В тени планет.

      Сколько раз можно увидеть зарождение Вселенной? Ответ прост: всего один. Созерцать воочию появление планет, звезд и созвездий, целых галактик хотел бы каждый. Из туманности, ныне переливающейся самыми разными оттенками, выходили настоящие планетные системы со своими устоями и физическими (хотя, стоит признать, физику и любую другую науку тогда еще не придумали) законами; пустота, ранее представлявшая из себя только темноту, стала наполняться светом и искриться от возникающих вокруг крошечных точек, а кометы и метеориты, с огромной скоростью пролетавшие мимо и оставляющие за собой огненный след, лишь озаряли и дополняли и без того великолепную картину. Тут писалась новая история, здесь еще могли только лишь воображать о том, какой мощью и силой будет обладать сотворенное. Таков был замысел Всевышней. Так сквозь время, сквозь труд, сквозь вечность и зарождалась Вселенная. Необъятная, глубокая, огромная в своем потенциале и возможностях Вселенная.              Ангелы были помощниками. Вольными или невольными (существование вторых спорно) участниками и свидетелями создания чего-то настолько большого, что было даже сложно представить. Хоть пока что Вселенная и являлась нескончаемой пустошью, творения Всевышней уже не могли это не считать чем-то великим, чем-то до ужаса прекрасным. Все вокруг взрывалось, подсвечивалось, ломалось и восстанавливалось, горело, крутилось, двигалось — Вселенная словно жила сама. Она была до исступления красивой, гордой, могучей, уверенной. Она заявляла о собственных правах, учреждала устои и наводила порядок. Всевышняя воистину была гениальна, когда решилась на это. Ангелы видели все: от возникновения колец, обрамляющих планеты любого размера, вплоть до появления звездных скоплений. Каждый из них, наверное, вглядываясь в розово-черный цвет (или любой другой) туманности, перемешанный с обломками столкнувшихся, например, метеоритов, хотя бы раз задавался вопросом о том: «а смогу ли я когда-нибудь увидеть что-то прелестнее и дивнее этого?» Что ж, каким ответ бы ни был, тогда узнать они его не могли: попросту то самое «когда-нибудь» еще не наступило. Да и не скоро, на самом деле, наступит.              Азирафель и Рафаэль не были исключением. Они так же, как и остальные, восхищались замыслами Всевышней; так же могли подолгу со взглядом, наполненным интереса, глядеть на зарождающуюся жизнь и всматриваться куда-то далеко-далеко, раздумывая о том, как быстро очередное «черное пятно» будет наполнено красками и светом. Конечно, жизнь здесь присутствовала далеко не в том понятии, в котором мы привыкли ее видеть (до «настоящей» жизни еще, как минимум, пару миллионов лет), но она тут ощущалась: казалось, что у Вселенной есть собственное сердце — пульсирующее, активное и громкое. Не все ангелы его слышали, но это не значит, что у них не было на это права. Вот для Рафаэля, например, это было самым чудесным звуком из всех: он всегда старался говорить со Вселенной, вслушиваться в ее просьбы… Для одних ангелов, безусловно, это место было лишь завораживающей картинкой, созданной Всевышней, однако для Рафаэля… Для Рафаэля Вселенная была не столько объектом очарования (но и не без этого тоже, разумеется), сколько работой. Он лично руководил созвездиями, расставлял звезды и делал из них «рисунки». Вселенная была ему холстом, была его частью. А оттого, пожалуй, Рафаэль чувствовал эти туманности, галактики и системы куда глубже, чем кто-либо еще.              Азирафель, по виду ничем не отличающийся от других ангелов (да и выделять кого-то не было смысла: все они создания Всевышней), был все это время рядом. Сначала это было ненавязчиво: простые вопросы, неловкие попытки завести диалог и обсудить расстилавшуюся у их ног Вселенную. Рафаэль, по правде говоря, тогда слушал речи второго вполуха и по необходимости отвечал что-то несуразное или нечленораздельное — так, чтобы не обидеть, но и так, чтобы не сильно отвлекаться. Он совершенно не был против общения и уж точно не хотел портить с кем-либо отношения, просто… Безграничные возможности Вселенной; ее величественность; созвездия, которые Рафаэль так бережно выводил и при необходимости менял, создавая новые комбинации, вызывали куда больший интерес, чем все остальное. Эта работа так вдохновляла! А у Рафаэля раз за разом дух перехватывало, стоило ему только взглянуть на возникшие недавно галактики. Даже глазом моргнуть не успеваешь, — а Вселенная уже снова расширяется!              Не любить планеты и их кольца, звезды, туманность, ангелов, Всевышнюю было просто невозможно. Да, хоть и на этапе разработки у Рафаэля уже успело возникнуть несколько вопросов, которые он бы хотел задать Творцу, он с ними медлил. По сравнению с тем, что разворачивалось день за днем на их глазах, это все меркло и казалось мелочным. Казалось, что даже десять миллионов лет не хватит, чтобы вдоволь насладиться этими видами и разноцветными пятнами, что периодически вспыхивали то тут, то там. Постичь в полной мере Вселенную никому, кроме Всевышней, не удастся — это ангел знал точно. И, возможно, это даже в какой-то мере огорчало.              Рафаэль был полон идей, мыслей и знаний, которыми впоследствии с удовольствием делился с Азирафелем, когда тот начал проявлять неподдельный интерес к его делу. Он говорил емко, много и очень эмоционально. Рассказывал про то, как устроены звезды, зачем вообще они нужны и какова их цель, а Азирафель послушно и внимательно внимал каждому слову. С активной жестикуляцией Рафаэль делился самым сокровенным, двигал созвездия и с таким же упоением их собирал. Он демонстрировал свои способности перед ангелом, одновременно признаваясь Вселенной в верности, и не переставал работать с различными светилами, что иногда ослепляли их двоих. Азирафель все равно смотрел с восхищением, задавал вопросы и… Еще раз смотрел.              Потом Рафаэль свою жизнь без второго ангела представить не мог. Если не было никакой работы, Азирафель всегда находился где-то неподалеку, а Рафаэль, в свою очередь, с ним советовался или просто обсуждал, в каком месте какая звезда будет лучше смотреться. Но на этом темы для разговоров не заканчивались: они размышляли, какой будет Вселенная, когда планеты остынут или, наоборот, растают (у каждой ведь была своя температура) или, например, какая из сверхновых быстрее погаснет. Конечно, ангелы это застанут и обязательно получат ответы, однако… Даже по их меркам, когда просто сгораешь от нетерпения, это было много. Вселенная ведь так возвышена и чудесна! Так и хотелось познать все ее тайны и раскрыть все секреты. Что такое вечность для ангела? Это ни о чем, ведь ангелы, как известно, бессмертны. А бессмертна ли Вселенная? Будут ли бессмертны все те созвездия, которые Рафаэль с таким трепетом выводит? Азирафелю и Рафаэлю оставалось только догадываться, потому что спрашивать у Всевышней об этом напрямую было страшно и неуместно (преимущественно против данной идеи был Азирафель).               Позднее обычные, но продолжительные разговоры переросли в прикосновения: в поддерживающие похлопывания по плечу, в легкое поглаживание пальцев на руке, в укрытие крылом, в конце концов! Политика Гавриила тогда стала жестче: Азирафель все чаще где-то пропадал, помогая высшим ангельским чинам, но, когда возвращался, сразу шел к Рафаэлю с радостной улыбкой на лице, с которой его встречали в ответ. Потом оба (практически одновременно) заметили, что простых слов мало, что они не могут выразить всего того, чего хочется на самом деле, а поэтому действия стали смелее. Так, по крайней мере, Азирафель был способен показать все свое упоение и восхищение Рафаэлем, а второй, в свою очередь, имел возможность полностью выразить то, как ему важны созвездия, Вселенная и сам Азирафель, как ангел, как собеседник, как слушатель, как друг и как… Впрочем, таких слов, пожалуй, еще не придумали. Он точно не помнил, каким именно образом это произошло, но ранее никто еще его работой так сильно не интересовался. Михаил и Гавриил лишь изредка приходили, оценивали сделанное и, высказав парочку замечаний (похвалы от них ждать не стоило), уходили на неопределенный срок. Всевышняя вообще, пожалуй, не следила за ним: и без того у Нее слишком много дел. В общем, Рафаэль, будучи бесконечно благодарным, был рад найти того, кто мог бы внимать его идеям и мыслям: оказывается, до встречи с Азирафелем их было так много!..              Держаться за руки им обоим нравилось. В этом прикосновении был свой шарм, дающий особенное тепло, которое шло от ладони и распространялось по всему телу. Конечно, в самой туманности не было ни жары, ни холода; более того, ангелы испытывать на себе какую-либо температуру не могли, но… Этот согревающий эффект был скорее духовным, чем физическим. Внутри, когда пальцы с осторожностью обвивали чужие, словно пробуя на вкус, все трепетало. Когда один водил по тыльной стороне ладони второго, вырисовывая какие-то узоры, они вдвоем жмурились, наслаждаясь моментом. В таких ситуациях им не было неловко, вовсе нет. Да и что это такое — смущение для ангела? Может, оно, конечно, и существовало в контексте замечаний и отчитываний перед небесной канцелярией за что бы то ни было, но не в знакомом нам виде. Как можно стыдиться того, с кем тебе нравится проводить время? С кем тебе хорошо? Разумеется, ангелам друг с другом «плохо» быть не могло, однако же с Азирафелем… С Азирафелем Рафаэль мог выйти за рамки «официального» общения. И они этого оба желали.              Ангелы — чистые, светлые, наполненные любовью творения Всевышней. Подобное прекрасно доказывал Азирафель, чьи губы, сложенные в счастливой улыбке, аккуратно касались щеки Рафаэля, ненадолго задерживаясь. То же самое было с виском, лбом и носом. Руки нежно, с долью неопытности, скреплялись в фактически замок, пока чья-то голова лежала на плече другого. Касаться друг друга было приятно. Особенно если это не длилось несколько секунд. Чем дольше, тем лучше. Так Вселенная становилась еще прекраснее: когда твои пальцы покоятся в ладони второго ангела, оглядывать звезды, радужные вспышки и планеты хотелось куда сильнее. Словно эта безмолвная поддержка помогала до конца понять весь сокрытый смысл туманности; приблизиться к ее разгадке. Те мгновения хоть и были безмолвными, зато казались практически волшебными без какой-либо магии. Ну не чудеса ли? И с каждым новым следом, который Азирафель оставлял на его щеке, Рафаэль осознавал, как же велико его желание побыть здесь еще, как минимум, одну минутку… Созвездия могли подождать: от этого Вселенная явно уродливее не станет, а вот Азирафель… Вот он уйти мог.              Архангелы, не входящие в положение, становились безжалостнее. Отказывать им было нельзя (что за этим следовало — неясно, но, очевидно, что мало хорошего), а поэтому Азирафель беспрекословно выполнял каждую их просьбу (скорее приказ) и приходил по первому же зову. Разлука между двумя ангелами увеличивалась и во времени, и в интервалах: отдыха меньше, работы — больше. Чем сильнее развивалась Вселенная, тем чаще Всевышней были необходимы дополнительные руки, чтобы продолжить творить задуманное. Рафаэль огорчался: он всегда здесь — управляет созвездиями и примиряет звезды, а у Азирафеля четкой задачи никогда не было: он выполнял то, что скажут и когда скажут. Приходилось расставаться и терпеть: обниматься, как в последний в раз; поглаживать костяшки пальцев, как в последний раз, и губами, что задерживались на подольше, оставлять отпечаток на щеке до следующей встречи. Выбора у них все равно не было. Непослушание в ангелах не запрограммировано (во всяком случае, в ту пору).              Тогда они начали прятаться. Преимущественно от строгого Гавриила. Этого им никто не запрещал, и они дурно не поступали: просто чуть-чуть тянули время. Тем более, если бы их кто-то застал за тем, что они делают, вряд ли этому «кто-то» такое бы понравилось. Пожалуй, в их связи не было ничего плохого и запретного, но она выходила за рамки обычного общения ангелов и, возможно, нарушала какие-то нормы поведения. Проще говоря, если бы их заметили, тогда бы точно сделали так, чтобы они больше не увиделись или, во всяком случае, чтобы виделись крайне редко. Именно поэтому они скрывались за огромными каменными планетами и целовались — трепетно, мягко, осторожно. Пока где-то взрывались звезды, чужие губы находили вторые, а возникающий смех или разгоряченный шепот заглушали звуки столкновения спутников и метеоритов. Все вокруг жило своей жизнью, и Азирафель с Рафаэлем пытались слиться с обстановкой хотя бы на несколько минут.              Они, прячась от Гавриила, подолгу могли сидеть на кольцах какой-либо планеты и сталкиваться губами. Да, неумело; да, без опыта, но им так это нравилось… Здесь даже таилась своя загадочность: пока рядом возникали и гасли яркие вспышки, пока блики света отражались на лице, они смотрели друг на друга. Да, Вселенная по-прежнему была прекрасна (и даже более чем!), но ангел напротив, в отличие от нее, не мог находиться тут всегда. Ангела напротив можно было коснуться, пощупать, почувствовать его полностью, а вот необъятную, огромную Вселенную — нет. Физические ощущения — это всегда интересно и увлекательно. Особенно если речь заходила об Азирафеле.              Скрываясь от метеоритного дождя, они заматывались в крылья и обнимались, держась за руки. Они часто смеялись от шуток над Гавриилом, которые сочинял Рафаэль (стоит отметить, что они были абсолютно безобидными), или просто от того, как было хорошо. Перед ними расстилалась целая Вселенная, что в будущем обязательно покажет себя во всей красе, и в голове вертелось лишь одно: «дальше все будет только замечательно». Мир только-только зарождался, потихоньку осознавая себя, и Азирафель с Рафаэлем верили в то, что у них все впереди; что потом они, все так же скрепляя руки друг друга в замок, будут наблюдать за развитием многочисленных галактик, систем, планет, созвездий и любить, любить, любить…