parlem?

Мрачно, холодно, безысходно. Лунный свет отражает прутья на лице. Темница сама по себе место не лучшее. Тем более для последних разговоров, верно ведь? — Всё готово. — Голос позади был таким же мрачным, как это место. Парень поднял взгляд. Он был таким же как и тогда. Как в шестнадцать лет. Хотя, может его взгляд был таким же враньем, как и всё. Как и тогда. — Готье. — раздалось эхом на всю темницу из камеры, — Ох, простите, Ваше Императорское Высочество, Киллиан Парис Бёрко! — прыснул смехом тот. — Хватит. Успокойся. — Да ладно? Может мне еще сидеть спокойно и молчать? — парень резко встал и подошел к двери темницы. — Я не хочу видеть его, я хочу видеть Готье, — обращаясь к моим сопровождающим, нежели ко мне, сказал Скэриэл. Я вздохнул. Наши взгляды с Лоу не пересекались. Повернувшись к сопровождающим они поняли всё моим кивком и ушли. По мимо меня и Скэриэла в темнице из сотни камер никого не было. Всех низших и полукровок отпустили сразу после вступления меня на престол. Вдалеке коридора слышались звуки капель, бьющихся об пол, слышались голоса людей сверху. Сейчас там было празднование, конечно, наследник Бёрко жив, так еще и на престол взошёл, какой он умничка и молодец! Сзади послышались шорохи. Повернувшись я увидел Скэриэла, он сел на пол рядом с решеткой. Его взгляд был устремлен прямо. — Скэриэл, — произнесено это было так неуверенно, хрипло и тихо, что свой голос я бы и сам сейчас не узнал. — Киллиан Парис Б… — начал он, но договорить я не дал. — Хватит. Сейчас тут я — Готье, собственной персоной специально для тебя! Неужели тебе нравится весь этот спектакль? Самому не смешно? М, Скэриэл? — я сел рядом с ним, но вот, что нас разделяло так — решётка. Сейчас было не важно, что вся одежда станет грязной, ведь пол явно не подметали, что тут есть и крысы, и пауки. Ничего уже не важно. Лоу рассмеялась, откинув голову на стену сзади. — Скажи мне: почему Запретные земли не пошли за мной, а, Киллиан? — Заканчивай. Не забывай, что у нашего разговора есть предел по времени. Лоу снова рассмеялся и повернул голову на меня, его глаза не блистали бликами, не горели, он больше не обсуждал со мной Македонского, Тургенева, Рембо… К чему это я? Он просто больше не был тем, с кем я был знаком. — Киллиан… Готье-Готье-Готье… Киллиан… — начал тараторить Скэриэл смотря сквозь меня, будто пытаясь понять, кто перед ним. — Готье, — он хмыкнул и замолчал. И спустя минуту молчания Скэриэл поднял на меня глаза, начал тянуть руку ко мне, сказав: — Готи… Я дернулся. Не от того, что он тянет руку, а от имени. Эта форма имени. Скэриэл часто меня так называл, в принципе кроме него и матери меня так никто не называл. Но вот «мама» давно умерла, а Лоу. с Лоу после той встречи я больше не виделся. Два года я был и «Готье», и «Киллианом», и «чистокровкой», но вот просто «Готи»… им не был. Скэриэл тянулся ко мне, я отодвинулся дальше, поэтому его рука упала на затхлый пол. Он больше не смотрел на меня, я больше не смотрел на него, «нас» больше не было. Если «мы» вообще когда-то были. Прошло минут пять… Может даже десять, может и все тридцать, а тишина так и была. Стены давили. Мы оба просто сидели, ни одной попытки поговорить, ни одного перекидывания взглядом — просто тишина, гнетущая, раздражающая. Следовало бы и поговорить, да? Но о чем? Правда вскрылась уже давно: мы два лжеца, мы врали обо всём друг другу, но даже так мы привязались. А отвязаться не получалось. Скэриэл первый разрушил барьер молчания: — «О горе! Он теперь твердит: «Мне все известно». А сам и слеп и глух. Исчезли повсеместно Все боги. Нет богов. Стал Человек царем, Стал богом. Но любовь уже угасла в нем». — Я поднял взгляд и повернулся к Скэриэлу. Он же вздохнув, продолжил цитировать стихотворения Рембо, — «Исчезнет зло! Навек! Все то, чего не знаем, Мы будем знать. Подняв свой молот, испытаем, То, что известно нам! Затем, друзья, вперед!». Устало улыбнувшись, я продолжил за него: — «Волнующей мечты увидим мы восход, Мечты о том, чтоб жить и ярко и достойно, Чтоб труд был озарен улыбкою спокойной». Странный диалог. Наверное, мы просидели так цитируя стихотворения около двадцати минут. Разумеется к нам спустились, конечно, вдруг Лоу уже убил меня и сбежал… но я-то знаю, что единственное, что Скэриэл не сможет сделать так это — убить меня, он бы, вероятнее, просто закрыл меня в одной из камер, чтобы потом меня просто нашли; он бы в момент побега забрал меня с собой; да при мне он бы даже сбегать не стал, о чем я тут говорю. — Ваше Императорское Высочество, — зашёл Гедеон, ведь он руководит за дело Скэриала. Он молча уставился на наши «дебаты», если это можно назвать так. — Киллиан. Время. Я кивнул, но продолжал слушать очередной стих Рембо в исполнении Скэриэла. Время. Точно, сколько мы просидели вот так. Час, может два? Время да-да. Наше время вышло, дружба иссякла себя еще пару лет назад, а любовь. Она была и будет, в другом параллельном измерении разве что, в нашей-то ситуации. Когда Скэриэл закончил очередной стих, то поднялся не взглянув ни на меня, ни на Гедеона, и ушел на койку, которая располагалась каждому заключенному здесь. Голоса с улицы стали тише, видимо уже был вечер. Я взглянул на Гедеона, потом на Скэриэла. Брат… «У императора нет друзей. Есть только союзники, подданные и враги» — повторил я вновь про себя. Махнув головой, что, мол, да-да я понял. Хитклиф ушел, а я достал связку ключей на верёвке и открыл камеру темницы. Лоу и не собирался подниматься, я же подошел и сел рядом. — Скэр, — от этот Скэриэл повернулся, наверняка, этой формой имени его мало кто звал, особенно в последнее время, — ты же знаешь, если я не отдал бы этот приказ, то убили бы, что тебя, что меня. — Я всё понимаю, я не обижаюсь, не держу зла, Готи. Даже если бы я умирал от твоих рук — я был бы счастлив. — Он улыбался, а его глаза пробегались по мне, по моему лицу. Скэриэл привстал, не скрывая вовсе, что рассматривает меня. Но касания… этого не было, нам хватило зрительного контакта. Хотя, возможно, следовало бы хотя-бы обнять друг друга? Мы сидели бы так хоть всю ночь, но, к сожалению, такой возможности просто напросто не было. На улице стало совсем тихо; стены темницы, сотни камеры, понимание всего — перестали давить. После очередных минут молчания пора было уже уходить. Скэр не пытался меня удержать или остановить, он лежал и смотрел вслед меня. Рубашка была помята, штаны грязные, да и плевать. У двери камеры я встал и начал рассматривать решетку. — Тебе помочь уйти? — раздался голос с кровати. Помолчав и достав ключи, я поднял их вверх к лицу, после посмотрел на Лоу. — Хочешь — беги, — отойдя в сторону я открыл ему путь, очевидно, что он не согласится… гордый же. — Если хотел бы, то уже сбежал, а так я принял уже весь финал, — безразлично произнес он. Молча я закрыл решетку, я даже не посмотрел на Скэра, это было нереально для меня, сам бы прибежал к его ногам и умолял сбежать. Ведь потерять связь навсегда явно лучше, чем это… — Помнишь, я говорил, что ты мне нравишься? — спросил он. Сердце забилось в тысячу раз быстрее, а мозг перестал воспринимать всё вокруг, кроме услышанного, руки затряслись, ком в горле давил, что не получалось даже вздохнуть, а я помнил. Такое, думаю, не забудешь. К чему он щас вспомнил об этом? — Это была единственная правда. Я не видел его лица, но уверенность, что Лоу щас улыбается была настолько сильной, что даже доказательств не требовалось на это. Отвечать не было смысла. Уходя вверх с темницы по лестнице надежд не было ни на что. Передо мной была только Октавия, Ромус, граждане: чистокровки, полукровки и низшие, престол, союзники, подданные и враги. Раз у Скэра не получилось добится равноправия между всеми, то мое обещание после последнего разговора с Лоу: «Чистокровные, полукровные и низшие — будут на одном уровне, за это бился Скэриэл Лоу, за это будет биться Киллиан Бёрко» я постараюсь выполнить это. Город уснул. В горестной задумчивости я простоял долго рядом с входом в тюрьму и «каретой». Последняя встреча и слова, возможно, именно этот финал был преднаписан для наших судеб кем-то свыше. Мечта в шестнадцать лет была простая: чтобы у меня была любящая семья и верные друзья. Но мечты и не должны сбываться всегда.