щенок под дождём

      Ванда варит кофе — насыщенно-чёрный, терпкий, с лёгкой нотой ванили, горчащий до кислоты, и размазывает идеально ровным слоем виноградное желе по тосту, улыбаясь уголками губ.       Рассвет за широкими окнами окрашивает кухню в нежно-оранжевые цвета, придавая комнате атмосферу болезненности, и часы показывают без пяти пять. Забавно.       Стив уже унёсся на пробежку в любимый парк на пару с Сэмом, Старк ещё не вылезал из мастерской, Клинт вместе с Наташей вернутся с миссии через тридцать шесть минут, а Вижен дочитывает «Преступление и наказание» в оригинале. Абсолютная гармония и спокойствие, и кажется, будто База мертвая, пустая, уже остывшая — совсем как Баки, молчаливо сидящий за столом и мало отличающийся от стула.       Крепкий кофе, почти вязкий, с одной ложкой сахара и каплей молока, его любимый, в ярко-розовой кружке с изображением кучи крохотных сердечек — очаровательно и совсем не сочетается, но Ванда уверенно двигает кружку к нему вместе с тарелкой с тостами, а он будто боится шевельнуться.       Выглядит как несчастный грустный щенок, промокший под дождём.       Какая-то часть неё хочет его пнуть.       Та часть, которая без сомнения присоединилась к Альтрону и залезла в головы Мстителей, и Баки, весь такой трагичный, растерянно-потерянный, с жгутами адамантиевых мышц и едва уловимо жужжащей рукой, но с разбитым разумом — конфета перед носом у ребёнка, и Ванде нестерпимо хочется её развернуть и надкусить.       Интересно, какой будет вкус?       Ему страшно — это читается в каменной неподвижности, молчаливости и стерильности ауры, он чует подкоркой её любопытство, её силу, и пытается прятаться в раковину, притворяться, что его тут нет, но она готовит ему завтрак до того, как он заходит в кухню, и он послушно ест.       Не буди лихо, как говорится.       Баки берёт кружку бионической рукой и пьёт, медленно жуя гору аккуратных тостов и не поднимая на неё глаз — словно для того, чтобы залезть в голову, ей нужен зрительный контакт.       Смешной.       Фыркнув, Ванда садится напротив, обнимает ладонями свою кружку с травяным чаем и разглядывает его, такого напряжённого, съёжившегося, но очаровательно мягкого — такая мягкость появляется только после сна, когда тело кажется похожим на тёплый пластилин, приобретая особый аромат, который рассеивается спустя пару часов. Ванда обожает Баки по утрам, даже через кухонный остров чуя запах его кожи, неповторимый, слегка отдающий потом, но приятный — он в белой широкой майке и свободных штанах, босой, а волосы собраны в небрежный низкий хвост.       Она намеренно медленно перегибается через стол и протягивает руку, ловя его глаза с сожравшими радужку зрачками, и заправляет прядь за ухо, пробегая пальцами по щетинистой щеке.       Каких же усилий ему стоило не дёрнуться в ужасе, разве не прелесть?       Ванда тихо смеётся, а Баки опускает взгляд на кофе и ничего не говорит — он никогда ничего не говорит, не протестует, не кричит, не шепчет, не просит прекратить, просто принимает и терпит, надеясь то ли на то, что ей вскоре надоест, то ли на спасение от кого-то со стороны. Оба варианта нелепы до абсурда, потому что Ванда впервые встречает настолько противоречивого человека с настолько изломанным сознанием, а Мстители слишком заняты и слишком обижены, чтобы обращать внимание на проблемы кого-то, кроме себя. Плюс для неё, минус для него, какая жалость.       Бедный, бедный Пьеро, обречённый плакать и тоскливо пялиться вдаль.       Благо, язва ему не грозит. — Хочешь ещё?       Тарелка с тостами пуста, кофе допит, но она знает, что он по-прежнему голоден, что этого недостаточно, что проблемы с самостоятельностью уменьшились, но не пропали, и он, помедлив, кивает, стискивая живую руку в кулак.       Ванда хочет его отравить.       Это так просто, и вторая порция кофе наливается в розовую кружку с небольшим дополнением, пока красный туман обвивает нож и ловко намазывает арахисовое масло на хлеб.       Баки пьёт, не замечая подвоха, не чувствуя вкуса, потому что страшно, и она ласково улыбается, когда он понимает, что что-то не так — его глаза забавно распахиваются, пальцы скребут грудь, а рот отктрывается, пытаясь втянуть больше воздуха.       Бесполезно, разумеется, и он смахивает кружку со стола, усеивая пол уродливыми разводами и яркими осколками, шумно хрипит и сует два пальца в рот, но Ванда останавливает его прежде, чем он успевает нажать на корень языка — он смотрит на неё с паникой и непониманием, а она качает головой и отпивает свой чай. Аконит, даже в большой дозе, ему не опасен, просто собьётся ритм дыхания и пульса, нагнав страха, но не повредит, но он-то не знает, он метается, падает и задыхается, а розовая кружка мстительно кусает его ладонь, добавляя грязи — кровь причудливо мешается с кофе.       Красивый, забавный, глупый щенок, проведший под дождём слишком долго и забывший, как ощущается дом, тянущийся к нежданному хозяину и готовый умереть в подобие дома, только бы не вернуться на улицу — Стиву повезло, хотя едва ли он это осознаёт.       Но приступ кончается, сыворотка справляется, и Баки снова может свободно дышать, на дрожащих ногах поднимаясь и садясь на место — его потряхивает, кожу покрывает пот, а глаза невидяще таращатся в пустоту. Наверное, его сердце всё ещё бешено стучит, наверное, он пытается понять, чем его отравили.       Ванда наливает воду в стакан и подходит, цепляя его за подбородок и вынуждая поднять голову, посмотреть на неё — он смотрит так, будто у нее в руке заряженный пистолет. — Тебе нужно выпить воды.       Губы послушно раскрываются, принимая холодную жидкость, а Ванда зачарованно наблюдает за движением кадыка, увеличивая наклон и вливая потоком воду, и он захлёбывается, давится, но не отстраняется, умоляюще смотря в глаза.       Но, конечно, всё это только в её голове.       Но, наверное, что-то такое отражается на лице, смутная тень липкого безумия, облепившего её осьминогом после смерти Пьетро — Баки кашляет, отодвигая кофе подальше, а она, совсем как в фантазии, заботливо даёт ему воды.       Он опрокидывает стакан за раз, потирая уязвимое горло, а она переливчато смеётся, сожалея, что всё же не купила в той лавочке аконит. Вышло бы забавно, он бы точно перепугался до полусмерти. А самая сладкая часть в том, что даже после продолжил бы покорно есть то, что она даёт — самый настоящий пёс.       Уже имеющий хозяина, к сожалению, но Ванде нравится с ним играть.       Она знает, что это неправильно, но в лаборатории, но во время встречи с силулэтом, окрашенным в жёлтое, в ней что-то сдохло — просто и примитивно, банально, и она таскалась эти годы с трупом, потому что брат любил этот труп, а она любила брата всеми своими частями. А теперь брата нет, обратился в пепел, чтобы не достаться одержимым учёным, и Ванда совсем одна, и хранить труп нет смысла — и она избавилась от него, вытравив из ноздрей мерзкую вонь разложения. Теперь она свободна, теперь её магия, вовсе не похожая на фейерверки и призрачный дым, разливается тягучим горелым мёдом вокруг, оплетая пространство паутиной из желейной крови, и вот незадача — Баки в самом центре, самая вкусная муха, которую не терпится сожрать.       Ванде правда жаль его.       Но он возвращается к приготовленному ею завтраку, не смея отказаться, и она не может устоять — ладонь ласково опускается на макушку, перебирает пряди, вытащив резинку, и волосы приятно скользят между пальцев.       Милашка.

***

      Охуеть как страшно.       Стив определённо высказал бы за мат, но Стива нет, а Баки, если честно, насрать — потому что его до сих пор трясёт, почти как перед обнулением, и только бионическая рука остаётся спокойной, пока вторая, живая, дрожит и нервно мнёт тренирочный мяч.       Аконит в кофе, блядский аконит в блядском кофе на блядский завтрак, его сейчас стошнит.       Почему, почему она делает это? Они ведь даже незнакомы, ни разу не встречались до столкновения Мстителей, и к её семье он не имеет отношения, так почему же, чёрт возьми, она мучает его? За что насылает эти видения, урывками, нескладными кусками, будто её голова неспособна удержать рвущееся наружу безумие, за что истязает по ночам, за что постоянно пялится жуткими глазами — постоянно, господи, пялится, прямо, со спины, сбоку, тайком, в открытую, ему начичнает казаться, что её серо-зелёные глаза с разливающимся красным поселились в изнанке черепа и разглядывают мысли, воспоминания, вертят и изучают с детской непосредственностью, плюя на последствия, плюя на его желание.       Точнее полное нежелание связываться с чокнутой ведьмой, отчего-то одержимой им.       Баки страшно до усрачки и съеденное отчаянно просится назад.       Хотя бы язва не грозит.       Запертая на замок дверь едва ли остановит ту, которая может заходить в чужие умы, но иррациональное чувство защищённости даёт передышку, и Баки забирается на кровать, кутаясь в одеяло, и дышать будто бы легче.       Вдох-выдох, Барнс.       Он же чёртов Зимний Солдат, он пережил Гидру, так почему же его прошибает пот от вида Ванды? Почему в её присутствии отнимается язык, почему немеют конечности, почему путаются мысли? Что ей вообще от него надо — просто развлекается или сбрасывает напряжение из-за потери брата?       Да какая, нахрен, разница, он просто хочет покоя, хочет отдохнуть и прийти в норму, научиться снова быть человеком и попробовать искупить хотя бы малую частсь вины, но Ванда не позволяет — она всегда знает, когда он просыпается и готовит завтрак, и остальные подначивают и подшучивают, считая это заботой, но у него мурашки по коже.       Это не мило, это жутко — откуда она знает, что он предпочитает есть и во сколько придёт в кухню?       Баки начинает казаться, что сон приходит и уходит по её прихоти, наполняется вязким болотом и размытыми образами из прошлого, болезненными помехами и бесконечными склизкими щупальцами, потому что ей так хочется. И плевать, насколько хреново ему после, насколько это откатывает его назад, насколько давит усталось на плечи, совершенно непривычно — за годы в Гидре, с сывороткой и специальными капельницами, он забыл про усталось, про недосып и страх перед кошмарами.       Если это и значит быть человеком, то в статусе вещи не так много плохого.       Господи, неужели он действительно думает об этом? Это вообще его мысли или наваждение от Ванды?       Беспомощность распирает грудь и вот-вот выломает рёбра.       Когда уже он сможет отдохнуть? Когда ему позволят отдохнуть? Почему даже теперь, на Базе Мстителей, со Стивом, он всё ещё только спрашивает, а не решает? Сплошные вопросы-вопросы-вопросы, никаких ответов, потому что страшно спросить, потому что Стиву нравится Ванда, всем нравится Ванда, а его терпеть не может половина команды, и если встанет выбор, то ему придётся уйти — и Стиву вместе с ним, а этого допустить нельзя. Мстители нужны миру, нужны друг другу, и Стиву нужна его новая семья, и так получившая раны. Баки не имеет права влезать и рушить всё ещё сильнее, вынуждая выбирать, и мрачные взгляды Старка не оставляют сомнений — одна ошибка и его сдадут правительству.       Блять.       Хочется взвыть от безысходности, от которой никуда не деться, и мерзкий удушающий страх заполняет лёгкие, распространяясь по венам, и Баки думает, что скоро банально задохнётся — Ванда облепляет его собой, стягивает запястья верёвками магии, обвивает петлёй шею и сжимает талию, и Баки кажется, что он превращается в куклу. В марионетку, постепенно, медленно, по ниточке к суставу за раз, и уже к Рождеству он не сможет сделать абсолютно ничего без её разрешения, без её одобрения, без её приказа — и эти проклятые нити не разорвать, от них не избавиться, скрутят крепче чем код Зимнего Солдата.       Боже, Баки просто хочет домой и никогда не встречать Ванду.

***

      Баки дрожит — укутанный в толстое одеяло, обложенный подушками, трясущийся нервный комок с поджатыми конечностями, словно маленький ребёнок, обнявший колени и ищущий в темноте комнаты монстров.       А монстр уже здесь, сверкает алыми огоньками и наблюдает, сдерживая смешки.       Страх звучит тресканьем льда под тяжёлой подошвой, Баки сверкает на неё глазами из кокона, откуда видно только лицо и серебристые пальцы, сжимающие края одеяла. Бедняжка-Баки, надеется, что ткань спасёт от кошмаров — но именно сейчас он ощущается живым, заполняет пространство, истерично пытаясь превратиться в пустоту, и Ванда жадно впитывает его, наконец его, а не стерильную статику.       За окном без штор глубокая ночь, за высотками не видно ни луны, ни звёзд, и темноту разгоняет лишь слабое свечение от ночника, наверняка купленного Стивом, и красные светлячки её глаз, пропитанных магией — она же видит и поджатые губы, и широко распахнутые глаза, и бледность кожи.       Ему так страшно, он хочет зажмуриться и досчитать до десяти, но инстинкт не позволяет сомкнуть веки даже на долю секунды, чтобы моргнуть.       Ванда плавно подбирается ближе, тягуче медленно забирается на постель, подползая к Баки, вжавшемуся в стену в слепой надежде спрятаться, и вот ни механическая рука, ни сыворотка не имеют значения, и вот он обычный человек, и вот он вернулся в детство, и вот спасения нет — его губы раскрываются то ли в крике помощи, то ли в мольбе, но не выходит ни звука. Её руки аккуратно стягивают одеяло, откидывая в сторону, обнажая голый торс, и она жадно разглядывает — красивый, очень красивый.       И горячий, словно печка, случайная побочка сыворотки, у Стива тоже температура значительно выше, но прикасаться к Стиву не хочется совсем — а вот к Баки очень хочется, и ладони изучают твёрдую грудину, за которой лихорадочно стучит сердце и учащённо раздуваются лёгкие. Паническая атака уже здесь, уже забирается внутрь и заполняет сознание, и Ванда на всякий случай обвивает магией его запястья, привязывая к кровати — её рефлексы не столь совершенны, и кулак в челюсть с полной силой будет фатальным. — Прекрати.       Шёпот на грани слышимости, первый раз, когда просит остановиться, и она изумлённо вскидывает на него взгляд, не отнимая ладоней от тонкой талии — надо же, решил показать зубы. — Я не обижу тебя.       В глазах светится, кричит бегущей строкой «не верю», но ей плевать — проблемы с доверием у каждого первого, к тому же, она действительно не собирается причинять боль, просто немного поиграть, просто провести немного времени вместе. К остальным не подобраться, остальные уже нашли себя, своё место в мире и близкого человека, а у неё никого, кроме самой себя и кровавого волшебства, и ей хочется Баки. Ей хочется кого-то рядом, кого-то верного и послушного, кого-то, кто никогда не бросит — пусть даже из страха, а не любви. Любовь вообще переоценена.       Ванде нравится его страх, такой нежно-сладкий, с мятными нотами, разрастающийся как рак без лечения, и она лёгким нажимом раздвигает его ноги и обнимает, прижимаясь всем телом, а он каменеет под ней и боится шевельнуться, только издаёт смешной придушенный звук.       Милашка.       Тёплый, хорошенький щеночек, потерявший прежнего хозяина и выбравший новым Стива, но Ванда, пожалуй, всё же заберёт его себе насовсем — в детстве у них не было питомцев, не то время, нехватка денег, а теперь можно, теперь Баки будет только её.       Ванде хорошо, а Баки страшно.       Но это ничего, скоро будет проще, скоро она разберётся в его разуме, соберёт осколки правильно и сделает его совсем своим.