Мята

ПаперДжем неловко сминает рукава своей старой рубашки, концентрируя внимание на ткани. Она мягкая и в катышках, тёплая от температуры его тела и застиранная, такая старая и родная, что он даже не помнил время, когда она сидела на нём так чопорно, как сидит новая вещь. Он думает. Он думает не о рубашке в тот момент, когда его покрасневшие от лёгкого холода пальцы нервно сдирают катышки, когда как-то машинально вдыхает запах старой ткани, которая отдаёт запахом его собственного тела, смесью порошков и немного даже пылью, когда пальцы смахивают катышек и тот, кажется, прилипает к краю домашних штанов после недолгого полёта, чего подросток не замечает. Он выглядит рассеянным и расфокусированным и ощущает некое цепенение, заставляющее разглядывать окружающее пространство, словно это имеет смысл. Словно имеют значение витающие в воздухе пылинки, отражающие свет полуденного солнца,  шероховатости деревянного дверного косяка с его замысловатым природным узором и слабые покачивания входной двери от редкого и слабенького, пока ещё летнего ветра. Как будто разглядывать эти мелочи это действительно важное занятие, и он не бестолково смещает фокус то ли в попытках отдохнуть, то ли в попытках сбежать. Когда его мысли достигают какой-то определённой точки, когда от изначального размышления не осталось даже и следа, он понимает, что отвлёкся. Что хуже, он тоже понимает, что Джэми отвлёкся. Юноша ненавидел это ужасное, по его личному мнению, чувство. Когда тебя читают, когда он знает, что ты сделаешь и почувствуешь прежде чем ты даже осознаёшь, что происходит в твоей голове. Или в сердце..? А не плевать ли Джэми, какие там тропы используются в его собственных мыслях, когда он снова отвлёкся? ПиДжи замечает, что на лице мужчины расцветает мягкая улыбка, когда он видит, что тот наконец смотрит на него. У него самого что-то щекочет в челюсти и он зажимает её, желваки играют и он поджимает губы, а его это забавляет. Подросток не понимает, как его сердце разрывается одновременно от умиления и дикого возмущения, как сладкий трепет и злость не конфликтуют, а просто щекочут внутренности, пока он смотрит. Смотрит так, словно он понимает почему. И Джэми знает, что он понимает. Джэми знает, что достаточно спросить, и мужчина с мягкой улыбкой на лице, со сдерживаемыми смешками, хотя и то для вида, будет с удовольствием, смакуя реакцию на лице юноши, рассказывать, пока тёплый воздух со вкусом мяты будет касаться щёк подростка. Джэми не хочет этого допустить, ему слишком стыдно и как уже было сказано он ненавидит быть прочитанным, а особенно им. – Я конечно не сомневался, что ты сын глючного бро, но можно было отложить перезагрузку до моего прихода, – на лице мужчины играет улыбка. Как и всегда в общем-то, но именно сейчас она казалась издевательской и вызывала желание то-ли ударить то-ли поцеловать. " Одно другому не мешает" – так вовремя в голову приходит одно из родительских наставлений мамочки. – Пришёл бы кто важный, я бы может и отложил, – он язвит и повышает тон, и даже не чувствует вины. Наоборот, за язвительностью так легко спрятаться. Он никогда не упускает возможности. Мужчина отвечает лёгким смешком, не находясь что ответить (как снисходительно думает Джэм) и только сейчас сводит пристальный взгляд с него в сторону, являя юноше свой профиль, на котором теперь можно так безнаказанно сфокусироваться и рассматривать. ПиДжи видел сто раз, но что-то заставляет его думать, что этот момент особенный. С этого ракурса наконец можно увидеть его глаза, пусть взгляд их обращён и не на него, профиль, так красиво огибаемый контуром солнца, подсвечивая силуэт как что-то неземное. Он позволяет себе идеализировать картину, вглядываясь в холодную и глубокую голубизну глаз мужчины, его скулы и подбородок, и как по своему красиво блестят крашеные волосы с проросшими светлыми корнями на его бородке и взъерошенные, собравшихся то ли в кудри, то ли в волны, торчащие из его кепки и огибающими совсем слегка загорелую кожу шеи. Джэми сглатывает, когда собственный взгляд скользит ниже по адамову яблоку и ключицам, так удобно выпирающим из футболки, и думает, что Фреш красив. Особо чувствительная часть взрывается порывом озвучить эти мысли, но он давит это в себе, сумев отвести взгляд, не замечая, что за ним следят периферийным зрением, но определённо догадываясь. Эта глупая игра незаметных переглядок не надоедает, они оба не против. Он вырван в реальность довольно резким звуком, едва не подпрыгивая когда мужчина резко хлопает жилистой ладонью в беспальцевой перчатке по дверному косяку, словно ставит точку в разговоре или как если бы подводил итог своим словам, таким образом отталкиваясь и вставая ровнее, переминаясь с одной ноги на другую, немного разминая плечи, и юноша смотрит, как под одеждой и светлой кожей перекатываются мускулы, вновь зависая. – Ладно, чел, если ты не хочешь я мог бы... – Я хочу..! – юноша говорит громче, чем сам ожидал, прерывая Фреша и даже подаваясь немного вперёд, кивая так, словно это добавит убедительности, вырванный этими словами из реальности даже эффективнее, чем хлопком. Прерванный на полуслове Паразит поворачивает к нему лицо и его глаза вновь скрыты за очками, когда он ухмыляется – а Джэми уверен, что это натуральная нахальная ухмылка – и кивает, немного отходя от порога, на котором стоял, и кивнул в сторону улицы, на выход из дома. Ему неловко и сейчас он благодарен за это понимание, и в нём вдруг рождается лёгкая суета, когда он ищет ключи, кеды, смотрит не включена ли плита, на что то ещё, вновь смотрит на Фреша и начинает только сильнее торопиться и от того суетиться, пока наконец не вылетает из дома как вихрь. Несмотря на встречающий его холод улицы рубашка греет, вынося вместе с запахом дома и тепло, крепко защищая его от охлаждённого августовского воздуха. *** Пальцы уже затекали держать голову, едва ероша тёмные кудри и хоть немного приземляя своим постоянным холодом. Он порой был счастлив этой странной особенности организма, когда горящая от особо интенсивного мыслительного процесса голова охлаждалась об его же собственные пальцы, пусть этот момент облегчения был совсем недолгим и почти бесполезным. Он потирает руки о домашние штаны и оглядывается, давая глазам отдохнуть после долгой работы, хрустит спиной и шеей, потягиваясь и думая, что достаточно посидел за уроками, чтобы наконец дать себе передышку, кажется уже пятую за этот час, явно не видя проблемы в собственных неусидчивости и отсутствии концентрации. Даже музыка уже бьет по ушам и он отбрасывает проводные наушники куда-то на тетрадь, выдыхая и наслаждаясь тишиной, пока музыка продолжает шипеть из динамиков, иногда отдавая битами. Джэми смотрит на рукава рубашки и поддевает ногтем катышек, задумываясь и как-то случайно смещает фокус с рукава на собственные линии на ладони, и в голове сразу как-то машинально возникает образ более светлых, жилистых и мозолистых ладоней, явно больше его – он проверял. Юноша хочет отмахнуться от этих мыслей, но голова словно специально пустеет, и ему ничего не остаётся кроме как заключить, даже удивляясь собственному немного хриплому от долгого молчания голосу: – У него они всегда тёплые.. Он думает над этой мыслью, словно она инородна и вовсе не истекла из его собственного разума, пробует её на вкус, задумываясь и представляя чужие руки вновь. Он достаточно часто их трогал, щупал, грел о них свои вечно холодные пальцы. Их обладатель никогда не был против, наоборот он всегда старался поддерживать контакт и даже заставлять мальчишку играться с ними. Подросток всегда считал это немного странным, когда Фреш демонстрировал ему диспластию пальцев, загибая их в неестественные стороны, и если сначала юноша принципиально отнекивался, то потом вёлся и использовал чужую ладонь как антистресс, щупая, заламывая, сжимая, пока за ним наблюдали очень сосредоточенно и внимательно, а он этого и не замечал, или, во всяком случае, не обращал внимание. Юноша только сейчас чувствует холодок под столом и подтягивает одну ногу на стул, сгибая её и укладывая ступню на бедро так, чтобы согнутая нога лежала горизонтально, а ступня грелась о собственное тёплое и мягкое бедро. Никто из его окружения никогда не акцентировал внимание на образе жизни мальчишки, его даже почти женских округлостей, чем не преминули пользоваться мальчишки в школе, которым прямо таки необходимо было иметь какую-нибудь грушу для битья, пусть даже и словесного, и пусть даже, в случае ПиДжи, мягкую. Фреш же имел к этому делу, как и к любому другому, своё особое, не похожее на других мнение, свой отличающийся взгляд, угол которого никогда бы не был подвластен Джэму без Фреша. Тем не менее, ПаперДжэм имел основания так думать, а знать наверняка он не мог, и наблюдал за Фрешем лишь взгляды, полные интереса, какие-то странные, поддразнивающие прикосновения к бокам в виде лёгкого пощипывания, мягкого похлопывания (конечно, только по плечам), из чего мальчишка и делал выводы, однако признавал, что совершенно не понимает ход мыслей мужчины. Как и во многом другом. Однако несмотря на всю таинственность мотивов Фреша для него, чисто интуитивно, собственным телом, Джэми ощущал, что в том нет злых намерений или опасного для него умысла. Это была ещё одна отдельная тема размышлений. ПиДжи не был совсем глуп и наивен, хотя признавал в себе неопытность и очевидную неосведомлённость в житейских вопросах, и потому он ощущал от Фреша опасность. Он не мог не ощущать это в его чарующем мускусе, в его животном магнетизме хищных движений и взглядов, и он определённо не должен был быть так заинтересован, так повёрнут на них. Но от этого вело не хуже чем алкоголя или других дурманов, и мальчишка давно решил для себя что феромоны более сильного и крепкого существа, зрелого и давно готового к спариванию, как пытался научно объяснить сам себе Джэми, отлично справлялись и пленили его. Это была гормональная часть вопроса – подросток был достаточно смел, чтобы осознать, что его организм отчаянно нуждается в более зрелой особи, способной ответить требованиям инстинктов и гормонов, и он не признавал в этой мысли влияние фетишей, поп-культуры и собственного отношения к Фрешу. Вот примерно в этот момент, подобно грому средь ясного неба, прозвучал стук в входную дверь, и Джэми поспешил вниз. Подросток отрывается от своих мыслей и от стола, на который навалился в процессе глубокого размышления, и только сейчас находит своё состояние слегка.. компрометируюшим. Он слегка вспотел, ноги едва подрагивают, а где-то в промежности сладко потягивает, и он прекрасно понимает, как выглядит со стороны. Однако всё равно встаёт, пытаясь привести себя в порядок быстро и как можно эффективнее, хотя это лишь добавляет ненужной суеты, пока он спускается вниз, к поджидающему его за дверью Фрешу... Джэми отрывается от своих не столь далёких воспоминаний и поднимает голову, слегка проморгавшись и сдерживая зевок, и реальность встречает его лёгкой прохладой воздуха, прерываемой ещё тёплыми солнечными лучами, и  он наконец ощущает своё тело, траву, на которой сидит, и, проморгавшись, фокусирует взгляд на горизонте, где за густым прилеском пряталось солнце, освещая луг. Он сразу ловит на себе взгляд и поворачивается к Фрешу. Должно быть, у него должны были быть припасены какие-то колкие фразочки на этот счёт, но мужчина молчал, и ладно бы если тактично, но весь его вид говорил о мягкой усмешке в своей особой чарующей форме нахальства, которая всегда прощается. Кто-то называет это хорошо проработанной харизмой, Джэм назовёт это талантом. И Фреш им преисполнен, когда так плавно перемещает руки с почти сухой травы, наклоняя туловище назад и укладываясь на траву полулёжа, на локтях, и теперь кидая свои нахальные взгляды с этого ракурса. Мальчишка трёт щёку и чувствует несвойственное тепло кожи и легкие вмятины – он не просто задумался в этот раз, он уснул. И Фреш всем своим расслабленным видом показывал, что из-за него только сейчас смог поменять положение на более удобное. Этот намёк, которым Паразит заменил простые, казалось бы, слова, всколыхнул в нём такое дикое смущение, что оно возгорелось раздражением и гневом, и юноша отвернулся, надувая губы, поджимая их, выдыхая через зубы и словно вообще учился пользоваться лицевыми мышцами, подвигав каждой от досады. От нахала же слышатся только тихие смешки, и его тёплая ладонь щекотливым прикосновением ложится чуть ниже локтя мальчишки, скользя тыльной стороной и костяшками тёплой ладони по неровной от катышек ткани рубашки. Юноша внимательно следит за блеском чужих глаз, видя, как Кошмар Девяностых с интересом, как будто увидел впервые, разглядывал его рубашку. ПаперДжэм едва дёргается, чтобы отвести от себя руку Фреша и тот тянется уже в другую сторону, к его лопаткам, накрывая их и грея теплом своей ладони через ткань рубашки. Чувствует лёгкий укол и косит взгляд на тёплую ладонь, которая держит сухую твердую травинку и откидывает её на землю, а потом он уже чувствует мягкие похлопывания. Джэми вновь надувается с новой порцией возмущения, но "лопнуть" ему не дают. Он не успевает осознать, что произошло, когда лёгкая прохлада, застывшая на щеках, сменилась мягким укутывающим теплом, а запах травы сменился запахом мужского тела. Джэм только спустя пару мгновений наконец понимает в каком он положении, когда слегка отрывает прохладный нос, температуру которого явно прочувствовал после встречи лицом с грудью мужчины, от тёплого тела и всё ещё надутый смотрит на довольного Фреша, на котором теперь лежит и к которому прижат большими тёплыми руками. Тот смотрит на него в ответ и своим подбородком и ключицами мальчишка ощущает вибрации от посмеиваний, и тихие смешки слышатся от большого тела. Юноша не успевает насладиться зрелищем отражения заката в холодной глубине глаз, как его снова утыкают в твердую крепкую грудь, заставляя вдыхать аромат чужого тела, представляющийся потом, чем-то мятным, мускусным и родным, и вдруг Фреш начинает ерошить ему кудрявые волосы. Слышится шуршание, а потом треск статического электричества, и ПиДжи протестующе и нарочито визгливо мычит и кричит, приглушаемый плотью, когда тёплая рука спутывает итак непослушную "мочалку", как сам мальчишка о ней отзывался, также трепля в ней сухие травинки и сучки. Он тарабанит кулаками по рёбрам мужчины, но тот не реагирует и цепкие холодные пальчики впиваются в рёбра, по которым сокращаются и перекатываются мышцы, и Джэм чувствует уже своим лицом вибрации чужой грудной клетки от смеха, когда его голову отпускают. Наконец когда его отпустили он как может поднимается и почти хмуро смотрит на лежащего, его собственный живот поджимается от напряжения корсета мышц под ним, и это странное трение плавно утекает куда-то в таз, отдаваясь там сладким потягиванием. – Ну ты дебил чтоли? – собственный голос кажется ему сорванным на обиду и почти нытьё, и он понимает, что до сих пор хриплый после сна, и это заставляет его прочистить горло. – Прости, – в извинениях нет искренности и это совсем не удивляет Джэма, он просто выдыхает почти в бессилии перед чужой улыбкой, фыркая куда то в сторону, ненадолго поднимая в воздух кудрявую прядь, упавшую на лицо. Тёплая и шершавая поверхность пальцев Фреша касается его лица, когда уводит эту прядь за ухо, юноша вновь смотрит на мужчину. Несмотря на всю ту раздражительность, какую он испытал рядом с Фрешем, он думает, что ему хорошо. Так чертовски хорошо, что хочется смеяться, искренне плакать от умиления, кусаться и ласкаться. Этих чувств так много, юноша даже не берётся за анализ и просто укладывает голову на середину груди мужчины, словно поверженный. Он не видит лёгкого удивления на лице мужчины, и не видит, как тот медленно начинает широко улыбаться, когда обхватывает его своими большими и тёплыми руками. Он вдыхает тепло, как если бы вдыхал последние лучший закатного солнца. Джэми думает что здесь безопасно. Здесь так тихо и так хорошо. Он смотрит на небо подобное пёстрому исписанному полотну, но вместо красок на нем облака, словно разлитые чернила цвета заходящего солнца, окрашивающего это полотно в розовый. Прохлада становится ощутимее и вместе с ней и тепло мужского тела рядом тоже, и в каком то странном порыве юноша смотрит наверх, просто потому что ему хочется видеть лицо Фреша сейчас, но за очками, которые со лба неумолимо сползли на переносицу, не было видно его истинного выражения, и он по ребячески тянется к очкам, даже не стягивая, а сбивая их с лица Паразита, больше чтобы попроказничать, и мужчина принимает это спокойно и с приподнятыми уголками губ, с тихим смешком, который оседает на лице подростка теплом и запахом мяты и каких-то конфет. Тонкие относительно мужских руки в тёплой старой ткани обхватывают хребет и шею Фреша, и тот податливо наклоняется. Джэми хочет попробовать эти конфеты и Фреш потакает этому желанию подобно капризу избалованного ребёнка.     *** В комнате царит полумрак – он не любил, когда включён общий свет, и свет от его настольной лампы казался ему уютнее. За окном уже темно и слышно сверчков, из приоткрытого окна ветром в  комнату заносит запах травы и влаги августовского вечера. Он замечает что глупо улыбается, когда видит в отражении окна подсвеченную ямочку на собственной щеке. Он опускает взгляд на тетрадь, но мысли его обращаются к ранним событиям, отголоски которых остались только на его краснющих губах и отметинах после прикосновений сильных рук мужчины. Джэми думает, что на этом всё, пока у него не чешется затылок и он не достаёт из запутавшегося клочка волос сухую травинку, и с довольной улыбкой кладёт прямое доказательство их близости на стол. В рубашке даже теплее, чем раньше. Наверняка в ней тоже остались травинки, вместе с тяжёлым мускусным запахом вперемешку с мятой и конфетами. Вкусными конфетами. Он пробовал.