Лёд и пламя

Сергей Григорьевич Волконский, потомок Рюриковичей, первую половину жизни побыл повесой-кавалергардом. Приехав после окончания Отечественной войны из Франции, он оставил огромные долги парижским кредиторам и торговцам, да так, что с просьбой помочь вернуть долг французы обращались к самому императору. Тяжба тянулась годами, пока мать не выплатила все за повесу сына. «Дураком был, дураком помрешь», — был строгий вердикт матушки. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», — весело говорил Сергей Григорьевич относительно своей жизни. Император Александр грозил пальцем беспокойному князю: «Вы шалун и вольтерьянец». Однако наказание дальше отказа в генеральском чине не шло. Знал ли император, что в 1819 году жизнь Волконского резко изменится: попав под обаяние Павла Пестеля, Сергей Григорьевич заболел идеями спасения Отечества и страстью принести себя в жертву для общего блага. Впрочем, молодое поколение офицеров, победителей Наполеона, детей века Просвещения искренне горело благородными помыслами. За внешним фасадом блестящей империи, победившей Наполеона, скрывалась тысяча проблем и противоречий: хлеб дорожал, чиновничий аппарат разрастался, крепостное право тормозило развитие страны. Молодые офицеры все это видели и почитали делом чести состоять в каком-нибудь тайном обществе, ставящим целью борьбу против несправедливости. С 1816 года мыслящие люди собирались в Петербурге на квартирах при свечах, обсуждали тяготы Отечества и методы их преодоления, опускаясь и до помыслов о цареубийстве. Среди них был и молодой Павел Пестель, который даже написал устав для первого тайного общества «Союза Спасения». Шли годы, тайные общества распадались и создавались вновь еще крепче прежних. Так и в Тульчине возник круг офицеров, члены которого соединяли ненависть к деспотизму и под влиянием Павла Пестеля признали необходимость восстания. Южное общество, что было братским Северному тайному обществу в Петербурге, к 23му году окончательно сформировалось и разделилось на три управы по местожительству своих предводителей. Пестель возглавлял Тульчинскую, Волконский — Каменскую и Муравьёв-Апостол — Васильковскую. В лидерстве Павла можно было не сомневаться — весь их тульчинский круг восхищался Пестелем, его полководческими качествами, умом и харизмой. Как не попасть под обаяние и не признать правоту героического полковника пылающему жаждой свободы офицеру, когда говорил Павел, горячась и одновременно математически рассчитывая каждую фразу: — У каждого века своя общественная задача. Современники обязаны ее выполнить. Задача нашего века — борьба с аристократиями всякого рода, — вот он гордо вскинул голову, и Сергей Волконский вслушался, как отличник с первой парты. — Уничтожить сословия, отобрать у помещиков крепостных и землю. Я полагаю, из рабства крестьян возник упадок промышленности и благосостояния общего… Итак, пустая светская жизнь Сергея Григорьевича, наконец, обрела смысл, когда Пестель четко объяснил ему, что делать и кто виноват. Напрасно император радовался, что «месье Серж остепенился» — месье Серж затих потому, что решился участвовать в заговоре… — Право, забавно, господа, — говорил Серж, когда офицеры-члены Южного общества остались тет-а-тет после бала в доме Павла, — добыча сама пришла к нам в руки. — Я не думаю, что пылкость Брута сейчас уместна, — рассудительно ответил Павел. Юшневский и Барятинский согласно кивнули. — А всё же когда-нибудь Его Высочество падёт жертвой республики, — прагматично заметил Барятинский. Павла окутало смятение, но он сдержал лицо суровой военной выдержкой. — Посмотрим, как там будет. Товарищи удивлённо на него взглянули, ведь до сего момента Пестель яро продвигал идею убийства всей царствующей фамилии. Помнится, на прошлом собрании управ у него на этой почве даже произошел конфликт с Сергеем Муравьевым-Апостолом. — Никогда не соглашусь с этим сумасброднейшим предприятием! — заявил Сергей Муравьев-Апостол. — Истребить Романовых — значит дать козырь в руки наших врагов, нас будут не без основания обвинять в ненужном кровопролитии. — Значит, вы не думаете о тех кровопролитиях, которые могут возникнуть от выступлений возможных претендентов? — возразил Пестель. Юшневский, Давыдов, Волконский поддержали тогда Пестеля, Бестужев-Рюмин высказался за убийство одного императора, но Муравьев стоял на своём. В конце концов, по итогам того собрания этот вопрос решили оставить открытым. — Неужто вы передумали, Павел Иванович? — спросил обескураженный Волконский. Пестель пожал плечами. — А отчего вы столь любезно беседовали с Николаем Павловичем? — Я? Любезно?.. Право дело, вы преувеличиваете, Сергей Григорьевич — отмахнулся Пестель. — Николай Павлович на смотре отметил красоту и выправку Вятского полка, я лишь закреплял свой успех, дабы он отметил меня перед императором и я мог в дальнейшем с большими возможностями способствовать делу нашему. — Но я ещё слышал, что вы говорили о Бесарабии, — вставил слово Юшневский. — Он спросил, я ответил, только и всего… Барятинский с некоторым подозрением глядел на Пестеля, припомнив, как ныне на балу вышел покурить на балкон и увидел там полковника с великим князем вдвоём. Павел смотрел на Николая не типичным взглядом сурового революционера, нет, в темно-серых глазах Пестеля мерцало нечто живое и страстное, что Александр когда-то видел по отношению к себе… Саша не просто попал под влияние полковника Пестеля — он влюбился в Павла в 21-м году. Барятинский, блондин с голубыми глазами и гусарскими усами, поэт, оригинал, шутник и бабник, смотрел на Павла Ивановича глазами влюблённого мальчишки, восхищался его умным речам, вслушивался в проникновенный сиплый голос. Восторженные беседы от французской литературы перешли к античной, а там и к идеям о республике. Они много беседовали о политике, религии, положении крестьян, иронизировали над местным дворянским обществом, рисовали шаржи на знакомых. Одухотворенный Барятинский вступил в Южное общество. Под влиянием бесед с тульчинским демоническим полковником Барятинский написал антирелигиозные строки: «Когда темная ночь разверзает свою обширную завесу, читаю я твое величие на челе звезд, но крик птицы, умерщвленный острым когтем, внезапно отталкивает от тебя мое упавшее сердце». Выслушав сие творение по-французски, Павел одобрительно хмыкнул: «Это красиво, Саша, это очень красиво». А в один из вечеров Павел открылся ему как мужеложец, и их ночь стала для Саши незабываемой. Барятинский воспринял случившееся как опыт, как единение душ и идей. Павел тоже не рассматривал Сашу как того самого единственного своего Патрокла, но в период их интрижки суровый адъютант Витгенштейна расцвел. Наедине с любовником Пестель был страстно горяч и романтично задорен, но все же любовные их отношения постепенно сошли на нет, и осталась пылкая дружба с лёгким флиртом. «Да нет, не может быть, чтобы он мог хотеть великого князя, — решил Барятинский. — Но может счел его… симпатичным, вот теперь и не столь категоричен» — Господа, нам сейчас следует сосредоточиться на дальнейшем смотре, — оборвал Пестель рассудительным тоном. — Пожалуй, да, — широко зевнул Волконский. Павел, потеплев, улыбнулся. — Пора вам отсыпаться, мой милый друг, — мягко хлопнул его по плечу. — Что ж, спасибо за гостеприимство, любезный Павел Иванович, — мужчины дружески поцеловались в щеки, и Сергей, переваливаясь, как медведь, покинул дом полковника. — Помогу ему хоть до кареты добраться, — хмыкнул Юшневский. — Доброй ночи, — кивнул и поспешил за Сергеем. Барятинский решил подзадержаться, как в старые добрые времена. — Будешь чаю? — наедине Павел обращался к нему на ты. — Да, пожалуй. Пестель, легонько коснувшись самовара, щёлкнул пальцами, довольный, что денщик Савченко предусмотрительно его разогрел. Доставая сервиз из шкафа, Павел напевал под нос весёлый романс. Барятинский, заметив, спросил: — Ты сегодня весел. Неужели тебе действительно понравился Его Высочество? — Не говори глупостей. Я рад лишь тому, что его расположение может принести нам немалую пользу. — Ах, Поль, лучше не звать в улей новую пчелу. — Я не понимаю твоих аллегорий, — посуровел Павел. Разлил чай по фарфоровым кружкам. — Не стоит привлекать внимание важных персон к нашему обществу, чтобы не прознал никто о твоих страстях. — Ты же знаешь, что я всегда осторожен. — Ты осторожен с делом Южного общества, но знаю я, как тебя влекут мужчины в форме, ибо я сам пал жертвой героя Шатобриана. Павел сурово посмотрел на бывшего возлюбленного. — Ты думаешь, меня влечет Николай? Не тревожься, сие немыслимо. Мне все подвластно. — Кроме, — добавил Барятинский с артистичной паузой, — твоих страстей, — и полушутливо продолжил напевать романс, что запал Павлу — когда-то они играли его в четыре руки, а потом любили друг друга на полковничьем диване. — Что-то ты совсем распоясался, Саша, — проворчал Павел и все же задумался о насущном: о совершенном профиле петербургского Аполлона, его выправке и эполетах. И о прекрасных голубых глазах с таинственной грустью и редкими проблесками сквозь лед восторженного юноши. ~~~ Адъютант великого князя Иван Андреевич Перовский происходил из обедневшего дворянского рода, оттого крепко держался за должность и расположение царской фамилии. Ровесник своего патрона, он служил у Николая чуть больше трех лет, поехал с ним на смотр в Малороссию. Адъютантская служба все же лучше, чем пехотная: ни парадов, ни учений, только езди по делам начальства да сиди в канцелярии. Великого князя Иван Андреевич уважал, защищал перед сослуживцами, порой попадавшими под тяжёлую монаршью руку. Сам же никогда Николая не подводил, а в будущем надеялся на его протекцию в повышении чина, оттого с воодушевлением исполнял все поручения и не страдал «болезнью века» — вольтерьянством. Великий князь всегда был любезен и корректен со своим адъютантом, а если серчал, то за дело, больше всего не выносил халатности и неаккуратности в делах Сейчас, после бала, великий князь отдавал поручения своему адъютанту на следующий день и вдруг задумчиво спросил: — Как вам полковник Пестель, Иван Андреевич? Перовский сперва замялся, но тут же радостно вспомнил: — Брат мой имеет знакомство с Владимиром Пестелем. Говорил, что все сыновья Ивана Борисовича —хорошие офицеры, радеющие к службе. — Ивана Борисовича? — Так точно-с. Бывший генерал-губернатор Сибири. Немцы, Ваше Высочество, рода незнатного, но исполнительны в службе. Николай кивнул, задумчиво посмотрел окно, откуда светил осколок растущей луны. — Осмелюсь спросить, Ваше Высочество довольны полковником или в чем-то имеют сомнения? — Напротив, доволен, достойный человек, — просто ответил Николай, не сердясь на своего адъютанта за излишнее любопытство и даже добавил. — Завтра надеюсь с ним побольше пообщаться на прогулке. Иван Андреевич исполнительно кивнул, а про себя подумал: «Ловок полковник Пестель, в друзья к великому князю метит, простой полковник, а туда же» — Что ж, доброй ночи, Иван Андреевич, жду вас завтра у себя в восемь. Перовского поражала расписанная по минутам жизнь великого князя Николая: постоянно на виду, старается, вот и прекрасно принимает смотр. Однако при кажущейся ясности жизнь великого князя при дворе была не так проста. С 1819го года брат-император объявил ему втайне о том, что тот наследует престол, но дальнейших шагов по легитимизации положения наследника престола не последовало. «Бригадный командир, — уничижительно шептались о Николае Павловиче при дворе. — Солдафон» Сергей Волконский еще в том году радостно пересказывал столичные сплетни членам Южного общества: — Вызывали Его Высочество на дуэль за оскорбление офицеров, так его величество замяли. — Неужто не принял вызов? — горячился Барятинский. — Попрал честь дворянина! — У великих князей особая честь, — хмыкнул Юшневский. Все эти шепотки, все эти насмешливые взгляды Николай замечал и в Петербурге, и здесь, в Малороссии, но чувствовал себя скованным по рукам и ногам. Просто исполняй свой долг от рождения до смерти — вот что всегда вбивали Николаю Павловичу. Молодые страсти: жажда жизни, любви, общения, веселого времяпровождения, наконец, — были спрятаны глубоко в застегнутый на все пуговицы мундир. Только здесь, под южным солнцем, Николай почувствовал какое-то свежее дыхание жизни, вот почему прогулка с полковником Пестелем, с интересным человеком, что быстро привел в порядок полк и столь приятен в общении, вдохновила северного принца. ~~~ Павел Пестель ворочался в кровати, долго не мог уснуть. Из головы не выходил Николай Павлович. Высокий, красивый, возвышенно холодный. Если б только он не был великим князем, Паша бы уже мог пойти в атаку — не один мужчина в форме пал под очарованием полковника Пестеля. Впрочем, бывали и курьёзы: его боевой товарищ, с которым они в 1814-м вместе вошли в Париж, сначала ответил на чувства, а после сбежал, как последний трус, однако это не пошатнуло самоуверенность Пестеля. Павел прошел прекрасную школу высшей любви в развратном клубе Пажеского. «Он великий князь, о чём ты думаешь, Боже!» — в мыслях укорил себя лидер тайного общества. Павел повел языком по губам, повернулся на бок. Надо поспать — завтра у них с Его Высочеством запланирована конная прогулка. В голове мелькнуло то красивое место, куда Пестель приезжал много раз обдумывать труд своей жизни об устройстве прекрасной России будущего — «Русскую Правду» или искать отдохновения. «А всё-таки хочется показать Его Высочеству другую жизнь, а то сидит вечно в своем дворце, настоящей России и не видел», — подумал Павел. В окно лился серебряный лунный свет. Пестель рассеяно бросил взгляд на серповидный полумесяц. Отчего-то пред глазами опять предстал Николай и его небесно-голубая лента… «Ты просто истосковался по любви, Павел Иванович, — мысленно сказал сам себе Пестель. — Хватит маяться дурью. Пора делать revolution. Значит нет того, кто вторая половинка твоей души» А батюшка Иван Борисович то и дело справлялся — не нашёл ли первенец даму сердца, не пора ли остепениться. Пестель вспомнил последний разговор. — Уж не присмотрел ли ты себе барышню для женитьбы? — басил отец за обедом, отчего Паша чуть не подавился. — Матушка опасается, как бы ты не сделал необдуманный шаг без нашего благословения. — Помилуйте, куда мне жениться. Служба занимает все мои мысли. «И «Русская Правда»», — добавил про себя. — Ох и скрываешь ты что-то, Поль, — подпела матушка. Младшая сестра Софи уже проболталась Павлу, что мать считает, будто её обожаемый Поль всё ещё страдает по той Изабелле Витт, сватовство к которой не задалось. Сам же Пестель о ней давно позабыл, да и интрижка та была из меркантильных соображений. Душа полковника горела иным огнём. А его родители, такие правильные, добрые, верные престолу, протестантскому «молись и трудись», не поняли бы страстей сына, секретов его ума и сердца. Может быть, потом, в новой прекрасной республике он откроется им… «Прекрасная республика… Может, удастся когда-нибудь переманить Николая Павловича на нашу сторону…» — подумал Павел, погружаясь в сон.