше не горит, хотя в носу всё ещё стоит запах гари и кожа зудит от жара. Он знал, что никто больше не вдавливает пальцы в его бедро, не раздвигает ему колени, не давит на грудь ладонью, чтобы заглушить дыхание. Никто больше не тянет его за волосы, не стискивает челюсть, не заставляет глотать, не заставляет молчать. Он знал. И всё равно. Раз за разом он просыпался с ощущением, что внутри него что-то взорвалось. Взвизгнуло. Разорвалось на тысячу мелких осколков — и каждый из них остался под кожей, как заноза. Он просыпался не с криком — крик был бы честным, настоящим, громким. Он просыпался в тишине. Во внутренней тишине ужаса, такой плотной, что казалось, она сжимает ему трахею. Немой крик застревал где-то между гортанью и зубами, и сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу, через рёбра, через грудную клетку, через всё. Он задыхался. Не от нехватки воздуха — от его избытка. Фантомные прикосновения жили в его теле, как паразиты. Не вчера, не месяц назад. Уже годами. И с каждым разом они становились... тише. Тоньше. Почти нежными. Как будто тело начало воспринимать их как норму. Они не били, не терзали — просто скользили по позвоночнику. Ласково. Как руки, которые вспоминаешь не лицом, а телом. Призрачная тяжесть на запястьях. Едва ощутимое давление на тазе. Горячее дыхание, которого не было. Он знал, что это неправда. Он знал, что в комнате только он. Или, может быть, Кевин. Кевин дышит тяжело, вжавшись в матрас. Эндрю знает, что стоило бы затушить сигарету. Прямо сейчас. Без промедления. Он знал это, как знают, что плиту надо выключить, когда начинает пахнуть горелым, или как знают, что нельзя больше пить, когда уже тошнит. Он чувствовал, как жара подбирается к коже, как огонь медленно, упрямо, по миллиметру, сжирает фильтр и уже добрался до пальцев. Обугленная бумага зашуршала. Кончики указательного и среднего пальца начали ныть, сначала едва ощутимо, потом навязчиво, как зубная боль в глубокой дыре. Он не затушил. Он держал. Сигарета уже не тлела — она жгла. Жгла по-настоящему. И эта боль была такой простой. Прямолинейной. Честной. Гораздо честнее, чем всё остальное. Гораздо честнее, чем слова, которые он слышал от терапевтов, от Ники, от Кевина. От самого себя. Он не верил им. А боли — верил. Потому что она была тут, с ним, настоящая. Потому что она не врала. Кожа под фильтром начала плавиться. Прямо сейчас. Прямо здесь. Но он не убирал руку. Он смотрел, как дым поднимается вверх в медленных, ленивых завитках, и думал о том, что, наверное, когда боль — это единственное, что ты чувствуешь, то легче различать, жив ты или нет. Боль стала его привычкой. Его убежищем. Его ритмом. Когда всё остальное становится белым шумом — она остаётся. И чёрт с ним, с ожогом. С кожей, с запахом горелого мяса. С тем, что ногти чуть дрожат. Он вцепился в эту боль, как в последнюю нитку, связывающую его с телом. С реальностью. Он держал, пока не стало совсем невыносимо. Пока не зашипело. Пока не дошло до предела, за которым — только чёрное пятно и тупой рефлекс. И только тогда, со странным ощущением потери, он резко сжал пальцы и раздавил сигарету. Вдавил её в край окна, в пепельницу, в собственную кожу — уже неважно куда. Главное — остановить. Он поднял руку, медленно, без спешки, и посмотрел на обугленную, грязную кожу. Подушечки пальцев начали опухать. Там уже вздувался маленький волдырь. Эндрю выдохнул. Медленно. Сквозь зубы. Как будто выдыхал не воздух — а яд. Интересно, подумал он, если бы боль исчезла — он бы почувствовал что-то ещё? Или вообще больше ничего? Но что, блядь, такое боль? Не "сигнал организма", не "защитная реакция", не сраная категория в учебнике по биологии. Боль — это не просто ожог кожи, не просто разрыв мышц или крик изнутри. Боль — это всё. Это всё, что остаётся, когда сдирают с тебя всё остальное. Это не симптом. Это не следствие. Это — основа. Боль — это негатив. Во всех проявлениях. Это гнев, который душит. Это страх, который разрывает грудь. Это стыд, который заставляет стирать собственную кожу до крови. Это ненависть к себе, к нему, ко всем, ко всему. Это отвращение, когда смотришь в зеркало. Это бессилие. Это злость. Это ярость. Это тишина в комнате, когда он уходит и даже не закрывает дверь. И боль — это Кевин. Эндрю не мог разложить это иначе. Не мог расчленить, разлепить одно от другого. Потому что каждый раз, когда он слышал голос Кевина, у него внутри что-то поднималось. Как желчь. Как ток. Как будто снова током. Кевин — это негативная эмоция. Он не человек. Он не набор органов и костей. Он — катализатор. Кевин — это страх, когда он смотрит на тебя так, будто видит всё, что ты прячешь. Кевин — это гнев, когда он давит, ломает, орёт, пытается выжечь всё вокруг, даже если ты просто стоишь. Кевин — это унижение, когда ты чувствуешь себя меньше, хуже, слабее, нужнее. Когда хочешь схватить его, заткнуть, прижать, раздавить, трахнуть, убить, поцеловать — всё сразу. Кевин — это боль, потому что он — реальность, от которой не спрятаться. Потому что он никогда не был мягким. Потому что он тоже сломан. Тоже гнилой. Тоже потерянный. И именно поэтому он так глубоко. Так близко. Так невыносимо в тебе. Эндрю смотрел на Кевина, сидящего на кровати, с руками, сжатыми в кулаки, с лицом, изрезанным вечной усталостью и злостью, с дыханием, которое он всегда контролировал, даже в боли. Даже в панике. Даже в сексе. Особенно в сексе. Он был, чёрт возьми, воплощением боли. Он был той самой эмоцией, которая приходит ночью и не отпускает. Он был тем, что внутри. Тем, что снаружи. Тем, что ты хочешь уничтожить, но не можешь, потому что тогда исчезнешь сам. Кевин был болью. А Эндрю... Эндрю был тем, кто привык её держать. Пока не станет слишком поздно. Пока не отпустит. Пока снова не начнёт гореть. И Эндрю это знал. Не просто "думал". Не "подозревал". Не "где-то в глубине". А знал. Кевин — это не просто боль. Это самая боль. Самая яркая. Самая сильная. Самая до дрожи. До подгиба коленей. До желания выблевать лёгкие, если он посмотрит на тебя не так. Если замолчит в самый важный момент. Если уйдёт, не обернувшись. Если останется. Если прикоснётся. Если оттолкнёт. Это была боль, которую хотелось держать. Цепко. Обеими руками. Зубами. Грудной клеткой. Своей чёртовой истеричной головой. Потому что она была красива. Такая, что ломала зрение. Такая, что вызывала тошноту, когда он проходил мимо, не глядя. Такая, что от одного звука его дыхания всё внутри скручивалось в тугой, глухой ком. Самая красивая боль. Боль, в которой хочется тонуть. Боль, которой хочется дрочить себе мозги каждую ночь. Боль, с которой хочется трахаться до потери сознания. Самая сексуальная боль. Когда он задыхается, когда дрожит, когда орёт, когда закусывает губу, чтобы не сдаться. Когда Эндрю видит, как он сам срывается, теряет контроль, и всё внутри Эндрю кричит: «вот она». Вот она — правда. Самая истеричная боль. Потому что с Кевином никогда не бывает тишины. Даже когда они молчат. Даже когда просто сидят в одной комнате, в разных углах, и делают вид, что не чувствуют, как мир сдвинулся на пару градусов. Потому что даже в молчании между ними гремит война. Самая бесячая. Потому что Эндрю ненавидел его. Потому что, если бы мог, он бы разнёс Кевина в клочья. Потому что каждый его вдох — это проклятие. Потому что он прав. Потому что он упрям. Потому что он стоит на своём, даже когда тонет. Потому что он нужен. И, блядь, самая плаксивая. Потому что иногда, в полутьме, в чужой постели, в мокрых простынях, Эндрю чувствовал, как горло подступает. Как хочется уткнуться в него. В эту боль. В это несчастное, надломленное, невыносимое тело. В этот упрямый рот и жёсткие руки. Как хочется остаться. Хотя он никогда не остаётся. Если боль — это Кевин, то он, сука, лучшая по всем критериям. По всем шкалам. По всем уровням разрушения. Потому что ни одна другая боль не даёт тебе хоть что-то взамен. Кевин — даёт. И отбирает в десять раз больше. И ты всё равно идёшь за этим. И эта боль сейчас смотрела на него. Не отводя взгляда. Не мигая. Смотрела, как подбитая, больная, измождённая псина — с белками в глазах, с дрожащими лапами, прижатая к полу. Псина, которую ты сам бил. Которую не пожалел. Которую оставил умирать. А теперь она не нападает, нет. Она просто смотрит. И это был Кевин. Он лежал на кровати, скрючившись, будто пытался свернуться в себя, исчезнуть, выползти из собственной кожи. Лежал, уткнувшись лицом в подушку, но дыхание выдавало его — резкое, хриплое, рваное. Как будто каждую секунду он вспоминал, что у него есть лёгкие, и тут же пытался втянуть в них воздух, но тот не лез, не шёл. Воздух будто сопротивлялся. Он задыхался. Не физически — изнутри. Как будто внутри всё было сжато, пережато, выбито. И Эндрю видел это. Стоял, с ожогом на пальцах, с полузакрытыми глазами. И смотрел, как эта боль — его боль, его личная, выношенная, выкормленная — корчится на матрасе и дышит, как умирающий зверь. Он не шевельнулся. Он просто стоял и смотрел, как Кевин захлёбывается собственным страхом. И это был не обычный страх. Не вспышка. Не испуг. Это был ужас. Настоящий, вязкий, как нефть. Тот, что приходит не внезапно, а медленно, как плесень по стенам. Он видел, как плечи Кевина подрагивают. Как тот сжимает пальцы в простыню. Как губы прикусаны до крови. И всё это — в тишине. Потому что Кевин не из тех, кто орёт. Не из тех, кто просит помощи. Он из тех, кто умирает тихо. С достоинством. Сдержанно. Как будто даже перед лицом собственного развала он всё ещё обязан держаться. Эндрю знал этот взгляд. Он сам так смотрел. Не раз. Смотрел в зеркало. Смотрел на себя. На того, кто остался. Теперь на него так смотрел Кевин. Его боль. Живая. На кровати. Дышащая, судорожно, с красными глазами и треснувшими губами. Невыносимая. Любимая. Эндрю не подошёл. Не сказал ни слова. Он просто остался стоять. Потому что всё, что они когда-либо говорили друг другу — уже было сказано. В этих взглядах. В этих сжатых челюстях. В этих разодранных горлах. Кевин не просил. И всё равно звал. Эндрю выдохнул. Медленно. Словно выпускал дым через кости. Возможно, Эндрю стоило бы сейчас пойти к нему. Просто подойти. Сесть рядом. Протянуть руку. Может, просто коснуться плеча. Или забрать у него этот пульсирующий, искажающий реальность страх, хотя бы на минуту. Хотя бы немного. Он знал, что у Кевина начинается паническая атака. Это уже было. Не раз. Он знал это по дыханию, по дрожи в голосе, по тому, как сжимаются его пальцы в ткань простыни, будто там — последняя точка опоры в этом чёртовом зыбучем болоте. Он знал. И всё равно стоял. Стоял, как вкопанный, с больными пальцами, с ноющим ожогом, с затылком, который свербил, как будто по нему пробежались грязными ногтями. Потому что у него самого тряслись руки. Не от жалости. Не от сострадания. От своего собственного, личного, выкопанного на дне тела ужаса. Пальцы дёргались. Левый мизинец подрагивал судорожно. Правая кисть чуть сжималась, будто он держал что-то, чего нет. Он не мог вдохнуть глубоко. Как будто воздух в комнате был слишком плотным, как в машине с запотевшими стёклами и включённым обогревом — жарко и холодно одновременно, и дышать нечем. И глаза. Глаза метались. Словно за ним кто-то стоит. Или что-то. Он не мог зафиксировать взгляд. И Эндрю знает — он чувствует, кожей, затылком, в сжатых лопатках — что Кевин всё ещё смотрит. Не просто так, не просто глазами, не просто взглядом. Он сверлит. Смотрит, как будто ждет. Как будто надеется. Как будто проверяет, что ещё осталось от Эндрю. Что уцелело после того, как его вывернуло наизнанку прямо здесь, в этом ебаном коридоре, среди грязных стен, воздуха, пахнущего пылью и железом, и слишком яркого света, под которым не спрячешься. Что он ждёт? Эндрю знает, что Кевин не скажет. Он будет молчать, как всегда. Будет стоять с этим своим жалким видом: надутый, выпрямленный, с глазами как ножи — но внутри весь расползается. Мокрый внутри, как прогнивший подвал. А может, он ждёт, что Эндрю снова уйдёт. Развернётся и исчезнет. Растворится, как делал уже не раз — без слов, без объяснений, просто исчезая в темноте или в шуме автострад. Но нет. Шум дорог сейчас не заберёт его. Не сейчас. Слишком поздно. Слишком рано. Слишком всё. Эндрю выдыхает, тихо, почти беззвучно, потому что внутри всё гудит — от злости, от усталости, от боли, от того, что его стошнило от одного только воспоминания, от картинки, которая встала перед глазами без предупреждения. Её никто не звал. Она пришла сама. А потом его руки задрожали. А потом началась паника. А потом — фантомные прикосновения. Эти мерзкие, липкие, мёртвые касания, которых на самом деле не было, но тело помнило. До последней мышечной судороги. Он всё ещё чувствует их — следы. Не на коже — под кожей. Там, где не отмывается. И от этого хочется сорвать себя с места, убежать, прыгнуть в холод, в ночь, в движение. Но вместо этого он остаётся. Стоит. Просто стоит, будто прибитый. Потому что у него есть выбор — дышать или убежать. И он выбирает дыхание. Он вдыхает медленно, глубоко, так, как учила терапевтка, когда-то давно. Считая про себя до четырёх. Сжимая пальцы в кулаки, чтобы вернуть контроль. Чтобы не разлететься на куски. Чтобы остаться здесь. Здесь, где, блядь, всё плохо, но хотя бы реально. Он не оглядывается. Он не даст Кевину этого. Не даст ему ни взгляда, ни слова. Потому что если посмотреть — придётся что-то сказать. А если заговорить — то всё. Он потеряет всё это хрупкое равновесие, на котором держится. Он знает, что Кевин ждёт. Но не знает, что он может ему дать. Кроме боли. А значит — надо сосредоточиться. На боли. На реальности. На том, что можно потрогать. Почувствовать. Пережить. На тех точках в теле, которые стягивает судорогой. На лодыжках, ставших ватными. На желудке, сжавшемся в кулак. На голосе внутри, который хрипит: "Ты жив. Ты ещё тут. Дыши, сука". И Эндрю стоял у окна уже минут десять, если не больше, прижавшись лбом к холодному стеклу так, что оно под его кожей запотело. В комнате пахло старым потом, пропавшим кофе и несвежим воздухом — они не открывали окна, потому что шум с улицы сносил крышу. Он даже не заметил, как начал считать — машины, проезжающие по трассе, фары, мелькающие по стеклу, номера, цвета, одну за другой. Потом начал считать людей на тротуарах, потом — мигания зелёного светофора. А потом переключился на экран напротив, на цифровой баннер, где отсчитывалось время, будто это что-то значило. 4:34. Он видел, как 4:33 сменяется на 4:34, как циферки дёрнулись, мигнули, будто со скрипом. Минута, ещё одна. Всё к хуям уходит сквозь пальцы, и ни черта не остановить. Довольно рано. Особенно для Кевина, который, сука, не просыпается даже от сирены. Он мог бы и спать сейчас — но не спал. Ни он, ни Кевин, никто из них. За последние сутки — полтора часа максимум. Полтора часа сна на двоих. И этого хватило, чтобы проснуться в холодном поту, с горлом, которое сжалось от крика, что так и не вырвался. Хватило, чтобы снова оказаться в том чертовом лесу, даже с закрытыми глазами. Эндрю сжал руки в кулаки, ногти впились в ладони до боли, которую он не сразу осознал. Хотел бы сказать, что делает это, чтобы прийти в себя — но на деле просто не мог больше стоять спокойно. У него тряслись пальцы. Мелко, нервно, как будто всё внутри сжималось и разжималось в неправильном ритме. Он бы мог пойти к Кевину. Проверить, дышит ли тот. Сказать хоть что-нибудь. Коснуться плеча, просто чтобы напомнить: «Ты не один». Но Эндрю не сдвинулся. Потому что если он сейчас войдёт — если увидит Кевина, скрючившегося на кровати, с руками, натянутыми на лицо, с дыханием, которое не выровнялось даже спустя час, — он сорвётся. Или рухнет. Или просто... сломается. А ему нельзя. Пока нельзя. Он снова уставился на экран с отсчётом времени. 4:35. И это была единственная вещь, которая оставалась стабильной в этом мире. Мёртвая, электронная стабильность. Минута за минутой. Пока кто-то в комнате за спиной всё ещё боялся дышать. Кевин не ложился рано — никогда. Сон был для слабых, для уставших, для тех, кто позволял себе остановиться. А он не позволял. Он вгрызался в корт, как будто от этого зависело не только его будущее, но и сама возможность дышать. Его пальцы не отпускали клюшку даже ночью. Он часами забрасывал мяч в стену — до тех пор, пока суставы не ныли, пока мышцы не просили пощады. Он заменял усталость злостью, сон — повторением, боль — дисциплиной. И всё равно, когда его наконец вырубало, это было не сном. Это было падением в яму. Он не просыпался — он вылетал из неё. Будто тело вспоминало, как утонуло, и пыталось выбраться. Он рванулся вверх, как будто кто-то держал его под водой, выдернув за волосы из сна в реальность. Но реальность не стала безопасной. Кровать — не его. Потолок — не родной. Комната — тишина перед бурей. Его грудная клетка билась, как пленный зверь, пыталась проломить кожу, ребра скрипели изнутри, как двери мясного цеха. Он сидел в темноте, не веря, что он здесь, а не там. Потому что "там" было ярче. Не в смысле света. А в смысле — плотности, насыщенности, запаха. Там всё было осязаемее, ближе, больнее. Сон, мать его, был как выставка анатомии, которую ты не можешь покинуть. Мясо. Оно свисало с потолка. Его скребли когтями. Его забрасывали на сетку. Его рвали. Челюстью, руками, коньками. И в этом сне Рико не просто смотрел — он правил. Он был Богом. Его голос был законом. Его хлыст — ритмом. И в этом мире, в этом царстве мяса и боли, Кевин снова был мальчиком, стоящим на корте с замороженным от страха лицом Там он всё ещё дрожал. Руки не слушались. Пальцы будто вспоминали, как умирать. И то, что он сейчас в безопасности, что его никто не тронет — было ложью. Потому что мозг всё ещё там. Мозг всё ещё держит его лицо на льду. Всё ещё слышит хруст костей. И Кевину страшно по ночам. Не просто «мурашки по спине» — а по-настоящему страшно. Глухо, гнило, изнутри. Ночью, когда тишина такая плотная, что кажется, будто она набивается тебе в уши грязными пальцами. Когда воздух становится вязким, как гудрон, и невозможно дышать. Когда стены, даже если ты включил ночник, всё равно тянут на себя тени. И эти тени — не просто отсутствие света, а что-то живое, дышащее, мерзкое, ползущее по полу и потолку, выискивающее слабые места, чтобы пролезть внутрь. Эндрю знал это. Он знал это чувство. Не понаслышке. Он помнил, как Кевин говорил об Эверморе — месте, где они были, где они жили, где спали и просыпались, если вообще спалось. Как он шептал тогда, чуть дрожащим голосом, сжав зубы, будто стыдился, но не мог удержать: «Темно… Там так темно, Эндрю. Как будто кто-то дышит за спиной. Как будто они не ушли». А может, и не ушли. Комнаты, коридоры — всё это ночью переставало быть просто архитектурой. Всё начинало казаться чем-то зыбким, неправильным. Домом, который дышит. Смотрит. Слушает. И Кевин, сука, не мог с этим справиться. Он мог выглядеть уверенным на публике, жать руку, говорить громко, делать ставки. Но ночью... ночью он ложился на спину, как мертвец, закутывался в одеяло, будто оно могло спасти, и смотрел в потолок, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Иногда он плакал. Бесшумно, с треском внутри. Иногда просто стонал во сне, захлёбываясь в темноте. Иногда звал кого-то. Не Эндрю. Не Аарона. Кого-то из прошлого. Кто тоже, возможно, ночами боялся темноты. А темно и страшно Кевину вообще всегда.В темноте он не человек. В темноте он снова мальчик, спрятавшийся под столом, прижимающий колени к груди, старающийся не дышать громко. В темноте у страха есть запах — спертый воздух, пыль, запах металла. В темноте начинают зудеть шрамы. И мерещится: будто кто-то снова идёт. Кто-то, у кого тяжёлые ботинки. Кто-то, кто умеет открывать замки снаружи. Но может ли Эндрю осуждать его за это? Нет. Потому что Эндрю тоже боится темноты. Не так — не до паники, не до того чтобы глотать воздух, как рыба. Не до слёз. Эндрю просто замирает в темноте. В ней он становится мёртвым. У него не возникает иллюзий, будто он один в комнате. Наоборот — он сразу знает, что кто-то там есть. Всегда. Потому что темнота для него — это не просто отсутствие света. Это всегда предвестие возвращения. Возвращения "папочки" с работы. Возвращения "братика" с университета. Возвращения звуков шагов, тяжёлых, неторопливых, как будто они специально шли медленно, чтобы он успел задрожать. Это были шаги, которые означали: у тебя ещё есть время — заткнись, затаись, не шевелись. Выбери стену, к которой тебе будет легче прислониться, когда тебя трахнут. Темнота для Эндрю — это сигнал. Прекратить движение. Прекратить разговоры. Прекратить быть. Стать мебелью. Потому что «папочкина» жена уже спала, и если он заорёт, она проснётся — и всё станет только хуже. Потому что она сделает вид, что не слышала. Потому что она скажет утром, что он сам это придумал. А пока — темнота. А в темноте — тепло чужого дыхания. Влажного. Пьяного. Темнота, в которой кто-то шарит по комнате, роняя вещи, натягивая на себя дыхание ребёнка, как маску. Темнота, в которой кто-то уже расстегнул ширинку, в которой уже воняет чужими трусами и мясом, которое готово вдавиться в тебя. Темнота, в которой Эндрю был телом, тупым, безмолвным, без воли. Темнота, в которой его учили быть тихим, даже когда больно, даже когда внутри всё рвётся, даже когда тебя разрывают изнутри, как кусок фарша в мясорубке. Кевин боится темноты, потому что там у него паника. Эндрю боится темноты, потому что там всё настоящее. Потому что темнота — это не пространство. Это время. Время, когда ты снова ничего не можешь. И тебя, всё равно трахнут. Потому что это твоя роль. Ведь стоит Эндрю закрыть глаза — и всё начинает возвращаться. Призрачные тени под кожей оживают, фантомные прикосновения сгущаются, становятся плотнее, настырнее, будто кто-то действительно касается его плеч, скользит ладонью по его затылку, дышит слишком близко, прямо в ухо. Эти касания не от мира сего, но от этого не легче. Они как ржавчина, как гниль, что просачивается внутрь — в горло, в грудную клетку, в желудок, заставляя тело выгибаться, будто от боли, будто от тошноты. Он знает, что этого нет, знает, что рядом только тишина, только ночь, только Кевин за тонкой стеной и выключенные лампы, но мозг каждый раз — сука, каждый божий раз — ведётся. Поэтому Эндрю больше не закрывает глаза. Просто нет смысла. Он держит веки приоткрытыми, щурится в темноту, приучает зрачки к тому, чего они всё равно не увидят. Он не спит. Он не расслабляется. Он ждёт. Когда становится невыносимо, он моргает. Но редко. Слишком редко. Через такие большие интервалы, что потом глаза саднят, словно их вывернули наизнанку. Но зато — никакой дряни под кожей. Никаких чужих пальцев, никакого липкого дыхания. Он просто сидит. Или лежит. Или стоит, прислонившись к стене, вглядываясь в темноту, будто она что-то обещает, будто в ней спрятан ответ. Многие спрашивают, почему он выглядит, будто его в кислоте вымочили. Почему белки воспалённые, почему морщится от света. Но Эндрю не отвечает. Не потому что не хочет. А потому что в такие моменты у него внутри только гул. И этот гул — громче любой боли. И Кевину почудилось — или, может, он на самом деле услышал — едва уловимое движение за дверью. Как будто кто-то стоял там, по ту сторону, в мертвой тишине, дышал едва слышно, выжидал. Не хлопки, не шаги, не стук — просто… присутствие. Густое, липкое, нависающее. Присутствие, от которого по коже поднимаются волосы, даже если ты сам не можешь объяснить, почему. Кевин замер, зрачки у него сузились, в горле пересохло. Он подумал о Рико. Подумал — и почти сразу уже был уверен. Это Рико. Это его тень за дверью. Он стоит там, как будто вернулся, как будто никогда и не уходил, как будто знал, что Кевин здесь, знал, где его искать. Как будто он снова был хозяином положения. Как будто он просто ждал. И Эндрю… Эндрю почувствовал это первым. Или просто привык быть на шаг впереди. Он не стал спрашивать, не стал говорить, не стал объяснять. Просто подошёл к двери и, не глядя на Кевина, запер её. С сухим щелчком, без паузы, без единой эмоции на лице. Потом молча подошёл к ближайшему стулу, сдвинул его с места, дёрнул с раздражением — стул зацепился за край ковра — и с усилием прижался им к ручке двери, под таким углом, чтобы дверь не смог бы открыть даже тот, кто решит вломиться с плеча. Он даже не посмотрел на Кевина. Просто сделал это, будто знал заранее, что надо. Будто делал так не в первый раз. Будто для него это — инстинкт. Кевин знал, что Эндрю его не бросит. Он знал, что если есть кто-то, кто способен стеречь его сон, как зверь на цепи, — это Эндрю. Что Эндрю, даже со своими призраками, с этой бесконечной немотой, с тяжёлым взглядом и руками, дрожащими от чужой боли, — сбережёт. Не отпустит. Встанет между ним и чем бы то ни было. Даже если сам горит. Даже если сам разваливается. Даже если ему самому нечем дышать. И всё равно. Всё, блядь, равно — Кевин не чувствовал себя в безопасности. Он сидел на кровати, с коленями, прижатыми к груди, будто так проще дышать, будто так можно уменьшить тело, спрятать его внутрь себя, свернуть, как бумажку. Он слышал своё дыхание — неравномерное, хриплое, как будто в горле застрял дым. Слышал тишину. Слышал, как щёлкнул замок. Как Эндрю поставил стул под ручку. Как-то резко, нервно, с силой — так, что дерево скрипнуло. Всё это должно было успокаивать. Но не успокаивало. Потому что Рико был в его голове. Он уже был внутри. Он не должен был быть, но был. Он не стоял за дверью. Он — протекал сквозь неё. Не ломал замки, не стучал кулаком — он пронизывал воздух. Он — как яд. Как радиоактивность. Как запах гнили, что просачивается из щелей, даже если ты замуровал дверь. И Кевин это знал. Он знал, что это не реальность. Он знал, что Рико мёртв. Но тело не верило. Нервная система не верила. Вены не верили. Мозг, раз за разом проецируя лицо, голос, тень — не верил. И ножи под повязками у Эндрю — эти острые, стальные, безмолвные обереги — казались бессмысленными. Зачем ножи против того, кто сделан из памяти? Зачем закрывать дверь, если страх уже внутри? Зачем этот весь спектакль безопасности, если ты засыпаешь, зная: он вернётся — не через дверь, не через окно, а через твои собственные глаза, через собственный сон? Через воспоминание, вшитое в мозг так, будто он родился с этим. Кевин прижался лбом к коленям. Он сжал зубы, пытаясь не заскулить. Он чувствовал, как Эндрю смотрит на него. Не подходит. Не трогает. Просто стоит, наблюдает, как бы проверяя, на какой стадии разложения он сейчас. Но логика у Кевина… чёрт, она треснула, как стекло под ногой в темноте, и теперь резала, прямо по мыслям, по реальности, по остаткам его чёртовой воли. После кошмара — такого, от которого у нормального человека сердце бы отказало, а у Кевина просто отключилось что-то глубоко внутри — ему можно было сказать, что он умер, и он бы поверил. Он не спросил бы "почему", не дёрнулся, не засомневался, не проверил пульс — просто замер бы с пустым взглядом, глядя сквозь тебя, будто ты не человек, а завывающая сирена в тоннеле. Он бы потянулся за бутылкой с водой — жадно, с пересохшим ртом, с дрожащими пальцами, цепляясь за пластик как за спасение — но пил бы уже не как живой. Пил бы, потому что тело требует, потому что губы горят, потому что глотка скукожилась от страха и обезвоживания, но в голове… в голове бы всё ещё звучало одно и то же: *ты мёртв*. Мёртв. Тебя больше нет. Он мог бы услышать это голосом матери. Или учителя по экси. Или Эндрю. Всё равно. Мозг, перегруженный ужасом, просто схлопнулся, как гнилой фрукт — и принял всё на веру. Трупы не пьют воду, — мог бы кто-то сказать. Но он всё равно пил бы, как инстинкт. И верил. Верил, что он мёртв. Верил, что это просто посмертный рефлекс. Верил, как верят только те, кто больше не хочет проверять реальность, потому что она травмирует сильнее, чем смерть. И Эндрю это видел. Видел, как с него будто сняли кожу. Видел, как Кевин сидит, сгорбившись, будто его костный мозг вылился наружу и оставил пустую оболочку, и в этой оболочке нет никого, кроме боли, страха и чужих голосов. Логика у Кевина после кошмаров была не просто ебанутая — она была сломанная, как перегоревший предохранитель, который теперь только пускает дым и запах гари по черепной коробке. И страшнее всего было то, что он даже не спорил. Даже не спрашивал: "Правда?" Он просто принимал. Потому что после таких ночей — верить, что ты умер, легче, чем верить, что ты выжил. Наверное, Эндрю должен бы сказать что-то человеческое. Хоть что-то, что звучало бы как забота. Или как попытка обмануть тело Кевина — убедить его, что ночь ещё безопасна, что всё под контролем, и можно лечь, вытянуться, позволить век дрогнуть, дыхание расплыться, заткнуть мысли. Но Эндрю не умеет в эту чушь. У него не было ни колыбельных, ни рук, что держали бы за плечи, пока ты проваливаешься в сон. У него не было слов, от которых боль стирается. Он не умеет петь. И уж точно не будет начинать сейчас. Даже если бы умел — не стал бы. Петь для Кевина, шептать ему в темноте — это уже за гранью. Это то, откуда не возвращаются. Он просто вдыхает. Медленно. Так, как будто его тело всё ещё спорит с ним, будто внутренности цепляются за рёбра, будто мысли гремят как собаки на цепи. Он не смотрит на Кевина. Но тот лежит на спине, под лопатками скомканное одеяло, простыня сбилась куда-то к ногам. Голова чуть наклонена к Эндрю, глаза полураскрыты — не закрывает, не отводит взгляда. Как будто держит. Как будто просит. И Эндрю всё же шепчет. — Засыпай. Шепчет ровно на той грани, где звук уже перестаёт быть звуком, где дыхание сплетается со светом в углу комнаты, с теплом, которое несуществует. И это не просьба, не приказ, не забота. Это просто пульс в горле. Просто дрожащий воздух. Кевин не отвечает. Даже брови не шевелил. Просто продолжает смотреть. Слишком спокойно. Слишком долго. Он будто замер в этом ожидании, как будто ловит в Эндрю что-то, что тот не говорил, не скажет. Взгляд его режет, как стекло по коже — ни злобы, ни нежности, только открытая, истерзанная, голая усталость. И всё равно не двигается. Только подгибает ноги. Подтягивает одеяло, устраивается чуть глубже в подушке. Но не закрывает глаз. Он хочет, чтобы Эндрю лёг рядом. Это висит в воздухе, как запах пота, как сырость в углу стены, как невысказанное. Оно уже здесь. Оно гниёт между ними, тихо. Но Эндрю не двинется. Не прижмётся. Не даст этому телу коснуться его. Ни ногой, ни плечом. Ни дыханием. Ни словом. Это не про нежность. Это про границы, которые держат его в живых. Он не может. Он не хочет знать, что произойдёт, если позволит себе лечь рядом. Если позволит себе Кевина. Он знает: тело примет. И это будет хуже. Он не идёт к нему. Не идёт — блядь — к этим рукам, которые дрожали, когда сжимали его запястье раньше. К этим губам, которые вытирали кровь с его подбородка, делая вид, что это просто игра. К этим глазам, которые смотрят сейчас — как будто в Эндрю осталось что-то человеческое. Он не может позволить Кевину дотронуться. Не может позволить себе этого. Он остаётся стоять. Молча. Проклиная свою кожу за то, что она уже ощущает тепло под боком, которого нет. Проклиная себя за то, что думает, как бы это было — просто прилечь. Просто закрыть глаза. Просто выдохнуть. Кевин шевелится — не уходит. Он всё ещё смотрит. Всё ещё ждёт. Всё ещё надеется. А Эндрю — нет. Эндрю остаётся в этом бездушном стоянии внутри самого себя. Эндрю не оборачивается. Не делает ни малейшего движения — будто даже шея у него больше не принадлежит ему. Он просто стоит, упрямо, с каменным затылком, сжимая челюсть так, что, наверное, если подойти ближе, можно будет услышать, как стираются зубы. Он знает. Он чувствует, как на него смотрит Кевин. Как прожигает затылок глазами, как будто взглядом можно добраться до позвоночника, выдрать его, распрямить и забить обратно — прямым, нормальным, человеческим. Но это неважно. Это, блядь, не имеет значения. Потому что Кевин закроет глаза. Рано или поздно. Он ляжет, возможно, снова в мятой одежде, с волосами, пропахшими потом и пивом, с влажными висками и полурасстёгнутыми манжетами. Ляжет и... увидит. Что-то. Целый мир, мать его, а не этот ад, в котором они сейчас стоят — не этот тухлый воздух, не мерзкое гудение холодильника на заднем фоне, не усталость, вбитая между позвонками. Целый. Мир. Пусть ему приснится что-то, что держится вместе. Пусть будет там небо — пусть оно не давит, а тянет вверх. Пусть земля не липнет к подошвам, как гной. Пусть там будет кто-то, кто умеет смеяться — не скалиться, не хрипеть, не орать на тренировках, а просто смеяться, свободно, как будто у него не было внутри мясорубки вместо жизни. Пусть это будет хоть раз. Потому что не должно быть трёх, сука, кошмаров за день. Это слишком. Это перебор даже по меркам ебаного Кевина. Даже по меркам тех, кто когда-то думал, что экси — это терапия, а не способ переломать себе всё изнутри, начиная с психики. Кевин — не тот, у кого было три. Никогда. Он всегда держался. Он должен был держаться. Он должен быть тем самым Кевином. А сейчас — нет. Сейчас он просто стоит с расширенными зрачками, с дыханием, будто после заплыва, и смотрит на спину Эндрю так, как будто это что-то может изменить. Но не изменит. Ничего, блядь, не изменит. Потому что неважно, как он на него смотрит. Потому что Кевину приснится мир, а не эти ёбаные комнаты, не Эвермор, не стены, которые вспоминаются телом, не запах отбеливателя, прилипший к лёгким, не тот пульс, который скачет при шаге в коридор. Не "папочки", приходящие со смены, тяжёлые, вонючие, с грязными руками и ещё более грязными членами. Потому что у Кевина был только один папа. Настоящий. Родной. Тот, кого он не видел, чёрт возьми, с детства. И вот он — тот, кто должен был быть отцом — исчез, растворился, исчез раньше, чем Кевин смог понять, что такое "безопасность". А "папочки"? Эти "папочки"? Они были только у Эндрю. Только в его теле. Только в его горле. Только в его сне, где тебя трахают до тех пор, пока ты не начинаешь думать, что это и есть любовь. Что любовь пахнет потом, насилием и спермой. У Кевина — их не было. И, чёрт побери, пусть у него и дальше их не будет. Пусть он никогда не узнает, как это — когда они входят в комнату, и ты больше не человек. Пусть не узнает, как потом пахнет кожа. Как прилипает бельё. Как ты стираешь вещи по три раза, и всё равно в носу — кисло-резкий запах, будто ты сам стал этим пятном, которое не отмывается. Потому что сны Эндрю и сны Кевина — это две войны, которые никогда не должны были пересекаться. Это два фронта, два ада, каждый замкнутый на себе, как порванные нервные волокна, пульсирующие отдельно, но почему-то всё равно соединённые в одном изломанном теле. Эндрю никогда не должен был знать, как пахнет страх Кевина. Кевин никогда не должен был видеть, как выглядит паника Эндрю изнутри. Но мир не слушает «должен» и «не должен». Он просто разрывает швы и сшивает их заново, криво, с гноем, с криками, с потом на висках. И теперь, когда Эндрю засыпает — а он спит редко, плохо, с криком в затылке, со скрежетом зубов, с пустой подушкой под ребром — ему снится, как Рико, живой, с тем же отвратительно спокойным лицом, с глазами, как щели, берет руку Кевина и ломает её. Медленно. По второму разу. Ломает кости, как ветку сухую, и Кевин даже не кричит. Просто смотрит. На него. На Эндрю. Будто просит остановить. Будто винит. Будто это его вина — что тот опять здесь, что его жизнь снова сломана, а тело снова не его. А потом Кевин просыпается в холоде, с оскалом боли на лице, с трясущимися руками, и не может дышать, потому что в его снах снова есть Дрейк. Он снова там. Живой, настоящий, с тем же гнилым, вязким голосом, с жирной кожей и пальцами, которые тянутся к Эндрю — к беззащитному, маленькому, выдранному из реальности Эндрю. И Кевин ничего не может сделать. Стоит, как прибитый, как вкопанный, и смотрит, как тот опять насилует Эндрю, будто время не прошло, будто смерть Дрейка ничего не изменила, будто всё это продолжается. И всё это на его глазах. Они оба просыпаются в поту, в крови, в тишине, которую не перебивает даже капанье из крана. Потому что всё молчит. Даже стены. Даже их тела. Только глаза — бешеные, опустошённые, бегущие по комнате, как будто в каждом углу снова кто-то прячется. Рико в могиле. Его тело сгнило, и черви давно съели ему лицо. Дрейк — тоже. Мёртв. Холодный. Гнилой. Но не в их головах. Не в их снах. Потому что некоторые мертвецы живут дольше живых. И сны не забывают. Но Кевину обязательно приснится — как всегда, когда он наконец проваливается в сон, — целый, законченный, выверенный до последней трещины и цвета глаз мир, где нет Эндрю. Ни в команде, ни на фоне, ни в шуме, ни в спасении. Мир, где его нет вообще. Ни рядом, ни на расстоянии вытянутой руки. Ни за спиной, ни в голове. Он исчез, словно никогда и не существовал. И даже это — не худшее. Во сне Кевин будет жить, как будто так и должно быть. Он будет говорить, тренироваться, делать выборы, ошибаться, сражаться, но нигде не будет даже тени Эндрю. И Кевин проснётся с этой пустотой внутри, как будто кто-то сожрал его изнутри ложкой и срыгнул обратно в подушку. А Эндрю будет рядом. Не в этом сне, но в реальности, мерзкой, липкой, тревожной — в их доме, в этой комнате, на этом самом чертовом полу, вполнаклоне, с руками, заложенными под колени, как будто он таким образом держит себя от распада. И будет смотреть. Он будет следить за каждым, сука, движением на лице Кевина. За тем, как морщится его лоб, как дёргается веко, как подрагивают губы. Он будет следить с той дикой, звериной, болезненной настороженностью, которая не терпит ни секунды промедления. Чтобы успеть. Чтобы, если вдруг в этом сне появится Рико — не крикнуть, не выдернуть, нет, — вырвать Кевина оттуда. Вырвать с куском сна, с корнями, с болью. Без сожаления. Только бы не было поздно. А если Кевин вдруг улыбнётся во сне, хоть на секунду, хоть уголком рта, Эндрю это увидит. Увидит и не забудет. Потому что эта улыбка будет значить, что даже в аду у Кевина есть надежда. И если у него есть надежда — то теперь она живёт и в Эндрю. Потому что он её подцепит. Как инфекцию. Как проклятие. Как ебаное спасение. Но ничего нет. Ничего настоящего, ничего, что могло бы оправдать этот жест, когда Кевин, будто забывшись, тянет к нему руки — глупо, по-детски, с той мольбой, которая звучит в его пальцах громче, чем в голосе. Руки, которые дрожат, неуверенные, словно сам он не верит, что имеет право. Руки, которые Эндрю видит, прежде чем они касаются, и уже этого хватает, чтобы внутри сработал древний, отточенный до автоматизма рефлекс: оттолкнуть. С холодной решимостью, без крика, без слов. Просто — нет. Просто отстань. Пальцы Кевина остаются висеть в воздухе, он не делает ни шага назад, ни вперёд, как будто застрял между просьбой и страхом. Эндрю не объясняет. Эндрю не обязан объяснять. Прикосновения — это территория, на которой он сражался и проиграл так много раз, что даже руины в нём давно перестали подавать признаки жизни. Всё, что осталось — это пепел. Тело больше не его. Оно — поле, затоптанное чужими ботинками, как старая футбольная площадка после бури: вмятины, грязь, кровавые следы в траве. Но это неважно. Потому что, даже когда Кевин делает ошибку — Эндрю остаётся. Не уходит. Не бьёт в ответ. Не ломает ему пальцы, как мог бы, как раньше. Просто отодвигает. Просто… дышит. И остаётся. Потому что, несмотря на всё — несмотря на прикосновения, которых он не выносит, несмотря на воспоминания, которые прожигают мозг кислотой, несмотря на всё, что было в нём сломано, разорвано, отдано чужим без борьбы и без воли — Эндрю всё ещё будет беречь его. Его — Кевина. Его ночи, в которых тот сквозь пот прорывается сквозь кошмары и забытые голоса. Его тело — живое, уставшее, но целое. Его покой — если тот вообще возможен в этом мире. Эндрю будет сидеть рядом, когда Кевин дышит неровно во сне. Он будет проверять, чтобы у Кевина не дрожали руки от перенапряжения после тренировки. Будет молчать, когда надо, и будет говорить только, чтобы остановить, не чтобы ранить. Потому что любовь — это не то, что он признаёт. Но это то, что он делает. а Кевин всё ещё будет любить его. Даже тогда, когда в Эндрю уже почти не останется Эндрю. Даже когда вся нежность из него будет выжата гнилыми руками тех, кто трахал его без спроса, без имени, без лица. Когда тело будет отзываться на прикосновения не дрожью, а онемением. Когда глаза перестанут злиться и просто начнут стеклянно глядеть в сторону, потому что так проще — не помнить, не злиться, не жить. Кевин всё равно будет смотреть на него, будто тот всё ещё целый. Будто не треснул, не покрошился, не вылился сквозь пальцы, не стал пустым глиняным горшком, звенящим от прикосновений. Он будет хотеть его. Всё так же отчаянно, как тогда, когда впервые понял, что это желание не вытравить, не спрятать, не искоренить — оно не было чем-то красивым или романтичным. Оно росло, как плесень в трещинах. И гнило, и воняло, и хотелось сдохнуть от стыда, но хотелось — сильнее. Он будет продолжать хотеть его даже тогда, когда будет класть руки на истерзанное тело и видеть, как оно едва дышит под пальцами. Даже когда Эндрю будет сжиматься, будто каждый раз вспоминает, что значит быть чужим куском мяса. Он будет любить его, как любят мёртвых: с болью, с невозможностью что-то изменить, с бессилием. Как любят останки. Он будет держать его и не понимать, где кончается человек и начинается его призрак. Где граница между «он был моим» и «его больше нет». Потому что даже сломанный до костей, до сердца, до последних стальных нитей внутри — Эндрю всё равно оставался его. Его выбор. Его боль. Его жизнь. Его, мать его, любовь. Но ничего нет. Пусто. Всё сгорело, давно, молча, без пепла и следа. И это даже не важно — не в этом суть. Суть в том, что Эндрю сам себе это сделал. Руками выдрал всё живое, всё, что ещё дергалось внутри, всё, что подавало признаки того, что он человек. Не какой-то там сильный, не стойкий, не мстительный — просто живой. Он сам себя закапывал годами. Он сделал это аккуратно, как хирург. Без эмоций, без истерик. Один за другим — чувства, импульсы, желания, даже простые потребности — выброшены. Холодно. С расчётом. До пустоты. Но Кевин… Кевин оказался костью, застрявшей в горле. Он дал ему цель. Не одну. Много. Слишком много, чтобы не начать путаться в них. Когда Кевин явился к ним, побитый, как подстреленный в полёте ворон, весь в шрамах, не подаётся — только шипит и бросается, — Эндрю не знал, что с этим делать. Но он смотрел. И ждал. И чувствовал что-то. Вот первая цель. Когда Кевин предложил сделку — что-то вроде союза, что-то вроде лжи — это была ещё одна. В этом было движение. Смысл. Контроль. Когда он втянул в это всё Джостена — когда приволок его, тёмного, шумного, с бесом в глазах и огнём в голосе — цель обрела лицо. Потом любовь. Хуже всего. Не как в сказках. Не как в романах, что читают одинокие бабы на кухне. А как болезнь. Как химия. Как яд. Как необходимость. Он любил Нила, чёрт возьми. Любил Кевина. И в этом была цель. Но цель оказалась временной. Всё оказалось временным. Цель закончилась. А с ней — весь этот хрупкий порядок, на котором Эндрю держался. И теперь он остаётся. С Кевином. Остаётся хвататься. Не за любовь. Не за нежность. Не за человека. А за тело, за шум, за взгляды. За власть, за боль, за странное притяжение, которое никто из них не признаёт. Он держится за него, как утопленник за мёртвую доску. Он не знает, что будет дальше. Но хотя бы знает, за кого держаться сейчас. И именно поэтому, когда Кевину больше не будет нужна защита — когда он вдруг осознает, что уже вырос, что научился держать удар сам, что может закрыть за собой дверь и не обернуться, — Эндрю останется. Просто останется на том месте, где когда-то стоял между ним и всем, что могло ранить. Не двигаясь. Не пытаясь вернуть. Не умоляя. Когда Кевин уйдёт — не в гневе, не в истерике, не потому что кто-то виноват, а просто потому что больше не нуждается — Эндрю будет стоять всё так же ровно. Без рук, раскинутых в защиту. Без слов. Без голоса. Без попытки остановить. Потому что он знал это всегда. Поэтому, когда всё закончится — Эндрю будет спокоен. Не то чтобы счастлив. Не облегчён. Просто… ровен. Внутри — ни всплеска, ни дрожи, ни пустоты. Просто тишина. Тот уровень тишины, что раньше можно было найти только в камерах изоляции, где свет не выключают и не включают — он просто есть всегда. Он не боится. Эндрю больше вообще ничего не боится. Не боли. Не людей. Не одиночества. Не смерти. Жизнь давно не держит его здесь. Все якоря давно проржавели, вырваны бурями, сожраны солью. Остался только один: Кевин. Кевин, чьё имя звучит внутри него, как затерянный код запуска. Как последняя команда, после которой — тишина. Он не держится за него. Он просто... стоит возле него. До последнего. И когда Кевин уйдёт — это будет последним. Не трагедией. Не концом. Просто последним. Как закрыть глаза и не открыть. Как шагнуть и не упасть, потому что не важно уже. Эндрю не боится. Эндрю больше не чувствует страха. И может быть, именно это и есть настоящая свобода — когда тебе больше нечего терять. Когда единственное, что держит тебя в этом мире, — это кто-то, кто больше не нуждается в тебе. Эндрю даже не спорил с этим. Зачем? Кевин был прав. Всегда был прав, особенно когда говорил эти вещи таким ровным, спокойным голосом, будто читал прогноз погоды. “Ты себя убиваешь, Эндрю”, — говорил он. Он убьет себя. Это только вопрос времени. И когда верёвка затянется на его трахее, он непочувствуешь под собой ни пола, ни собственного тела. Просто – бах, темнота. Никаких триггеров, никаких мыслей. Тупо конец. И в этот момент Эндрю не злился. Он не чувствовал почти ничего, кроме холодного согласия где-то внутри, как будто под кожей завелась мышь и грызла жилы. Это даже не пугало – просто факт. Как гравитация. Как собственное имя, от которого воротит. Он знал: если бы на следующее утро нашёлся способ исчезнуть — без истерик, без сцены, просто раствориться — он бы исчез. Молча, без записки. Без объяснений. Потому что объяснять нечего. Потому что каждый прожитый день – это отработка какого-то срока, срок которого он сам не выбирал. Подарок без желания. И да, он всё ещё был рядом. Он всё ещё дышал, всё ещё просыпался, всё ещё жрал, срал, открывал глаза, курил, обливался потом на пробежках. Всё ещё был жив. Почему? Хуев знает. Наверное, потому что Кевин. Потому что у Кевина дрожали руки, когда он думал, что потеряет его. Потому что Кевин был единственным, кто вообще замечал, насколько он близок к краю. Потому что только Кевин умел молчать так, что это было громче крика. Потому что Кевин смотрел на него, как на человека, даже когда Эндрю чувствовал себя просто телом, пустой оболочкой, изнасилованной, надорванной, замолкшей навсегда. Единственный смысл, который остался — это Кевин. И это, блядь, самая страшная часть. Потому что Кевин не был вечен. Потому что он не был надеждой. Он не был спасением. Он просто был рядом. И это «рядом» спасало, но и мучило. Цепляло, но не лечило. И даже если Кевин останется — это не избавит от боли, от памяти, от кусков тела, которые больше не чувствуют себя живыми. Даже если он останется — это всё равно временно. Потому что всё, блядь, временно. Всё. Кевин — это тоже цель, но такая же, как и предыдущие: не долгосрочная. Просто чуть более теплая. Чуть более реальная. И, может быть, в этом и был смысл. Или иллюзия смысла. А Эндрю уже давно не видел разницы. А Кевину остаётся только одно — выживать. Спать, чтобы тело не развалилось, не вышло из строя слишком рано. Жрать, чтобы мышцы не ослабли. Тренироваться, чтобы не упасть. Чтобы больше никогда не пришлось нуждаться в Эндрю. Ни в его защите, ни в его словах, ни в его чертовом молчании, за которым пряталась тишина ядерной зимы. Чтобы стать настолько сильным, настолько одиноким, настолько отточенным, что даже мысли о помощи были бы слабостью. Он засыпает с этим внутри. Как со сгустком камня в горле. И он не просыпается в новом дне — он проваливается в него. В дрожащий, серый, влажный от пота и страха сон, в котором ему снится мир. Целый. Без Эндрю. Без его взгляда, в котором всегда жила угроза и спасение одновременно. Без рук, которые могли сдавить тебе горло — или вытащить из самой грязной ямы, в которой ты корчился. Без его тихого, жестокого, блядь, почти нежного "смотри на меня". А главное — без Нила. Потому что Нила уже нет. Потому что Нил не вернулся из Балтимора. Потому что Нил — это теперь только имя, Потому что Нил — это разлитая кровь. Это свёрнутые в пластиковый мешок части. Это челюсть, на которую случайно наткнулись во второй день поисков. Это лёгкие, развороченные как мокрое мясо. Это глаза, которых уже никто не найдёт. Это последний раз, когда Эндрю что-то чувствовал и не сдох от этого. И Нила больше нет. Никак. Ни в каком виде. Не в словах. Не в снах. Не в порезах на пальцах, не в чужих запахах, что на секунду напомнили его. Не в пустых чашках, не в тёплой стороне кровати, не в воспоминаниях. Там теперь только холод. Абсолютный. Сухой. Вонзающийся в кости. Потому что он не вернулся. Он не сможет вернуться. Потому что их Нил — тот, кто дрался до последнего, кто смеялся, сжав зубы — тот Нил уже мёртв. А с ним мёртво и сердце. Их общее сердце, то самое, что когда-то билось втроём, что знало запах крови, вкус страха, звук выстрелов — и всё равно продолжало биться. Сначала быстро. Потом — урывками. Потом — больно. А потом — тишина. Без Нила оно треснуло. Лопнуло пополам. Осколки разлетелись в груди, в горле, под рёбра. Рассыпались по телу, в котором уже не осталось живого — только движение из инерции, только дыхание через силу. Одна половина сердца — у Кевина. Его руки дрожат, когда он пытается прижать к себе Эндрю, как будто тот тоже может исчезнуть, раствориться, умереть во сне. Он любит его так, как только может любить человек, который больше никому не нужен и который сам не знает, как выживает. Он прикипел к Эндрю так, что каждая его боль прожигает его самого. Он смотрит на него с такой тоской, с каким отчаянием люди смотрят на бога, который молчит. А вторая половина — у Эндрю. Разбитая. Почти не бьющаяся. Замаранная теми, кто брал его тело, ломал его, вытравливал из него живое. Он стоит, глядя куда-то в пространство, и не двигается. Он боится дышать, потому что с каждым вдохом он помнит, как пахли стены, как скрипели наручники, как болело внутри так, что казалось — это никогда не закончится. Он боится чувствовать, потому что всё, что он чувствует — это Нил, мёртвый. Это пальцы, раздирающие его изнутри. Это кровь. Слёзы. Унижение. Тишина после крика. И всё же — сердце Эндрю принадлежит Кевину. И Кевин знает это. Не по словам. По взгляду. По тому, как тот ночью всё ещё поворачивается к нему спиной, но не уходит. По тому, как стискивает зубы, когда Кевин трогает его. По тому, как дышит — тяжело, вывернуто, неправильно — но рядом. И пока эти два сердца, покалеченные, переломленные, пустые, всё ещё хоть как-то бьются— они живы. Не полностью. Не правильно. Не так, как это было раньше. Но живы. И этого пока хватает. Чтобы не сдохнуть. Чтобы держать друг друга. Чтобы ждать. Может быть. Когда-нибудь. Пока они оба ещё здесь. В аду, где осталась только любовь.