нелюбовь со вкусом мяты

раз за разом они обещали расстаться навсегда, раз за разом обещали друг другу больше не скучать, раз за разом обещали больше никогда не вспоминать. раз за разом он возвращался к этому дому. *** — ты ещë не сдох в своей америке? — грубая усмешка ушироно не вызывает обиды, маэно в ответ лишь смеëтся. — к огромному моему сожалению да, но к огромному моему счастью я всë ещë могу тебя бесить. — аки подходит и протягивает ему прохладную ладонь, — раньше не мог подъехать, у тсугино задержался. не хочется обижать единственного человека, который присылает мне нормальную одежду моего размера. — ничего, поносил бы трусы с человеком-пауком и футболку с молнией маквином. — фую снова не удерживается от шутки, стоя с таким же хмурым выражением лица. аки закатывает глаза. мужчина так же холоден, как и обычно, привыкнуть к этому не составило труда. — впустишь бедного гостя в дом, али мне мëрзнуть на улице продолжать? — маэно слегка поëжился. — я собирался пустить тебя три недели назад, когда ты обещался «приехать завтра». — я больше так не буду. он молча впускает его, даже не пытаясь радушно предложить тапочки или что-то в этом роде—аки не в первый раз здесь, разберëтся. маэно устало оглядывает знакомые стены, вселяющие мягкую щемящую боль в сердце—сколько раз он был здесь? столько же, сколько обещал не возвращаться. — голодный? — ого, хоть какая-то нотка заботы от фую. — весьма. но, у тебя, я думаю, особо ничего и нет? — лапша быстрого приготовления осталась. вроде одна пачка, но большая, наедимся. — ушироно пожал плечами, направляясь к кухонным шкафчикам. аки снова вздыхает. здесь ничего не меняется из раза в раз—такая же бытовая меланхолия нежно-серого цвета, когда всë плохо, но уже не так больно. всему этому виною он, и унести это придëтся с собой в могилу. — она же явно мертвецки острая, да? боже, хотя бы раздели наши порции, я же не выдержу! — разбавляет маэно атмосферу хоть какой-то яркостью, которую можно было соотнести с когда-то жёлтым цветом лампочки, которая давно перегорела и издавала лишь изредка треск. — ничего, потерпишь. — сухо ухмыляется ушироно, добавляя, однако, только приправы, нужные для вкуса. пусть он сам его не почувствует, но хоть аки не разноется. пара минут проходят в тишине, сопровождающейся лишь негромким гудением чайника. маэно, положив голову на стол, кажется, думал о чëм-то своëм, а фую думал, что так он, несмотря на синяки под глазами и тревожную морщинку на лбу, всë ещë был похож на подростка, но никак уж не взрослого мужчину. кажется, после первой поездки он рассказывал, что в исследовательском центре один коллега перепутал его с потерявшимся ребëнком. как давно это было? может, уж как пару лет назад. легче им тогда не было, лучше—наверное, немного. возраст давал о себе знать только с физической точки зрения в виде головных болей и скачущего давления. опыта прибавилось, характер под действием обстоятельств почерствел сильнее, только вот взрослый фую был ещë более потерянным, чем восемнадцатилетний—метающийся между жгучей ненавистью и любовью и сжигающий письма, написанные в приступах острой боли и так и не отданные красноволосому адресату. тогда эти эмоции хотя бы были яркими, их было легко распознать и осознать. он сильно любил аки и сильно ненавидел. а сейчас между ними изредка сокращающееся расстояние в восемь тысяч восемьсот, укоренившаяся и давшая уже несколько поколений плодов нелюбовь и ядрëные мятные конфеты, хотя бы привкус которых чувствовал ушироно. маэно искал такие, кажется, по всей калифорнии. — эй, ты там уснул? рота подъëм, ушироно, чайник закипел. — перед его лицом трясут ладонью, и фую выходит из мыслей, возвращаясь в ещë-более-жестокую реальность. — да слышал я, слышал. лапша заливается кипятком и запах специй разливается по всей кухне. он снова думает—слава богу, упаковка большая, на двоих хватит, а если не хватит—фую даже уступит часть своей порции. в конце концов, есть почти не хотелось. маэно ненавязчивым фоном рассказывает что-то, кажется, о «дурацких американских идиотах, которые, блять, по ночам врубают на полную катушку ебаную музыку, вообще ничего не стесняясь», в целом ворчит на всë, с чего за время разлуки у него пригорело, и ушироно краем уха его слушает, в какие-то моменты кивая. язвить желания не было. — а ещë звëзд там вообще почти не видно, если к морю не выезжать. — внезапно добавляет аки, — нет, понятно, что в токио так же, но по остальной японии-то всë нормально! я только сейчас начал это замечать. оказывается, по ним тоже можно соскучиться. — ну так идëм на балкон посмотрим, раз соскучился. тут же видно. — неожиданно даже для себя спокойно-мягко говорит фую, маэно и вовсе удивляется. — только поедим сначала. незамысловатый ужин проходит незаметно. ушироно открывает дверь балкона, откуда сразу обдаëт уже ночной прохладой. маэно выходит, кладя локти на перила, и, почти не отрываясь, глядит на небо. под лунным светом в нëм ему чудится старый аки, с ещë сильным, почти огненным блеском в глазах, не затушенным годами боли и взрослости. вот он, совсем эфемерный—стоит рядом с собой же и улыбается так ярко, что слепит глаза, а ещë рядом с ним—сам фую, даже не хмурый, а так же смотрящий на становящиеся волшебными рядом с маэно якобы «простые сгустки газа». видения улетучиваются, стоит настоящему подать голос. — будешь конфеты? я снова привëз те, мятные. — ушироно кивает, забирая из холодных рук парня конфету и разворачивая еë. пара секунд проходят в молчании. фую неуверенно,—не из любви конечно, а из чистой глупой и не отпускающей привязанности,—снова тянется к ладони аки, осторожно берясь за неë. маэно не отстраняется. — знаешь о теории квантовых миров? — ушироно мотает головой. такое изучать в его уставшую голову ещë не приходило, — она заключается в том, что любое решение создает два параллельных мира—тот, в котором оно было принято так, и тот, в котором было принято иначе. обычно объясняют на пуле—если в человека стреляют, он с вероятностью пятьдесят процентов либо умрëт, либо не умрëт, и мир разделяется на два разных мира—где он продолжает жить и где он умирает. — и с чего ты вдруг таким увлекаешься и уж тем более рассказываешь такое мне? — хрипло усмехается фую, устремив взгляд на лицо аки. тот всë ещë смотрел в небо, которое замутнëнно отражалось в его больших глазах. от него сильно пахнет мятой, и он чуть морщится от вкуса этой конфеты. — с того, что эта херня даëт надежду на то, что может быть, в каком-то таком параллельном мирке мы, без всей произошедшей с нами хуйни, счастливы. «мы — — счастливы.» от этого словосочетания каменное сердце фую, покрытое толстой коркой льда, даëт больную трещину.