Cleansing

Ничего не предвещало беды. Уже не раннее утро, поэтому гнетущие кошмары тут ни при чём. И сейчас не обед, поэтому неуклюжесть Ханны никак с этим не связана. Никакого неожиданного визита от графа Транси, ни молчаливая покорность тройняшек, ни забота Ханны или безразличие Клода. Не было ни воспоминаний об унижениях и боли или о Луке. Ни взгляда в зеркало. Не было никаких знаков. Возможно, само наличие этих факторов спровоцировало бурю. Возможно, он просто устал. Возможно, проблема в том, что именно ничего не произошло. Возможно, внутри что-то наконец надломилось. Ничего необычного. Даже если бы в поместье Транси служили обычные люди, они бы уже привыкли к таким эксцессам. А толпа демонов только этого и ожидала. Жаждала этого, провоцировала, незаметно, маленькими действиями подогревая его сломленный разум в бульоне отчаяния и приправляя его гнилую душу, которую они так хотели! — Демоны, вы все! Все вы просто чудовища, вы не-! Нелепые слова рекой изливались из его рта в тщетной попытке выплеснуть напряжение; ими можно было напиться до исступления. «И это оскорбление?» — они, наверное, думали. Демоны! — Аааааа! Ненавижу вас! Убирайтесь, пойдите прочь, оставьте меня в покое! Почему вы служите мне, мне, самому ничтожному человеку на свете? Всё ради того, чтоб залезть мне в голову, чтобы ваш ужин удался на славу, вы сраные монстры! Я просто хочу одиночества, я просто хочу умереть в одиночестве! Лицо Ханны сморщилось от боли. Клод оставался невозмутим. Скорее утомлён очередной истерикой, ещё одним детским спектаклем. Алоису так хотелось вырвать его глаза. Клода и свои собственные. Сделать хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы заполнить зияющую дыру в груди, заглушить боль в горле, очиститься от всего и уничтожить себя. Алоис закричал. Крик, всё громче и громче — пронзительный звук, переходящий то на визг, то на хрип, оставляющий звон в ушах, раскалывающий голову. Даже если бы горло закровоточило, он не остановился. Он бы с радостью захлебнулся собственной кровью и желчью, ведь ему больше не придётся видеть этих монстров, хоть людей, хоть демонов, и тем более себя. Бесполезная кучка мусора, которую Ханна бережно разложила на трюмо, была сметена и разлетелась по полу. Что-то с треском разбилось на кусочки, тяжёлая коробочка, которую он впервые видел, с грохотом упала рядом. Пудра, украшения — абсолютно бесполезный хлам, который должен превратить его в очаровательного аристократа? Его? — Вы в моей голове, вы, ёбаные, отвратительные демоны! Коробочка врезалась в зеркало, сильнее, опять, сильнее; его вопль смешался со скрежетом бьющегося стекла, снова и снова, переходящим в глухой стук, когда он начал ударять по деревянной спинке. Это всё продолжалось, пока в порыве ярости коробка не сменилась кулаками, — острый холод глубоко порезал руки и заставил его вздрогнуть. Боль успокоила его на секунду, как будто он этого и ждал. Но в итоге она породила новые крики, оскорбления, обвинения, в которые даже сам Алоис не верил. Но он продолжал их извергать, — возможно, так они станут реальнее, — лишь бы вызывать реакцию у Клода. — Почему вы все ещё здесь? Вы все хотите одного — чтобы я сдох! Я-, вы-, ты… — его обессиленный вой был почти нечеловеческим, но для этих созданий это не больше, чем потешный взрыв. Для Клода. — Я ненавижу вас! Я ненавижу тебя, Клод! Тебя больше всего, ты, почему ты не можешь просто убить меня, и мы покончим с этим?! — В нашем контракте нет таких условий, Ваше Высочество. — ЗАТКНИСЬ! Тяжело дышать. Вся желчь, весь яд в его теле — они заполнили его до краёв, они съедали его изнутри, и он не мог избавиться от них, не мог очиститься от этого. Крики не помогали, насилие не помогало. Кровь поможет. Руками, всё ещё пульсирующими от боли, Алоис оставил смазанную дорожку крови на лице и светлых прядях, пытаясь что-то нащупать. У Ханны была простая задача, но даже с ней она не справилась, — подстричь его волосы под образ чистой, красивой куколки, которую остальные или боялись или вожделели. Ножницы упали в угол, и Алоис наклонился, чтобы схватить их, воткнуть и, наконец, выпустить яд. Клод вмешался, конечно. Без промедления и особых усилий, так спокойно он вывернул запястье Алоиса до синяков и обхватил лицо рукой, швырнув его о стену. Удар оставил его без дыхания, и Алоис снова успокоился. Он мог поднять Алоиса в воздух за шею. Но он этого не сделал. Он просто держал его, и, хотя рука до боли сдавливала щёки, она казалась такой нежной. Он мог свернуть ему шею с едва уловимой лаской. Но он этого не сделал. — Ваше Высочество, — Боже, Дьявол, он ненавидел эти слова. Эти любимые слова теперь были как яд. Скука не могла скрыть презрение в словах Клода. Она только усилила их. — Вам лучше успокоиться. Вы можете смертельно пораниться. Алоису хотелось кричать, но, как всегда, он был опустошён. У яда и желчи осталось только одно русло, самое ненавистное и отвратительное, исток которого лежал под глазами; и теперь они пачкали безупречно чистые перчатки Клода. — Ты меня ненавидишь, правда, Клод? — Да, — ответил демон, не запнувшись ни на секунду. Сердце Алоиса ёкнуло. — Потому что это то, чего Вы сами желаете. Не любовь, Вы желаете ненависть. Вы хотите, чтобы люди ненавидели и уничтожили Вас, чтобы Вы могли сказать, что всё это время были правы. Лжец. Лжец. Он врёт. Он врёт. Клод не стал бы тратить время на ненависть к нему. Если бы он не возненавидел его, он бы никогда его не полюбил. Алоис не достоин ненависти. Он был просто… собой. Ханна молча стояла. В глазах читалась боль, проникшая за маску служанки и пронзившая всё демоническое нутро. Она и правда не могла возненавидеть Алоиса, и поэтому он её так ненавидел. Всё, что он хотел вычистить, она хотела исправить. Не нападать на него, чтобы причинить страдания. Она хотела обнять его и сказать, что всё будет хорошо, а не вредить ему ложью. Клод отпустил Алоиса, и он свалился на пол среди разбросанного хлама, как мусор, и разрыдался.