Неподдающийся

До конца рабочего дня была пара часов, но Слава на объект не вернулся. Слишком важную информацию он узнал, чтобы откладывать встречу с Мироном до воскресенья. Пусть оно послезавтра, но к тому времени сколько воды-то утечет! И если у Славы рабочий день еще был в самом разгаре, то библиотека закрывалась через полчаса. Можно было дождаться автобуса и три остановки проехать с ветерком, но когда он, автобус этот, приедет? И Слава почти побежал. Когда он, запыхавшись, поднялся на библиотечное крыльцо, до закрытия оставалось чуть больше десяти минут. Мирон находился где-то между стеллажами, и Слава услышал только предупреждение. – Через десять минут закрываемся, поспешите, пожалуйста! – Да я быстро, не переживай, – во весь голос успокоил его Слава. Мирон вышел из-за стеллажей и направился к нему. Его лицо ничего не выражало. – Слушай, а как у тебя с Верой? – в лоб спросил Слава. Мирон ойкнул от неожиданности и попятился, но врезался в картотеку. – В каком смысле? Ты вваливаешься в библиотеку под закрытие, чтобы узнать, что у нас с ней? Слава, ты болен? – Я ее видел сейчас, ну, не совсем сейчас, а днем, – начал объяснять Слава и шагнул к Мирону, – Пришел в снабжение, дверь открываю, а она там целуется с Хинтером. Это начальник её. Мирон нервно дернул плечами и покосился в сторону. – Она свободная девушка, может целоваться, с кем пожелает. – Вы же недавно под ручку гуляли? – опешил Слава. Мирон пожал плечами и вернулся за стойку. И очень вовремя: в библиотеку вошли двое парнишек. Слава посторонился, давая им дорогу. – Нам приключения и про индейцев, – в один голос заявили они. Пока Мирон искал подходящие книги, Слава обдумывал ситуацию. Оказывается, не только у него не сложилось с Сашей – и Мирон, судя по всему, больше с Верой не дружит. Ну, у него-то понятно, что, а почему Вера с Мироном разошлись? Об этом он и спросил Мирона в лоб, когда мальчишки ушли и Мирон закрыл двери на ключ изнутри. – Слава, ты все еще лезешь не в свое дело. И, по-моему, у тебя еще смена идет. Тебе не пора возвращаться на работу? – Сегодня уже могу не приходить, – упрямо заявил Слава, – Она слишком меркантильная, да? Я так и думал. Мирон устало вздохнул. – Разошлись и разошлись, Слав. Люди по разным причинам сходятся и расходятся. Мы слишком разные, у нас желания разные, стремления, – он помолчал и добавил, – Ну и меркантильная тоже, да. Она все спрашивала, когда я обратно в Ленинград. Почему-то решила, что я с семьей поругался и сюда в знак протеста уехал. – Так ты ведь поэтому и уехал, – насторожился Слава. Мирон отмахнулся. – Не важно – почему. Главное, что я возвращаться не хочу. Мне здесь хорошо, а ей, как оказалось, не очень. Мне не надо кафедр, должностей, званий, регалий, столиц. Мне и так хорошо. Вера думала, что это блажь, вот и стала со мной гулять. А когда поняла, что я здесь всерьез, ушла. Я думаю, она найдет свое счастье. – А у меня тоже теперь подруги нет, – поделился Слава, – мы после Нового года с Сашей гуляли, а теперь вот не гуляем. Но она все еще мой друг. Мирон улыбнулся. – Бывает. Ты еще встретишь свою любовь. До свиданья, что ли? – А к тебе теперь опять можно в гости приходить? – осторожно спросил Слава. – А то ты меня выгнал в прошлый раз. Мирон смутился. – Ты можешь приходить за книгами, тем более, что формуляр у тебя уже есть. – А помогать тебе? Ты же говорил, что работы много, не успеваешь, – Слава наделся, что его слова прозвучали не очень кисло. – Мне начальство говорит, что скоро библиотекарь выйдет на работу, а я смогу заниматься другой работой, так что будет проще. – Понятно, – уныло кивнул Слава, – Ну давай тогда книгу, что ли. Мирон на пару секунд растерялся, а потом хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! Только это не библиотечная, а моя. Стихи. Погоди! Он так быстро скрылся за стеллажами, что Слава сперва даже не понял, куда Мирон исчез, а вскоре появился с тонкой желтой книжкой в руках. – Вознесенский. Много шума наделал в столицах. Говорят, кого-то с работы из-за него сняли, а тираж хотели изъять и уничтожить. Ты, пожалуйста, не говори никому, что его читаешь и где взял. Сюда этот скандал вряд ли доходил, но рисковать не хочется, сам понимаешь. – Такие плохие стихи? – Да как раз нет! Стихи замечательные, Рифмы ассонансные! И такая свежесть, новизна! Ты почитай, Слав, тоже влюбишься, – у Мирона даже глаза загорелись. – А почему же тогда скандал? – Слава ничего не смыслил в рифмах и ассонансах, но ему так понравилось, что Мирон открылся, говорил с таким жаром, что он захотел и про стихи послушать. – Во-первых, – начал Мирон и осторожно оглянулся по сторонам, будто бы их могли подслушать, – он, вроде как, у Пастернака учился, а ты сам знаешь, что там с Пастернаком. Слава очень смутно знал, «что там с Пастернаком», но на всякий случай кивнул, лишь бы Мирон продолжал с ним говорить, не прогонял. – Ну и вот, он у него в гостях бывал, может быть, манеру перенял или настроение. А во-вторых, у него в стихах эротизм почти неприкрытый, – Мирон смутился и чуть покраснел. – Эро… Что? – а вот Слава покраснел целиком и полностью не только из-за слова как такового, но и из-за того, что произнес его Мирон, и за какую-то секунду в Славином неискушенном мозгу как-то связались образ Мирона, это слово, Славины запутанные чувства и предстали в таком невообразимо стыдном и прекрасном виде, что захотелось сквозь землю провалиться. – Эротизма, – уже спокойнее повторил Мирон. – Похабщины, что ль? – Славе, чтобы взять себя в руки, пришлось прибегнуть к более грубому словцу. – Да нет, – махнул рукой Мирон, – Вот послушай, – он пролистал книжку и открыл ее в середине. Слушай, как он пишет: «Сидишь беременная, бледная. Как ты переменилась, бедная. Сидишь, одергиваешь платьице, И плачется тебе, и плачется… За что нас только бабы балуют и губы, падая, дают…» Понимаешь? Слава не понял ни черта, кроме двух слов: «губы» и «дают», и эти слова отлично вписались в тот клубок, который уже был в его голове и заставлял краснеть. Он почувствовал, что не только румянцем отзывается на слова Мирона, на эти непонятные стихи. В паху потяжелело, как будто вся кровь от щек устремилась туда. Опять подумалось, что если бы Мирон был девушкой, то все было бы совсем иначе. Но теперь Слава думал не о поцелуе. Теперь ему захотелось опрокинуть Мирона на диван в его квартирке. Да что до квартирки ждать! В библиотеке тоже был небольшой диванчик возле стеллажей. Они бы там вдвоем отлично уместились. И уж поцелуями Слава бы не ограничился. А чем тогда? Мышцы схватило спазмом, а в паху стало даже больно. Слава стиснул зубы, впился ногтями в ладони, лишь бы унять жар и успокоиться. – Скучные стихи, да? – огорчился Мирон и захлопнул книгу. Похотливое наваждение как рукой сняло. Слава встряхнул головой. – Нет, совсем не скучные! Давай, – он почти выхватил книгу у Мирона из рук, – Я стихи уважаю. Он пролистал и открыл страницу наугад. – Хм… Вот про Ленина, а это про Индию. Дружественная республика все-таки. По-моему, хорошие стихи, – пожал плечами Слава и сунул книгу в карман телогрейки. – Хорошо, – робко улыбнулся Мирон, – Если захочешь их обсудить, буду рад. Слава вскинул на него хитрый взгляд. – То есть все-таки можно приходить в гости? – Приходи, – с улыбкой вздохнул Мирон и пошел открывать ему дверь. – Послезавтра можно? Мирон только молча кивнул. Улыбка так и не ушла с его губ.

***

Тонкую книжку из семидесяти страниц Слава читал всю ночь. Читал, как когда-то в детстве – с фонариком под одеялом. Только теперь фонарик нужен был, чтоб не мешать соседям, а не чтоб мать не наругала. Он читал и не мог понять добрую половину стихов. Вернее, слова-то все были русскими и вроде как понятными, но поэт так их складывал в строчки, что половина смысла от Славы ускользала, как он ни старался ее поймать. Да еще и рифма кое-где была странной. Поэт почему-то рифмовал слова «лыжню» и «линзу», хотя они совершенно точно не рифмовались. Может, у поэта просто слов не нашлось – гадал Слава и одергивал себя: не дурак же он, наверняка словарь под рукой имеется. Да и книжки всяким дуракам печатать не дадут. Значит, что-то тут кроется посерьезнее. Он сделал мысленную заметку спросить у Мирона, что это за странные рифмы такие. А еще было много незнакомых слов. В одном стихотворении Славе попались кариатиды, и он долго ломал голову, кто это такие. Выходило, будто бы каракатицы. Но в стихотворении речь шла о новогодней елке, а эти кариатиды были на заснеженной улице. Ни по одной географии мира каракатиц на зимних улицах не должно было быть, и с этим Слава тоже решил разобраться в воскресенье у Мирона. В общем, стихи, видимо, были хорошими, раз они нравились Мирону, но совсем не понятными. Славе даже стало немного обидно, что он такой темный и не понимает простых стихов. Как бы Мирон не засмеял его в воскресенье. Он вылез из-под одеяла и достал карандаш. Сел за стол и теперь за столом, подсвечивая фонариком, стал отмечать в стихах непонятные места. А потом подумал немного и возле особенно понравившихся строчек стал ставить по три восклицательных знака. Пусть Мирон видит, что и простые работяги тоже кое-что понимают в поэзии! А в воскресенье вдруг Мирон его удивил. Он встретил славу не в библиотеке, а сам пошел ему навстречу. На удивленный Славин взгляд пояснил: – Помнишь, ты про бабушку говорил, которая носки и варежки вяжет? Сейчас как раз подморозило, носков мне не хватает. Может, прогуляемся до деревни? Слава бы до самого Хабаровска с Мироном прогулялся или в другую сторону – до Ленинграда! И хотя ему хотелось обсудить стихи в тишине Мироновой квартиры, он рассудил, что квартира никуда не денется, а на свежем воздухе гулять полезно, тем более с Мироном. Так и мысли всякие похабные в голову лезть не будут. Слава протянул ему книгу и на вопросительный взгляд ответил: – Сильно! Он будто бы горит, этот поэт. Но знаешь, многое непонятно, если честно. Вроде и по-русски, а начнешь думать – голову сломаешь. Я даже выписал кое-что, чтобы ты мне объяснил. Мирон просиял. – С удовольствием! Мне и самому не с кем их обсудить, а у тебя взгляд свежий, искренний. С тобой очень хочу. Зря он это сказал. Слава моментом себе нафантазировал всякого и поблагодарил судьбу, что они сейчас на улице. А значит, можно отвлечься от неприличного. И он начал засыпать Мирона вопросами. К тому моменту, когда они дошли до деревни, Слава знал уже не только, кто такие кариатиды, но и много о Гойе, Гогене, Монмартре. Мирон рассказывал так увлекательно, будто бы сам был знаком с этими людьми и лично бывал в тех местах, о которых говорил. – Вот ее дом, – Слава открыл калитку и вошел в ограду, постучал в окошко, – Баб Маруся, вы дома? Никто не ответил, тогда Слава постучал сильнее и позвал громче. На стук из дома вышла какая-то женщина. – Вам чего, ребята? – Я – Слава, жил у Баб Маруси летом, а это – мой друг. Проведать пришли. Женщина кивнула. – Да спину у нее схватило. Лежит она. Я уж ей говорила, не трогай ты сундук этот. Нет, она же вредная. Втемяшилось ей перестановку делать. Это зимой-то! Ну дождалась бы, зять приедет на праздники да передвинет нет. Настырная же! – Так мы передвинем, – кивнул Слава, – Вдвоем – плевое дело. Дров натаскаем, да, Мирон? Он повернулся и вопросительно поднял брови. Мирон с готовностью кивнул. – Ну, молодцы! – женщина кивнула, – А я же тебя вспомнила! Слава, да? Ну, идите, Алексевна там в горнице лежит, все по сундуку этому причитает, будь он не ладен. Чтобы войти в дом, пришлось немного пригнуться даже Мирону, а Славе и вообще скрючиться. Дверь из сеней в дом была открыта. В комнате на высокой железной кровати лежала Баб Маруся. На звук шагов на повернулась, лицо ее расплылось в улыбке. – Ох, здравствуй, Славик! Навестить пришел старую? – она попыталась сесть, но охнула от боли и осталась лежать, – А я, видишь, развалина, даже повернуться толком не могу. Мне вон Галина приходит спину мазать. А это кто с тобой? Слава замялся. Выходило неловко. Они пришли к Баб Марусе не просто в гости, а с просьбой, а она подумала совсем иначе, и сказать сейчас о варежках и носках было бы не очень красиво. Как-то слишком уж корыстно, решил Слава. – Меня Мирон зовут, я завбиблиотекой в поселке, – нашелся первым Мирон, чем очень Славе помог. – Мне Слава много о вас рассказывал, какая вы мастерица. Это было почти враньем – не рассказывал ему Слава много, так, упомянул только. Но сейчас это вранье вроде как выручало их. Баб Маруся засмеялась. – Какая уж мастерица, скажешь, Славик, тоже. Носки вяжу да варежки, вот и вся мастерица. Если б я салфетки вышивала или кружево пела, тогда да, а это, – она махнула рукой и улеглась удобнее. – Мне даже чаем вас не напоить, а все из-за него, ирода. Баб Маруся кивнула на сундук в углу комнаты. – Втемяшилось мне его перетащить, уже неделю под ним будто мышь скребет. Я думаю, дай подвину, мышеловку поставлю. Раньше-то я его одним махом туда-сюда таскала. А тут чуть двинула, и все. В спине хрумкнуло что-то, вот и лежу уже который день. – А что там? – удивился Слава. Ему было странно двигать сундук и ничего оттуда сперва не достать, но если Баб Маруся не достала, так, может, и нечего было? Может, сундук сам по себе такой тяжеленный? – Книжки там. Старье одно, почти все дореволюционные, – она вдруг оживилась и посмотрела на Мирона, – А, может, вы их в библиотеку себе заберете? Редкость, поди? – Дореволюционные? – в тон ей откликнулся Мирон, и Слава понял, что тот заинтересовался не на шутку. – Много их. Я же их по всем ссылкам, по всем северам за собой таскаю. Половина моих, а половина мужа покойного. Мы с ним на поселении познакомились, своих-то я схоронила всех тогда, и у него никого не осталось. А он до ссылки ученым был в Москве где-то. – Можно? – нерешительно спросил Мирон, – На книги можно взглянуть? Я дореволюционные очень люблю. – Вы бы забрали их, ребята, – попросила Баб Маруся. – Я раньше-то все думала – пионеры зайдут. Я им на макулатуру сдам, а они все не идут да не идут. Ну и бог с ними. В библиотеку лучше. Мирон кивнул и подошел к сундуку. Открыл его осторожно, будто там лежали горы золота, а не потрепанные книжки. Слава тоже заглянул ему через плечо. Сундук был заполнен книгами почти до половины. Мирон начал вытаскивать их и рассматривать каждую, словно драгоценность. В основном все это была научная литература, а не романы или стихи, и Славе даже немного стало скучно. И на что они в библиотеке? Может, зайти в школу да сдать их туда? – Ого! – вдруг удивленно прошептал Мирон. – Не думал даже, что опять ее увижу. Слава посмотрел на обложку. Мягкая, будто журнальная. М.Кузьмин. Крылья. Скорпион. Голая женщина с крыльями. Про ангелов, что ли? Или про статуи греческие? Так те, вроде, без крыльев. – Это про что? – спросил он. Мирон вздрогнул и испуганно посмотрел на него. – Это? Это так, просто книжка. Тебе не интересно будет, – торопливо ответил он. – Чего это? – обиделся Слава. Может, голые женщины ему и не интересны, но книжка старая, явно представляет для Мирона ценность, а значит, и ему, Славе, полезно будет ее прочесть. Он вот про Гойю ничего не знал, а теперь знает. И про Кузьмина этого с его крыльями спросит у Мирона. Или Мирон после их сегодняшнего разговора считает Славу глупым? Значит, сам он глупый. Не все с рождения про кариатид знают. – Ты не поймешь, там, – Мирон замялся, – глупости там, в общем. Слава фыркнул и пошел искать бечевку, чтобы перевязать книжки. Потом они упаковали их в несколько вязанок, передвинули сундук и поставили мышеловку. Несколько раз отказались от чая и пообещали прийти еще, чтобы убрать снег от дома, отдолбить лед во дворе и вообще помочь Баб Марусе приготовить дом к весеннему половодью. Уже на улице Слава сказал: – А ты эту книжку-то. про крылья, не в общую связку положил, а в карман сунул. А говоришь, глупости. Дай почитать? На два дня, она тонкая, я верну быстро. И ничего в ней писать не буду, даже карандашом, честно! Мирон резко остановился и посмотрел на него строго. – Тебе она не понравится, – сказал, как отрезал. И они молча пошли обратно в поселок.