Фокус на монстре

      Мэдисон Элис Крос любит всё красивое — и это одна из аксиом, на которых держится мир.             Любит, когда свет заката касается макушек деревьев, подобно ласковому прощальному поцелую. Наполненному огненной скорбью, да желанием остаться подольше. И сладким плодам любви, чем-то напоминающим по вкусу спелое яблоко.             Обожает, как камера ложится в руку: гладкая железная поверхность тут же теплится под натиском огрубевших подушечек кожи. Указательный палец — наготове. Чтобы поймать везенье, секунду мимолётной красоты. Вспышка. Память. Всё правильно. Этот пункт — особенно привычен и стабилен.             Восхищается каждой удачной фотографией, сделанной ею во время жарких матчей по экси на территории Пальметто. Она болеет за родную команду «Лисов». Всей душой, как будто так и должно быть.             Вот Элисон — гордо расправив, на первый взгляд, хрупкие плечи, — растягивает накрашенные уста в победной, блестящей улыбке.             Вот Сет — делает замах клюшкой, со всей злостью, что только возможно. Если приглядеться, под формой — натянутые мышцы, и рук, и ног. Наверняка красиво. Рельефно.             На следующем снимке — Ники. В левой руке — шлем, на лице — белоснежная улыбка. Он точно заметил объектив, специально показывает V — Victory. Глупо и мило одновременно. По Хэмиковски.             Мэдисон боготворила этих ребят в своей голове и ни разу не пожалела, когда вступила в студенческую медиа-группу Пальметто.             Потому что, ну правда — чего стоила одна только команда по экси?             Люди в ней — со своим прошлым за спиной. Тем самым, что шевелится в тенях и рвёт изнутри глумливо цитируя слова: «– Ты никогда не сбежишь». Со своими когтями и клыками. Все как один: вредные, упрямые, обозлённые, разочаровывающие.             Слишком яркие. Слишком непонятные. Слишком отбросы, если уж резать по живому.             «Лисы» — это дети, которых не принял мир. У которых забрали шанс. И, как бы Ваймак ни пытался казаться последним циничным мудаком на земле — именно он давал им второй шанс, третий, да мать его четвёртый шанс, если того требует ситуация. То, чего суровая реальность не позволяла. Роскошь для никому не сдавшихся детишек.             Крос? Её не волновали чужие демоны. Особенно демоны таких. Её интересовало другое. Их внешность.             И спрашивается — чтобы играть в экси, обязательно быть такими? С лицом, телом, всей этой... привлекательной запоминающейся внешностью?             Сразу видно: будущие спорт-звёзды для обложек глянца. Хоть и сидят на дне рейтингов, чудом не вылетев ещё в прошлом году.             И тогда спрашивается: какого, блять, чёрта сейчас, нагло засунув руки под её свитер дурацко-забавный, улёгся на грудь Миньярд? Подобно коту с которым даже нельзя перевернуться на бок и лишний раз дышать, иначе спугнешь.             Он опасен. Неконтролируемый. Один в один — фрик, которому лучше не смотреть в глаза. Не провоцировать. Обходить бочком ради собственного благополучия.             Каштановолосую пленил Эндрю. Бессмысленно отрицать — Мэдисон слишком легко принимала всё. Но ей нравилась его внешность, ни больше, ни меньше. По крайней мере, она в этом себя убеждала.             Эндрю был невысоким — не то чтобы совсем мелким, но рядом с остальными игроками казался почти подростком, случайно забредшим на поле. Худощавый, жилистый, будто собранный из сухих мышц и злой воли. Он двигался с ленивой уверенностью, как человек, которому всё безразлично, кроме того, что он уже решил сделать.             Светлые волосы — между русыми и пшеничными — были коротко подстрижены и всегда чуть растрёпаны, будто он только что снял капюшон или вообще не знает такого предмета под названием расчёска.             Холодные, выцветшие глаза — то ли карие, толи янтарные цвета коньяка при свете солнца — смотрели прямо и насквозь, не выражая ни страха, ни любопытства. В них было что-то неуловимо отстранённое, как у человека, стоящего за стеклом и наблюдающего за миром, в котором он больше не участвует.             Его лицо было резким — чёткие скулы, прямой нос, тонкие губы, чаще всего сжатые в нейтральную или насмешливую линию. Иногда в этой маске проскальзывало что-то жёсткое, почти жестокое — намёк на гнев или усталость, с которыми он давно научился справляться молча. На кистях рук верный атрибут – черные повязки, что при возможности могли достигнуть локтей. Как щит. Как предупреждение.             Он не старался быть незаметным — просто не интересовался тем, как выглядит. И всё же взгляд к нему тянулся: к отстранённости, к сдержанному напряжению в теле, к чувству, что за его тишиной кроется нечто гораздо более громкое, просто ждущее, когда его разбудят.             С их первой встречи, он ясно показал своё нежелание терпеть её компанию будь кем она угодно, как говорится: «Вертел он на хую, что это её прямая обязанность как медийника». В особенности когда она плевала на его личное пространство и фоткала со словами:             — Свет красиво падает. Можешь замереть?             Или:             — Ты так круто стоишь с клюшкой. Как будто позируешь, но нет.             Обычно в ответ — безэмоциональное или хмыкающее:             — Ещё одна фотка, Крос, и я выверну тебе локти в обратную сторону.             Дэн негодовала. Как подруга может терпеть угрозы? Которые, ладно, почти никогда не исполняются, но всё же неприятно ведь. Но Мэдисон лишь пожимала плечами, продолжая снимать, Рене и Эндрю, как они тихо бегают и говорят о чём-то своём.             Крос и сама не понимала, зачем. Почему её, человека с бесконечным оптимизмом, с тягой к красоте, тянет туда. В тень. К нему. Где она не хочет быть, но почему-то идёт смиренно по своему добровольному желанию. Шаг за шагом.             Что она там ищет? Что он прячет или нет? за своим молчанием и взглядом сквозь камеру?             Подозрительно долгий фокус на Монстре. Ей это не нравится. Её это пиздецки как не устраивает.             А сейчас... она лежит. Он рядом. Его голова на её груди. Дышит. Пальцы на талии отбивают ритм.      

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

      Кожа под его пальцами — горячая. Как огонь, что отзывается где-то в сердце.             Она не двигается. Просто дышит. Просто смотрит в потолок. Без привычной улыбки. Без слов. Руки — не отвечают. Не трогают в ответ. Запретный плод на который она смотрит с мазохистским блеском, но не стремится сорвать. Не заслужила.             Может, и не даст. Или... просто хочет так думать?             В комнате — голос. Низкий, с хрипотцой. Потому что долго молчал.             — Всё ещё не хочешь, чтобы я научила тебя пользоваться камерой?             — Зачем мне это? — лениво протянул блондин, спустя пару секунд.             Пальцы продолжают стучать по талии как зацикленное движение, что не раздражает, но и не удовлетворяет.      

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

      — Это довольно интересно. Тебе бы понравилось. Раз экси тебе до лампочки, — пожимает плечами она и переводит взгляд на доску над столом.             Там — её фотографии. Коллекция красоты. И среди них — только одна фотка Миньярда. Потому что она всегда считала, что не может поймать то, что делает его особенным. Это раздражает и заставляет остаться рядом с его позволения.             — Будь ты цветом, ты был бы рыжим. Или... красным, — вдруг говорит она, так и не дождавшись ответа на прошлую тему из короткой беседы. Всё равно бы не получила.             — А ты бы тогда была серым, — лениво парирует он.             Пальцы стучат. Меняет позу. Глаза всё ещё закрыты.             Вот-вот уснёт. Но она знала — не уснёт. Слишком бдительный. Слишком правдивый и живой.             — Почему серый? — нахмурившись, вскидывает брови. Но ответа не будет.             — Вообще-то моя очередь задавать вопрос. Так что — помолчи.             И она замолкает. Комната тише некуда. Только они вдвоём, на кровати. В оранжевом свете заката, бьющем сквозь чуть затуманенное призмц стекла общежития.             Мэдисон Элис Крос любит всё красивое.             Её не интересует чужое прошлое и чужое мнение.             Но почему-то фокус её камеры — всегда ищет именно родного Монстра.