Капканы

И все что останется нам

Не доверять приметам

Мир один, но он пополам

И если ты в плен к врагам,

Я разорву по кускам

Врагов твоих планету

Готэм & Asper X — Приметы

      С каждым днем необходимость уехать из Васспарда нарастала, как покатившийся по склону горы снежный ком. За годы проведенного здесь детства это угрюмое место так и не стало для Валентина домом. Он вырос среди холодного камня и под шум воды за толстыми стенами, которые будто сжимались вокруг обитателей замка, норовя поймать в капкан. Зазеваешься — и ловушка тотчас захлопнется, ломая кости. О тебе даже не вспомнят. Он никогда не отличался привередливостью, не мечтал бросить все и сбежать из-под родительского надзора, куда глядят глаза, не находил в себе смелости спорить с отцом или сумасшедшей Габриэлой, как делал то Джастин. Валентин был покладист, вежлив, сдержан, как полагалось младшему в семье, его не тянула ни дорога приключений, ни окрыленность прочитанными романами о рыцарстве. Он просто взрослел, когда возникла необходимость — оплакал смерть Джастина, а затем отправился в Лаик, чтобы спустя годы вернуться уже не оруженосцем, а полноправным наследником герцогского титула. Он никогда не пытался свернуть с пути. Бегство? Какая глупость. Будучи мальчишкой, Валентин ни разу об этом не задумывался. Так почему сейчас это желание зреет в нем день ото дня, крепнет, без всякого объяснения? Он взрослый. Полковник, герцог, полноправный хозяин этой земли. Почему же Васспард начал давить сильнее, словно пытаясь его изжить?       Особенно вечером. К вечеру ему становилось совсем тяжко дышать, приходилось ослаблять шейный платок, умываться дважды и трижды, садиться за какие-то второстепенные документы, лишь бы отвлечься. Лишь бы не задохнуться совсем. Утром… После пробуждения было легче, хотя бы из-за виконта Сэ. От вида копны светлых волос на соседней подушке в груди теплело. Прячась от первых солнечных лучей Савиньяк всегда натягивал одеяло до самого лба.       Удивительно, что Арно тут нравилось. После окончания войны — одной, другой и последующей, — им двоим дали увольнительные для разрешения внутрисемейных дел. У младшего-младшего Савиньяка их оказалось не так много, значительно меньше в сравнении с новоявленным герцогом Приддом, который толком не успел освоиться на месте погибшего отца. Эмиль женился на покорившей его сердце вдове, Лионель никуда не делся от своей армии, Арлетта наворковалась над остававшимся какое-то время под ее крышей малышом и в скором времени согласилась с его отъездом к другу. «Ты без меня здесь совсем зачахнешь! Поди, не выходишь из своего кабинета, обложившись бумагами!» — Валентин, перечитывая тогда письмо от Арно раз за разом, не мог отказать себе в улыбке.       И правда. Он бы зачах. Не верилось, что появление одного человека способно перекрасить мир, добавить ему сотню другую новых ярких цветов и оттенков. Но было именно так. Арно хватал его под руку, тащил прочь из самого замка, заставляя до вечера слоняться по ближайшим окрестностям. За ужином Арно рассказывал своим громким и звонким голосом смешные истории из своего бесконечного запаса, возможно, выдумывая некоторые из них находу. Валентин отзывался сдержанным смехом, отпивая из бокала вино, иногда на совсем нелепицах закатывая глаза.       — Слушай, а ведь я все хотел спросить. Ты тогда надул Ракана-Таракана историей с Сузой-Музой…       — Я лишь поддержал то, что начал Удо Борн, так что не причисляй мне всех заслуг, — Валентин удержался от того, чтобы не нахмуриться. Он любил вспоминать прошлое, само собой, пережито было многое. Есть, о чем поразмыслить и спустя несколько лет. Но вместе с памятью всегда приходила невнятная горечь, осевшая в груди вместе с так называемым опытом. Память — это всегда рана, даже если ее края зарубцевались.       — И все равно вышло у тебя замечательно, — Арно ребячески прищурился, стул под ним скрипнул, когда виконт придвинулся ближе. — А тогда, когда мы еще были однокорытниками в Лаике, ты ведь не оказался вместе со всеми нами в заброшенной галерее. Нам потом кто-то спустил туда вино, еду, вообще организовал целый пир, представившись Сузой-Музой. Я все прикидывал, мог ли этот таинственный благодетель…       — Оказаться мной? Тогда встает вопрос, где я нашел столько припасов под надзором Арамоны и столько смелости, чтобы направить найденное к вам. Да и зачем мне было издеваться над Свином, мстить за его придирки к Окделлу?       — Не знаю. Может, тебе на самом деле нравился Ричард, как и всем нам. Он не был плохим, ну, — Арно стушевался, передернул плечами, и его голос прозвучал уже не так жизнерадостно, как мгновение назад. Стоило поднять в разговоре историю того, что с Диконом по итогу сталось, он всегда грустнел. Валентину тоже делалось не по себе, — тогда не был. Конечно. Может, тебе нравился не Дикон, и ты не хотел бы, чтобы я умер голодной смертью от простуды в этой темнице.       — О. Так ты нравился мне еще в Лаике? И рисковал я исключительно, чтобы сыскать расположения виконта Сэ? — это предположение приподняло упавшее было настроение, затмив собой воспоминания об очередном предателе из рода Окделлов. — Учитывая наши последующие дуэли, не кажется ли тебе, что я выбрал слишком сложный для этого путь?       — Валентин, ты всегда плохо изъяснялся с чувствами, что поделать! Ну, а если не искренняя симпатия ко мне, вдруг тебе просто надоел образ праведного и правильного наследника, захотелось набедокурить? В тихом омуте всегда водятся самые ошалевшие кошки, так говорила маменька.       — Кошки не любят воду в целом, — Валентин потянулся к вину, чтобы наполнить их опустевшие бокалы. Ужинали они всегда исключительно вдвоем, отпуская слуг отдыхать. Было все еще что-то неприятное в том, что Валентину прислуживали те же самые люди, что служили Вальтеру Придду, и тем же образом. — Доедай жаркое, пожалуйста. А еще говоришь, что это я отощал, сам почти ни к чему не притронулся.       — Я не успел растрясти обед! Ты слишком рано решил, что нам пора домой, Валентин, что я могу поделать?       Валентин, Валентин, Валентин. Ему нравилось, как звучит собственное имя, произносимое Арно, особенно когда тот был таким, самую малость хмельным и растягивал гласные, чуть-чуть, и сорвался бы на распев. Савиньяк не звал его слишком нежно, как обычно стараются приласкать приглянувшуюся барышню, но было что-то влюбленное и теплое в этом произношении, заставлявшее сердце оттаивать. Как давно поселилось в нем это чувство? Сказать наверняка не получалось, все произошло настолько само собой, что нельзя отследить какой-то определенной отправной точки их отношений. Вот Савиньяк грозится на спор съесть собственную шляпу, а вот поступает под командование Придда, и тот вдруг с удивлением понимает — он не может отказаться от их бесконечных споров, от озорного блеска карих глаз, которыми сверкает насупившийся Арно, доказывавший в очередной раз свою правоту. И все случается наоборот, сначала идет смелое приглашение съехаться под одной крышей, в одних апартаментах, а спустя недели его нагоняет признание… В чем-то, даже пока еще не в любви, и неловкий первый поцелуй. Первого прикосновение ладони Арно к его затылку достаточно, чтобы понимать правильность случившегося. Эти запутавшиеся в каштановых прядях пальцы принесли с собой незнакомое ощущение дома. Впервые.       С Арно хорошо, по-простому, по-человечески. И если они могут быть вдвоем здесь, в Васспарде, не боясь лишних пересудов и домыслов, то так тому и быть. Валентин согласен потерпеть добровольное заточение еще немного, игнорируя возвращающееся каждый вечер желание бегства. Вероятно, оно и приходило к нему только потому, что он оставался в одиночестве, солнечный Арно переставал отвлекать его от всяческих тревог и домыслов, и Приддовская порода брала свое. За каждый счастливо проведенный день приходилось расплачиваться полуночной паникой и страхами.       После ужина почти всегда Савиньяк провожал его в спальню, ставшую для них общей, цеплялся за пуговицы камзола, притягивая вплотную к себе. Валентин накрывал его приоткрытый рот поцелуем, жадным, ему никогда не было достаточно прикосновений. Слишком долго он голодал по близости, лишая себя призрачной возможности ее заполучить от кого-то другого. Валентину требовались бесчисленные касания, чтобы руки сталкивались между собой, пока стаскивали тесную одежду, чтобы короткие ногти безболезненно впивались в его плечо, пока другая рука играючи ласкала низ живота. Не имело значения, как все происходило дальше, они почти никогда не договаривались об этом… Иногда Арно, отбрасывая со лба не стянутые лентой волосы, изящно седлал его бедра. Нельзя было не любоваться тем, как тот прикрывает глаза, приподнимаясь и опускаясь вновь, моргать в эти мгновения казалось преступным. Иногда сам Валентин оказался вжат в подушку лицом, отданный во власть ловких рук, изучавших все его тело, каждую нежную чувствительную точку, будто бы надеясь найти что-то неисследованное. Разгадать загадку Придда по-новому. Он мог только кусать углы ставшей влажной наволочки, подаваясь назад, в горячие объятия, навстречу чужому сбивчивому дыханию.       За минуты, а порой часы, отчаянной борьбы со своей сдержанностью и бушующем в них обоих желанием Валентин расплачивался приятной негой, окутывавшей его с головы до ног. Не хотелось двигаться, думать, осмыслять. Хотелось жить.       Спустя полчаса, уходивших на короткие поцелуи и поглаживание утомленных тел, Савиньяк неизменно поднимался с кровати, оставляя Валентина в ворохе простыней и смятении.       — Нужно написать пару писем, совсем забыл об этом. С тобой день пролетает слишком быстро…       — Ты писал их вчера, — сегодня Валентину сделалось особенно тревожно. Наслаждение прошло быстрее обычного, потянувшись затекшими руками, он потянулся за Арно, садясь. — Ответы не успели бы прийти так быстро, не думаю, что стоит беспокоиться.       — Я не писал Милю. И еще нужно отправить в столицу… Ты засыпай, я быстро закончу, и вернусь к тебе. Не успеешь и глазом моргнуть, как я окажусь рядом.       — Пока что ты ни разу этого обещания не сдержал, — единственное слово, нарушенное Арно, если герцогу не изменяла память. Валентин потер потяжелевшие веки, отгоняя навалившуюся невесть откуда взятую усталость. — Я каждый раз успевал уснуть до твоего возвращения.       — Вот видишь, тем более, раз так требуется, ложись поскорее, я буду совсем рядом, в соседнем кабинете. Пора спать, Валентин. Скоро полночь, — взгляд Савиньяка стрельнул в сторону приоткрытого окна. В комнату врывался свежий ночной ветер, шумели кроны деревьев в дали, журчали какие-то ночные насекомые. «Скоро полночь». Слова были сказаны и камнями упали в груди Валентина.       — Арно, я забыл сказать слугам, чтобы они принесли новых свечей. Ты сам жаловался вчера, что остались одни огарки, и как ты, прости меня за настойчивость, собираешься писать впотьмах? Лучше утром, я разбужу тебя пораньше, и ты сможешь закончить свои дела, пока готовится завтрак.       — Нет. Мне нужно сейчас, — Арно прозвучал строже, и Валентин почти растерялся от такой внезапной настойчивости. Хорошо знакомые пухлые губы поджались в одну ровную линию, а меж бровей залегла складка, подчеркнутая тенью полумрака. Таким серьезным он не видел возлюбленного давно. — Я озаботился свечами. Не переживай, мой… Мой драгоценный. Я вернусь, из твоего Васспарда я не собираюсь никуда испаряться.       — Раз ты сам заговорил об этом. Я предпочел бы все же развеяться на будущей неделе, может, навестим твою матушку? Я сам как-то давно ничего не писал ей, подумать стыдно. Или справимся в столицу, замок мне успел приесться, я удивлен, что ты согласен терпеть его дольше меня…       Валентин сидел на смятой кровати, подтянув колени к груди. Он смотрел на силуэт подтянутого худощавого Арно, на спутавшиеся в мягкие колтуны волосы, на блестящий отсветами перстень, который тот сегодня не успел стянуть с руки. Смотрел, стараясь успокоить бесновавшуюся тревогу, но не находил требовавшейся точки опоры. Почему так страшно его отпускать хотя бы на шаг? Придд никогда не был столь зависимым от людей, его душевное благополучие не зависело от всяческих нелепых мелочей. А тут почти закатил скандал, как брошенная кавалером девица, впервые отдавшая честь. А кавалер, между тем, даже не намеревается покидать пределы дома. Что с ним такое творилось?       — Завтра вернемся к этому разговору. Если утром тебе по-прежнему будет хотеться, соберемся, предупредим слуг и уедем, куда потребуется, — Арно, успевший накинуть на себя рубашку, наклонился, поцеловал в макушку, затем уткнулся в нее кончиком носа и сгреб в объятия. — Все так, как ты скажешь, Валентин, ты ведь прекрасно это знаешь, да? Умница. Ты всегда умница, несмотря на то что иногда сущая зараза. Засыпай. Я скоро вернусь в ваше распоряжение, полковник.       Валентин с нарастающим беспокойством проследил за скрывшейся за дверью тенью, вздохнул, падая на спину. Идти за Арно и ждать, пока тот закончит свои дурацкие письма, почему-то не было и мысли. Тот дал понять, что ему требовалось уединение, и навязывать сверх меры собственную компанию… Почему же навязывать? Откуда это язвительное словечко? Весь день они буквально не отлипали друг от друга, с чего бы Валентину убиваться чувством ненужности? Ерунда. Арно был прав, попрекая его тем, что он много думает и ни к чему не приходит, только терзается и все. Однозначно влияние родового поместья, в каждом Придде от рождения есть болезненный надлом, легкая крупица сумасшествия, готовая прорости в благодатной почве. Нельзя удобрять эти зерна, пока они лишь в зачатках. Завтра они договорятся о совместной поездке, в восстановленной после Ракановских злодеяний столице сейчас иной воздух и иные люди. Запросто получится отвлечься. И все эти проведенные в тревогах ночи покажутся нелепым сном. Как кошмар, приснившийся в далеком детстве.       Все будет иначе. Обязательно, все изменяется в последнее время только в лучшую сторону.       Но утром он привычно разбудил сопящего рядом Арно. Тот воспротивился раннему подъему, забавно бранясь и пряча ладонью отпечатавшийся на щеке след от подушки. Сонный взгляд умолял о хотя бы часе сна, упавшие на шею влажные губы были еще одним убедительным аргументом. Разморенный ласками Валентин сдался, позволив им двоим задержаться в спальне. Но совсем на чуть-чуть, правда.       Вопрос о поездке весел в воздухе за завтраком и как-то забылся уже к обеду, когда они чинно прогуливались по саду. Валентин смотрел на посаженные матерью и сестрами цветы, бесконечные сорта растений, которым подходила влажная неустойчивая почва здешних мест. Удивительно, что после смерти Ангелики Придд все не зачахло, оставалось прежним. Видимо, служанки с трепетом отнеслись к наследию, оставленному предыдущей хозяйкой. Хотя с гибели родителей прошло не так много времени, почему кажется, что все обязательно должно было увядать?       Все обязательно увядает. Валентин знал об этом всегда, наверное, еще до своего рождения. Это знание впитывалось в него, вместе с наследственностью, с кровью Повелителей Воды, со значением родовых цветов.       На одном из кустов темных хризантем Валентин приметил алую ленту. Точь-в-точь такую же, какими обычно подвязывал волосы Арно. Сами цветы были не то бордовыми, не то отливали фиолетовым. Наклонившись, он подцепил распустившиеся края ленточки пальцами, погладив появившуюся неровную бахрому.       — О, не помнишь? — Арно присел рядом, улыбаясь. Они оборвали предыдущий разговор на полуслове, но он будто бы совсем не расстроился. — Ты повязал ее в первый день, как я к тебе сюда вернулся. На память, мол. Не думал, что ты решишь вспомнить о моем приезде так скоро, чтобы вернуться сюда…       — Странно, что ты не отговорил меня от выбора цветов, — уголки губ Валентина чуть дрогнули. Не ответная улыбка, скорее что-то нервное, напряженное. Пальцы тоже как-то предательски дрожали, будто бы он в миг замерз.       — А разве в хризантемах есть что-то жуткое?       — Ты ведь знаешь. Ими часто встречают траур и утраты. Темные хризантемы — цветы скорбящих.       — Вот как. А мне показалось весьма романтичным, что ты решил украсить моей лентой фиолетовый куст. Такое переплетение наших родовых цветов, да и весьма красивое сочетание.       — Ты правда так думаешь? — эта лента, все в конечном итоге свелось к ней. Почему-то на ней осталось какое-то странное пятнышко грязи, темно-багряный развод на красном атласе, въевшийся намертво. Валентин поскреб его ногтем, но тот никуда не делся.       — Разумеется! Я знаю, ты плох в романтичном, но этот жест я расценил очаровательным.       — Нет. Я спрашивал про другое, ты ведь уже знаешь. Ты правда думаешь, что он бы сказал именно это? — Валентин никогда не плакал прежде. Он помнит застывший в горле ком и нечто, напоминавшее вой, точно не человеческий плач. Не успел. Полковник Валентин Придд не успел поспособствовать тому, чтобы попавший в плен теньент Арно Савиньяк благополучно вернулся в расположение талигской армии. И Лионель не успел точно также. Никто. Плакала совершенно точно Арлетта и, быть может, Эмиль.       Совсем не плакал лишенный сердца Лионель, так и оставшийся в далеком детстве у гроба отца, превративший всю свою жизнь в бесконечные похороны. Валентин… не помнил. Помнил только, что жглось содранное горло и болели разбитые обо что-то костяшки пальцев. Он упустил слишком многое. Невообразимо, насколько.       — Да, — шепнул кто-то голосом, до боли напоминавшем голос погибшего слишком юным Арно. Добродушный дурак, вытащивший из топи врага и вывалившийся перед силами противника на холм. Никто не признал в нем виконта Сэ, не стал разбираться в правильности чужеземного произношения и наводить справки. Достаточно было одного кителя… Для них было достаточно. Другие же посчитали, что Валентину будет достаточно одной ленты. — Я хорошо изучила его в мыслях моего Повелителя. Он сказал бы вам именно так, и редко слова этого юноши расходились с мыслями.       Найери шевельнулась, превратившись скорее в дымку, чем в плоть и кровь. Ей больше не требовалось удерживать облик, в который она была заточена чужим отчаянием. Ноги девицы растаяли, превратившись в чешуйчатый хвост.       — Я дала Дому Волн одно желание. Упавший с ваших ресниц жемчуг был слишком прекрасен, чтобы не расплатиться, Повелитель.       — Желание… Всего, чего я хотел, проснуться с ним хотя бы один раз. Проснуться не означало засыпать, так?       — Да, и утро вы встретили не одно. Но ночью я уходила не по своей прихоти, мне нужно было омовение в чистой воде хвоста, чтобы не утратить силу способностей. Вы отпускаете его, повелитель?       Валентин качнул головой. От одного плеча к другому. Нет. Нет, не отпускает, не может. Так всегда, когда дело касалось Арно, он не мог многого, и в этом фатальная ошибка, которую уже не исправить.       — Но я отпускаю тебя. Нужно навестить графиню Савиньяк, мне приходило письмо о том, что сожженный замок Сэ почти восстановили, быть может, моя помощь как-то пригодится.       — Так вы, — найери показалась удивленной. Водный дух ударила оземь кончиком хвоста, совсем рядом с ногой даже не дрогнувшего Валентина, — вы читали приходившие письма? Тогда как вы могли не знать, что он?..       — Читал поначалу. Бессмысленно объяснять. Спасибо за твою помощь, но теперь ты снова свободна. Мое желание ты исполнила.       Найери не пришлось уговаривать. Ветер и брызги скользнули Валентина по щеке на прощание, и спутница растворилась в воздухе, не оставив и тени на мягкой земле. На тропинке различимыми оставались следы одни приддовских сапог, тянувшиеся из самого замка и петлявшие по тропинкам сада. Сколько недель слонялся он тут в безмолвном одиночестве, бормоча разговоры с самим собой?       Нужно убираться из Васспарда. Он все же умудрился попасться в этот захлопнувшийся капкан, почти позволил выстудить себя изнутри этими ледяными стенами с шумящими в них водой. Этого бы Арно ему ни за что не простил бы… Траур, утрата и скорбь. Какая глупость для виконта Сэ, не так ли?       Валентин расстегнул манжет рубашки, закатав ту до локтя. Затем отвязал с куста ленту и обмотал в несколько обхватов вокруг своего запястья, после чего завязал на крепкий узел и спрятал под белоснежным льном. Подвязал бы ею волосы, но нельзя пугать Арлетту такими призраками недавнего прошлого, а он и впрямь намеревался поскорее ее навестить.       Но он не боялся. Валентин будет всегда просыпаться и засыпать с Арно, и это гораздо сильнее, чем волшба найери. Во сто крат сильнее.