Лёд и пламя

После казни декабристов Петербург продолжал жить своей обычной жизнью. Петра Осинова же минувшее изменило навсегда. Молодой человек смело явился к коменданту Петропавловской крепости, так и заявил прямо и чётко. — Я желаю покинуть Алексеевский равелин. — Покинуть? — Я намерен перевестись во Вторую армию. Комендант — генерал Сукин — поправил очки, сурово посмотрел на плац-адьютанта. — Отчего именно во Вторую армию? Неужто из-за заключенного из 13го каземата? — Петя напряжённо замер, а комендант ехидно продолжил. — Мне доносили, что вы уделяли преступнику Пестелю особенное внимание. — Не более, чем требовалось от меня по долгу службы, — ушёл в отрицание Петр. — О чем вы разговаривали? — Ни о чём. — Петр Анатольевич, вас предупреждали, что не следует вести с ними никаких бесед! Поддались крамоле Пестеля? — Никак нет, — пробубнил Осинов. — Я считаю, что принесу больше пользы Отечеству в армейской части, чем здесь. Сукин вздохнул, снял очки, приставил пальцы к вискам. — Вы еще молоды, как и они. Верите в романтизм жертвовать собой ради Отечества. А зачем? России все равно. Долго живут те, кто живёт для себя. — Но помнят тех, кто жил для других. Комендант хмыкнул, покачал головой, поднял на Петра глаза. — Думаете, их будут помнить? — Да. Они вписали свои имена кровью. — Бог с вами, — задумчиво произнёс генерал. — Отправляйтесь с миром. И не болтайте много лишнего себе же во благо. Я напишу вам рекомендательное письмо. — Благодарю вас. С этим письмом спустя месяц, когда уже был коронован Николай I, Петр Осинов отправился в Малороссию в далекий захолустный город Тульчин. В последний раз проезжая по набережной Невы, Петя посмотрел на гранитную крепость и величественный Петропавловский собор, пронзающий шпилем голубое небо, и явственно ощутил дух Павла Ивановича Пестеля, что будто кивнул ему с небес и пожелал счастливой дороги. ~~~ Жизнь императора постепенно вошла в свою колею. Слишком было много забот и тревог, чтобы постоянно думать о том, что он казнил любовь всей своей жизни. Боль приходила по вечерам, когда за окном дул холодный ветер, врывалась в сны, призрак Павла мерещился на смотрах и парадах, но внешне Николай держался превосходно. Государственная машина, хоть и со скрипом, доставшимся в наследство, работала всё же и набирала ход. По крайней мере, был ясен политический курс, в отличие от правления предшественника. Принимались охранительные законы, в том числе и против гомосексуалистов, успехи во внешней политике способствовали популярности императора. Пушкин, пребывая в хорошем настроении, писал о Николае: «Его я просто полюбил: Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил Войной, надеждами, трудами…» Так и пролетело несколько лет. Император ещё не потерял молодости — чуть за 30, красив и статен, отрастил усы по моде, с манящей грустью в глазах, он пользовался успехом у фрейлин и выпускниц Смольного, которые в большинстве своём почитали за честь получить доступ к венценосному телу. Также Николай неожиданно открыл в себе любовь к театру и к театральным актрискам, с которыми можно было оставлять светские приличия на пороге гримерных. Правой рукой Николая стал генерал Александр Бенкендорф, получивший должность начальника знаменитого впоследствии 3 отделения. Бенкендорф был старше императора на 14 лет и в отношении своём совмещал покровительственную заботу с собачьей преданностью. Оба служаки, консерваторы, немцы по крови и патриоты России, они понимали друг друга с полуслова. Николай не страдал фаворитизмом, в отличие от своих предшественников: не было ни женщин, ни мужчин, имевших над ним власть — но понимал, что преданных ему людей надо поощрять, в том числе и некоторой интимностью. Они оба были бабниками — изменяли женам и любили вместе на маскараде поохотиться на дам. О Бенкендорфе и Николае так и шептались в полусвете: «Генералы-шалуны». А Александр Пушкин в плохом настроении недовольно называл Александра Христофоровича царским «спальником». Шеф жандармов с большим удовольствием свёл ненасытного императора с популярной французской актрисой, с которой сам имел связь, счёл это чуть ли не новым витком карьеры, однако после устроенной в гримёрке встречи настроение императора нежданно и резко ухудшилось. Французская актриса, которую Бенкендорф называл, как и все её познавшие, Жоржеттой, отличалась феноменальным сочетанием детского личика и биографией «пробу негде ставить». Жоржетте было чуть за 20. Говорили, что во Франции у неё ребёнок или даже несколько детей сплавлены неизвестно кому, однако Александр Христофорович не мог не умиляться этим наивно распахнутым глазам институтки. Осмотрев её пышные формы и изгибы, решил: «Шефу понравится». — После спектакля завтра к тебе придёт высокий гость, — объявил Бенкендорф. — О-ля-ля, — притворно изумилась Жоржетта. — Веди себя как ни в чем не бывало, — предупредил шеф жандармов, — и ничему не удивляйся. — Я ещё не встречала мужчину, который мог бы меня удивить. — Шалунья. Что ж, устроишь завтра хороший приём, аншлаги в России тебе обеспечены Император пришёл в театр на водевиль инкогнито, однако все узнали его в высокой царственной фигуре. Жоржетта блистала на сцене в костюме гусара, выставив все свои округлости напоказ, и с виду суровый поборник нравственности хохотал и довольно аплодировал в течение всего действа. Наконец, Бенкендорф провёл венценосного гостя в гримёрку. Жоржетта, нисколько не стесняясь, встретила гостей в мужском наряде из водевиля: уже без мундира, в белой рубашке и штанах, и с совершенно невинным ангельским видом поклонилась императору. — Вы столь милы и артистичны, что не знаешь ругать вас за ваш костюм или восхищаться, — ввернул Николай. И тут же, без всякой прелюдии, потребовал солдатской скороговоркой: — Снимите рубашку, всё же женщине не к лицу. Жоржетта не смутилась, напротив, похотливо окинув обоих генералов-шалунов, медленно расстегнула пуговку и плавно сняла с себя рубашку, обнажив полукруглую грудь. Бенкендорф, увлечённый моментом, не заметил нарастающей меланхолии во взоре Николая: император смотрел не на грудь, коих видел не мало, а на рубашку, и напоминала она ему пашины рубашки, как резво преступник Пестель их снимал и красовался перед тогда ещё великим князем, ничего не стесняясь. Мужчины смотрели на полуголую женщину, оба в какой-то нерешительности: Бенкендорф не решался, потому что не получил резолюции императора. — Кто же из вас отдаст приказ взять крепость? — кокетливо спросила Жоржетта. — Я, — быстро сказал Николай и кивком указал женщине на диван. Она повиновалась, устроилась полулежа в недвусмысленной позе. Николай подошёл и сел рядом с ней справа. Бенкендорф стоял, как часовой, ожидая дальнейших приказаний. Император кивком сказал ему сесть по левую сторону от дамы. Жоржетта, раскованная и ничем не удивлённая, принялась целовать по очереди и ласкать руками обоих шалунов, скользя тонкими пальчиками по их мундирам и штанам, как по клавишам пианино. Бенкендорф вошёл в раж: тяжело дыша, он страстно укусил даму за ухо и принялся целовать ей шею, правой рукой подбираясь к её брюкам, чтобы их снять. Николай млел, невольно посматривая на своего служаку, как тот профессионально ласкает эту бабенку, как увлечен и уверен в себе, в том, что не опозорится перед шефом. И вдруг Николай поймал себя на ужасной, позорной, адской мысли: Бенкендорф возбуждает Николая больше, чем актриса! Как будто удар грома поразил императора в этой проклятой гримерной. Всё, что он прятал от себя эти годы, ворвалось, как Павел когда-то ворвался в его жизнь. Будто сам Пестель прокричал ему в тот момент: «Я же тебе говорил, Ники, в тебе тоже это есть, желать мужчину не позор! Ну что ты застеснялся, как девица, Христофорыч прекрасно сложен для своих лет». Вспомнились Николаю ласки Павла, его сила, которой хотелось покоряться, огонь, который обжигал ледяную великокняжью душу, свобода, которой хотелось насладиться прикованному к земле принцу. Как лежали они в Тульчине, во дворце Потоцкого, после знойного южного дня, после первой ночи страсти. — Павел, что ты сотворил со мной… Боже, в какой грех ты меня вверг. — Всё причитаете, Ваше Высочество, — насмешливая улыбка, хищный взгляд. — Я лишь показал тебе твою суть. Поверь мне, тяга к мужчинам в тебе жила всегда. — Нет, это неправильно! Стоит прекратить, — великий князь собранно приподнялся, словно хотел прекратить прям сейчас, но Пестель тут же лихо повалил его обратно. — Постойте, Ваше Высочество. — Пусти меня, наглец! Но Пестель не отпустил, задорно чмокнул его в щеку. — Такова наша природа, — поучительно проговорил Павел. — Мы с тобой способны познать высшую любовь, а она намного краше примитивного разможения граждан. Какие же крамольные слова! — Ты безумец! — выпалил Ники. — Тебе ж это нравится, Ники, — ласково улыбнулся Паша. Поцеловал его в губы. Николай и правда был от сего без ума и, вероятно, жажда сего действительно жила в великом князе всегда. У императора вихрем пронеслись в голове пошлые картинки с участием то ли Бенкендорфа, то ли Павла, что привело его в ужас. Нет, нельзя снова показывать слабость! «Забудь, забудь, — подумал Николай. — Пестель мёртв, мужского разврата более никогда не будет». Но от взгляда на такого страстного Бенкендорфа вожделение и не думало никуда уходить. Николай сжал губы, перевёл дух. Убрал руку Жоржетты со своего бедра, затем резко поднялся и молча покинул комнату. Бенкендорф был в недоумении, Жоржетта тоже. Спектакль окончился, но, не зная, как быть, актриса всё же попробовала приласкать генерала. Тот оттолкнул её. — «Кто же из вас отдаст приказ», — передразнил он. — Ты хоть соображаешь, что говоришь? Ты что не знаешь, кто отдаёт здесь приказы? — Но я думала… — хлопнула глазами молодая женщина. — Курица тоже думала и в суп попала. Александр Христофорович решил, что Жоржетта попросту не понравилась шефу, неправильно разыграв партию, поэтому из солидарности с Николаем перестал к ней ходить. На следующей неделе весь двор судачил о фрейлине красавице Софье Урусовой, которой император оказывал знаки внимания, и теперь она блистала бриллиантовым ожерельем, стало быть, сдалась на милость победителю. ~~~ Уже три года Василий Ивашев отбывал свою ссылку в Чите. Через Ярославль, Кострому, Вятку, Екатеринбург, Омск — его довезли этапом, в оковах, как и сотню таких же изгнанников, преступников ли, певцов свободы, — в забытый Богом край, добывать руду на заводе. Чудом утешения для заключенных был приезд жен: Екатерины Трубецкой, Полины Гебель — гражданской жены Анненкова, Марии Юшневской, Александры Муравьевой, Марии Волконской. Поэт Вяземский, узнав об отъезде женщин на каторгу вслед за мужьями, сказал: «Дай бог хоть им исправить гнусность нашего века. Спасибо женщинам, они дадут несколько прекрасных строк нашей истории». Василий Ивашев не был женат и все ещё безумно любил Пестеля. Теснота в остроге, кандальный звон — и мысли об одном и том же вертелись в голове у Васи: ты предал любовь всей своей жизни, ты выдал «Русскую Правду», а может быть он был бы жив, не расколись ты тогда. Или силком его надо было увезти в Европу, связать и увезти… Смерть не помеха любви, напротив, живой никогда не даст себя любить так, как мертвый. Теперь Павел был безраздельно его, Василия, со всеми мыслями, страстями и чертами, оставшимися в памяти, но рана от произошедшей трагедии терзала Васю больше, чем раны от кандалов. Казалось, Василий сходил с ума, от тяжелых условий, одиночества, бесславности и — еще больше — от безысходности чувств и тоски по Павлу Ивановичу. Иногда, с разрешения коменданта, Николай Лорер бывал у Ивашева и просиживал по несколько часов. Страшно было смотреть на моральное состояние товарища по несчастью — ведь так недалеко до погибели. Декабрист Сухинов уже от безысходности не так давно продумывал побег для всех членов тайного общества, однако заговор был раскрыт, его приговорили к смертной казни — Иван Сухинов перед казнью повесился на ремне, поддерживавшем кандалы. По сути стал шестым казненным декабристом, и судьба его тяжело врезалась в память Лорера и прочих изгнанников. — …Он бы тоже взбунтовался, — рассеянно сказал Вася Лореру, имея ввиду Павла Пестеля — теперь Васенька не называл имя Павла как слишком священное для уст. — Мы все по нему скорбим, — вздохнул Лорер. — Поль был необычайным человеком. Вася взглянул на Колю, сверкнув глазами, казалось, потухший взгляд оживился каким-то чувством. — Ты с ним спал? — пылко спросил Ивашев. — Да, — не стал мяться Лорер, даже невольно улыбнулся, вспомнив былое. — И я с ним спал, — заявил Васенька. — Я его любил. И наш главный с ним спал! Но тот с короной, а Поль в могиле. — Я вас не понимаю, Василий Петрович. Вы бредите? — от неожиданности Коля даже вновь перешел на вы. — Я здоров, и ты меня прекрасно понимаешь, Коля! Ему невозможно было отказать! Страсти, силе, благородству…— Вася снова ударился в воспоминания. — Каждую ночь я вспоминаю его улыбку, как он песни напевал, помнишь, Коля? Коля был в шоке от пространного известия: Николай I был любовником Павла. Почему-то новость, что Ивашев был любовником Павла, ничуть не удивила. Или Василий Петрович болен и бредит, или?.. Неужто тот государь, красивый, бледный, в изумрудном мундире, что противно и театрально допрашивал Лорера, познал Павла и пошел на порочную связь? Не может быть! Впрочем, тогда объясняется и строгость приговора в отношении Пестеля, и взгляд, брошенный на подсудимого Лорера. Так смотрят не на преступника, так смотрят на соперника. — А помнишь его руки, Коля? Крепкие, настоящего героя, — продолжал бредить Ивашев. — Я говорил, что любовь к сатрапу его погубит. Мы могли бы быть сейчас в Париже, но он из-за связи с сатрапом в сырой земле, а сатрап властвует над всеми. Через несколько дней декабрист Муханов на работе отвел Лорера в сторону и сообщил, что Ивашев собирается сделать большую глупость. — Умоляю, попробуйте отговорить его. Уже достаточно смертей. — Так в чем же дело? — Он начал общаться с беглым ссыльно-рабочим, который обещал провести его за китайскую границу. Боже, какой неблагоразумный план! Сейчас же после работы Лорер вновь отправился к Ивашеву, неизбывно мрачному и задумчивому. — Мне известно твое намерение побега, — сказал Лорер, — и я пришел тебя отговорить. — Я сбегу, Коля. Сбегу! — Вася вновь смотрел с безуминкой. — И вернусь из Китая убить тирана. Да, я осуществлю план нашего общества, — кивнул Вася, сверкая глазами.— И отомщу за Него. — Вася! Ты сошёл с ума! Памятью Павла Ивановича заклинаю тебя отложить исполнение своего намерения хотя бы на неделю. Мы обсудим мероприятие за эту неделю, хладнокровно взвесим за и против. А если не согласишься, то из любви к тебе я сделаю то, чего я гнушаюсь. Я попрошу свидания с комендантом и расскажу ему. Послушай, — взволнованно сглотнув, продолжил Лорер, — Павел Иванович никогда не был безрассуден! — И Он мертв! — истерично крикнул Вася. — Мертв из-за меня, ты понимаешь?! Я убью деспота и застрелюсь следом! — Вася… Павел бы не желал сего. Он ждёт нас в раю. Не губи свою душу. Прошу. Коля тревожно обнял друга. Вася мелко подрагивал в его руках, с трудом сдерживал слезы. — Павел бы хотел, чтобы мы жили дальше. С его именем на устах и памятью в сердце, но жили! — тихий трепетный шепот Лорера. — Я устал, Коля… я хочу к нему. — Я тоже, Вась. Я тоже его люблю. Вася уткнулся в плечо Коли и заплакал. Лорер утешающе гладил его по голове, по растрепанным рыжеватым волоса, к самому подступали слезы, но не из-за Павла, из-за Васи, из-за его боли и тоски. — Тшш, Васенька… Милый… Я с тобой. Буря в душе Васи, найдя выход в слезах, постепенно сошла на нет, Ивашев обмяк в руках друга, рассеянно гладил его по локтям. — Ты знаешь, — отрешенно сказал Ивашев, — я никогда не мог его представить старым. Тебя могу, себя могу, а его нет. Судьба у него, знать, такая — олицетворять всю молодость века. — Молодость, страстность и любовь к Отечеству. Вася кивнул, чуть отстранился. Поглядел на красивое утонченное лицо Коли, хоть и измученное каторгой, но все же в серых глазах сияла вера в лучшее. Вася прильнул к его губам в надежде заглушить боль мужской близостью. Коля ответил. Чутко, утешающе, вдохновляюще. Это был краткий миг поцелуя, краткое блаженство в юдоли страданий. Вася, испытав сладость мужских губ, все же скоро отстранился от Лорера и прошептал: «Нет, лишь он пред глазами…» Коля грустно обнял друга, погладил его по голове. Вася скорбно прикрыл глаза. Через три дня Василию Ивашеву неожиданно пришло странное письмо из дома. Гувернантка его сестер просила у матери дозволения уехать в Сибирь для вступления в брак с Василием. Оказывается, девушка была тайно влюблена в Васеньку долгие годы, с отрочества. У гувернантки и богатого помещика не было будущего, у гувернантки и ссыльнокаторжного была надежда — «несчастью верная сестра». Ивашев показал письмо Лореру, немного взбодрившись от неожиданного поворота. — Надо же, как странно, — вновь отрешенно сказал Вася, — я же помню ее с детства, такая маленькая, черненькая. Кто б мог подумать, что она годами по мне вздыхала. Впрочем, мне ли не знать, каково это. — Соглашайся, Вася, — воскликнул Лорер.— Ты все ещё думаешь о побеге? — Я все ещё думаю о Нем, — заладил Васенька. — Поль желал нам всем счастья. Или ты…— замялся Коля, — не был с женщинами? — после тайного общества Пестеля Колю уже ничего не удивляло. — Я могу с женщинами, — обиделся Ивашев.— Он был единственным мужчиной в моей жизни! — Хорошо, Вася. Я все же советую тебе жениться, — Лорер произнес эти слова, но опустил глаза в пол, словно задумавшись о чем-то или о чем-то загрустил. — А Он не мог, он так и не женился, считал мужеложество высшей любовью. Помню, он к госпоже Витт сватался, мы даже поспорили, решится или нет. Он не решился. Ему было противно женское тело… — Ого… — Лорер удивленно поднял взор, уж не думал, что Павел настолько был приверженцем мужеложества. — Раз тебе не противно, то женись, — быстро нашелся Коля. — Ты сможешь однажды, когда мир освободится, рассказать обо всём, — Лорер говорил уже, как с помешанным, — но ты должен дожить до сего дня. Перст господа тебе указывает на жизнь, а не побег… И Василий нежданно решился жениться. От отчаяния ли, бессилия или желания дать несчастной влюбленной надежду, которой так не хватало ему самому. После решения уже не было никаких мыслей о побеге и покушении на императора. Камилла Ивашева-Ледантю приехала в Сибирь. Они обвенчались весной 1830-го. Камилла оказалась прелестным созданием, скромной и благородной, быстро сдружилась с Марией Волконской, прекрасно играла на фортепиано и пела, и скрасила жизнь отчаявшегося Ивашева. Он не смог ее полюбить так, как любил Пестеля, но все же свет бескорыстной любви согрел замерзающее сердце ссыльнокаторжного.