Синий - самый тёплый цвет

Морти поцелуи любит. Они у него легкие, невесомые, по-детски невинные — почти сразу каждый из Риков сдается, подстраиваясь под этот нежный темп и отдавая партнеру первый крошечный ключик к своему ледяному сердцу. Морти никогда не использует свои крашеные в голубой ногти, чтобы причинить боль. Он скользит их кончиками по чужой коже, вызывая мурашки, недовольное шипение, постепенно переходящее в обычное возбужденное дыхание — и это становится вторым ударом по чужой морали. Они всегда ждут сопротивления и боли взамен на ту боль и то отчаяние, с которым целуют чужого Морти в самом начале встречи. Они хотят подчинять, боятся, что подчинят их, они действуют грубо, быстро, словно опасаясь за каждую секунду проведённого вместе времени, и за всей этой жёсткостью совсем не замечают, как настоящий контроль над ситуацией берёт на себя Морти. У Морти — стройное, крепкое тело (никаких быстрых углеводов, детка, побольше белка, побольше физических нагрузок и побольше силы, не только эстетики), у Морти — каштановые волосы, ради контроля над уровнем растрёпанности которых пришлось научиться пользоваться сотнями средств для укладки. У Морти огромный гардероб с вещами всех цветов и фасонов: он бы смог работать консультантом по стилю у какого-нибудь напыщенного пафосного мальчика с идеальным платиновым блондом, но он использует свои творческие навыки, чтобы выделяться среди других проституток своей красотой. Морти делает горловой настолько качественно, словно рвотный рефлекс обошёл его стороной, Морти умеет расслаблять тело так, чтобы даже фистинг не причинил ему вреда, он никогда не позволяет связывать себе руки с ногами, и в его карманах всегда лежат упаковка презервативов и тюбик смазки. Съедобной. С запахом клубники. Силиконовую смазку Морти не любит — ее не оттереть от тела салфетками и она оставляет масляные следы на его дорогущей одежде. Морти никогда не глотает чужую сперму и в принципе не трахается без защиты: в Цитадели его члену почернеть от сифилиса не дадут, но тем не менее правило остается постоянным для всех. Несколько прядей его волос окрашены в бирюзовый. Розовый смотрится идеально в светлых кудрях мальчика с Майами, элитного стриптизера, зацикленного на попытках стать мужской версией Барби; белые локоны идут той дерзкой девчонке, которая цепляет своих клиентов в баре излишне короткой юбкой и высоченными каблуками, а цвет этого Морти — синий. Морти-с-синими-прядями улыбчивый, спокойный и может всю ночь напролет трахаться, а может выбираться на крышу вместе с клиентами и смотреть на звезды так восхищённо, что к Рикам не сразу приходит понимание: они сами за собственные деньги любуются отнюдь не небом. Они взгляда не могут отвести от человека, в которого им точно не стоило влюбляться.

***

К нему за парой часов совместного времени часто приходят те Рики, которые потеряли своих внуков, те, кого раздражает играющая в «Грязном Морти» музыка, те, кто чувствует угрозу, ощущая на себе внимание в борделях и стрип-клубах. Таких клиентов много. Слишком много, и практически никто из них не признаёт свое состояние, скрывая слабость за грубостью и налётом презрения к «шлюхе»; они травмированы и напряжены, а задача Морти — сделать так, чтобы человек, заплативший ему за проведенную вместе ночь, получил удовольствие, погрузиться в которое с головой невозможно без душевного спокойствия. Когда-то давно Морти хотел стать психотерапевтом. Бэт чуть ли не плакали от гордости, когда их сын смог поступить в медицинский колледж; они всей семьёй провожали его, окрыленные успехом некогда отстающего неудачника-сына и брата, и сам Морти делал все, чтобы в конце концов получить лицензию врача — он зубрил, читал, искал информацию везде, где мог, ходил на все семинары вне зависимости от погоды собственного самочувствия, он просил лекции у старших товарищей по обучению и не отходил от настоящих медработников во время практики. Морти не дошел даже до звания выпускника лечебного дела. Стандартная история: возвращение Рика — фактическое похищение из студенческой общаги — смерть Рика во время миссии — попытки выжить, имея при себе лишь панические атаки и свежие раны по всему телу. Первый раз Морти взяли силой. Он уже практически загнулся, получив от ворот поворот в местном госпитале без возможности заплатить за их услуги; изрезанная в миссии спина болела с каждым днем все больше, он начинал чувствовать жар, а в один день, уснув где-то в подворотне, очнулся уже в полубредовом состоянии. Всё говорило о сепсисе. Тело трясло не то от жара, не то от чувства, словно его куда-то везли, пристегнув к сидению машины в принудительном вертикальном. Он в моменте даже не понял, что произошло. Случившееся вспоминалось обрывочно: его горячего тела касались чужие ледяные руки, по бедрам текло что-то вязко-густое, чувство внутренней наполненности ощущалось неправильным, но дискомфорт сливался воедино с лихорадкой, не позволяющей мыслить трезво. Спина болела в разы слабее, хотя всё тело по-прежнему бил озноб, причудливым образом смешивающийся с приливами жара. Секс был платой за то, чтобы на его теле вместо прежних гноящихся ран остались лишь тонкие бледно-розовые шрамы. Морти знал, что отсутствие отвращения к человеку, воспользовавшегося его беспомощностью — ненормально. Морти знал, что это феномен стокгольмского синдрома, попытки человеческой психики пережить травмирующее событие в моменте; Морти знал, что его психика, кажется, пошла ко дну, но не делал ничего, чтобы помочь самому себе. Потому что это было лучше, чем спать со своим насильником с полным осознанием происходящего. Потому что это было лучше, чем умирать в подворотнях обречённого на вечную грязь города от заражения крови. Его нового Рика убили. Смит остался один. Снова. Здоровье после тех травм восстановилось не полностью — спина порой давала о себе знать, шрамы будили по ночам нестерпимым зудом, болели, если слишком долго носить жесткую униформу. Беспризорного Морти на работу брать не хотели. А когда всё-таки взяли — юноша не успел проработать и двух недель посудомойщиком в каком-то захудалом баре, как босс-Рик ввалился к нему пьяный, облапал со спины, прижавшись к пояснице пахом, и прошептал на ухо, что у него охуенная задница и что Морти получит в два раза больше месячной зарплаты денег, стоит только смириться с ситуацией, послушно опуститься на колени и отсосать так, словно от этого зависит его жизнь. Сперма босса на вкус оказалась солёной. Морти чуть не вывернуло прямо там, на кухне кафе, зато Санчез окинул его хищно-довольным взглядом, потрепал по волосам и наградил деньгами, после чего приказал те самые волосы ближайшие полгода не стричь. Потому что держать шлюху за патлы во время отсоса — это святое.

***

Проституция в Мортитауне цвела и пахла подобно неубиваемому уродливому сорнику посреди красивой лужайки, полной роз — вот только мальчиков-Морти, работавших без защиты со стороны, чаще всего уродовали и убивали в первые же месяцы их жёлтого билета. Морти получил место возле ноги своего босса; тот, оказавшись ревнивцем, никому не позволял к своей новой игрушке и прикасаться, правда, за чужое внимание отхватывал именно Смит. Впрочем, даже это было лучше, чем сдохнуть от рук извращенца-садиста, дрочащего на детишек с выпущенными кишками, это было лучше, чем обслуживать десятки клиентов в день, и, по крайней мере, его теперь вновь качественно кормили, его красиво одевали и у него была возможность спокойно учиться. Работать больше в принципе не приходилось, впрочем, не рекомендовалось в принципе выходить лишний раз из дома — Санчезу нравилось, когда после тяжелого дня в роли владельца своего бизнеса можно было без лишнего ожидания усадить себе на колени красивого мальчика… Рик продал Морти три месяца спустя взамен на сотрудничество с крайне полезным для его бизнеса человеком. «Крайне полезный человек» в постели оказался абсолютным сабмиссивом. Любил, когда Морти был сверху, любил, когда его сажали на колени, связав и облив порцией унижений. Любил, когда это происходило во время оргий — чтобы сразу несколько человек трахали его со всех сторон, грубо, с прелюдиями на грани насилия, с пощечинами, а желательно — полноценными порками хлыстом или ремнём. До крови. До мяса. Морти, чья психика после прошлых злоключений и без того своей стабильностью не отличалась, привык быстро. Привык улавливать грань, за которую заходить нельзя, привык менять маски послушного в обыденной жизни мальчика и едва ли не насильника во время секса. Привык, что он теперь не лучше шлюхи, красивой и послушной игрушкой в чужих руках — ведь даже будучи доминантм в их странных с новым Риком отношениях, он делал именно то, чего хотел и о чём просил сам Санчез. Делил его и своё тело с теми, кто нравился Санчезу, а не с теми, кого хотел видеть рядом с собой сам… Не брезговал употреблять всё то, что таскали на дикие секс-вечеринки бесконечные партнёры Рика. Два года спустя Рик убил себя. «Ничего не предвещало» — а затем Морти стоял на пороге лаборатории своего не-совсем-деда и смотрел на то, насколько неестественно-пугающей выглядит человеческая шея, удерживаемая лишь затянутой на горле петлёй. Учёный даже не повесился — он просто удавился, практически лёг на пол так, что даже в этом положении тела дыхательные пути оказались полностью перекрытыми. Морти знал, что сделать это легче, чем кажется. Морти как-то раз ещё в студенческие годы пробовал собачий кайф — привязал собственный ремень к дверной ручке и медленно сползал по двери всё ниже, пока перед глазами не начало темнеть от нехватки воздуха, а все звуки не перекрыл звон в ушах. Морти вновь обрёл свободу, когда ему было двадцать три.

***

Дом Рика остался ему — вместе с охуительной лабораторией, собственным медпунктом и полуподвальным помещением, максимально стереотипно оформленным под спальню в стиле любителей БДСМ. Иногда Морти проводил там время, упарываясь тем дерьмом, которое в своё время запихивал в себя во время ночей с последним своим владельцем, лишь бы не думать о том, насколько низко он пал, насколько чужим ощущается тело, которое не раз и не два использовалось в качестве секс-игрушки. В ночи наркотического безумия Смит никогда и никого к себе не звал — самолично запирал все окна и двери дома, практически не выходил из подвала, трахая себя бесчисленными секс-игрушками из арсенала почившего деда. Организм под дурью становился в разы выносливее. Иногда Морти приходил в себя на сбитых мокрых простынях, по несколько часов проведя в состоянии синтетической секс-одержимости, но так ни разу и не кончив. Когда раскрошился третий по счету зуб — он смыл в унитаз остатки ярких дурманящих разум таблеток и запер себя во всё том же подвале, оставшись наедине с собой и с запасами еды и воды на ближайшую неделю. Ломка напоминала адские муки — словно он сдох и отправился прямиком в ад, где его тело раз за разом прокручивают в сырой фарш раскалёнными лезвиями мясорубки. Морти считал, что готов к этому, но его ногти ломались о стены, и по его лицо раз за разом текла кровь из разбитого лба, пока он выл и пытался сделать хоть что-то, чтобы отвлечься от невыносимого жара по всему телу. Он бы тогда, сука, голыми руками в тот унитаз залез, лишь бы достать дозу, но дозы больше не было. Были лишь он, мебель, от которой к концу нескольких дней ничего целого не осталось, и многочисленные травмы, которые он наносил сам себе едва ли не каждый миг своей агонии. Во время ломки почему-то вспоминались сухие от постояннного использования антисептиков руки мамы и то, как в детстве она целовала его в лоб, долго-долго гладила по голове, возвращаясь домой после тяжёлой смены в ветеринарной клинике.

***