Селена и поэт.

      Он жил у подножия горы, в доме, столь тесном, что даже тень не задерживалась в нём надолго. У стены — стол, у стола — свитки, пахнущие воском и ладаном, и в каждом — то, что невозможно сказать вслух. Поэт. Безвестный, неучёный, молодой до щемящей наивности, он писал для кого-то, кого сам не знал — писал так, будто каждое слово вытекало из него с кровью, с дыханием, с той долей бессмертия, которой иногда наделяется смертный, если ночью он один и не спит.       Каждый вечер, когда оливы начинали шептать громче, когда воздух на склонах наполнялся солью, тревогой и обещанием прохлады, он выходил на террасу, садился на камень, смотрел в небо — и начинал говорить. Не вслух. Его губы шевелились едва заметно, словно он молился — не Зевсу, не Аполлону, не Музам, — а кому-то гораздо дальше, холоднее и в то же время ближе.       Селена слышала. Она всегда слышит тех, кто не спит.       Она спускалась медленно, как роса, не оставляя следов. Ветра не касались её, тени расступались. Она ступала по воздуху, как по старинным коврам, и каждый шаг её был наполнен той тоской, которую знают только боги — тоской по недостижимому, по тёплому, по временному, по тому, что не вечно, а потому бесконечно ценно.       Она слушала, как он читал стихи, обращённые к безликой богине, которую никогда не видел, но чувствовал — на коже, в дыхании, в лунном свете, от которого просыпался, словно от прикосновения. Он звал её — в каждой строчке, в каждой метафоре. Даже когда писал о волнах, о мраморе, о дыхании чужих женщин, которых не любил — он всё равно звал её. Не называя имени.       И она, в своём белом молчании, в своей безвозвратной вечности, влюблялась. Нет — не в его влюблённое в тишину лицо, не в его аскетичное тело, не в юность, которую могла бы остановить одним касанием, — а в голос.       В ту вибрацию между словами, где жили сомнения, трепет и чистота.       В неосторожность, с которой он отдавался каждой строке.       В веру, с которой писал, не ожидая, что его кто-то услышит.       Он никогда не знал, что каждую ночь она сидела у его дверей, обняв колени руками, и слушала, как он рвёт строки, перечёркивает, шепчет, смеётся и замирает.       Никогда не знал, что она касалась свитков, когда он засыпал.       Что луна над его домом всегда висела чуть ниже, чем над остальными крышами              Селена не говорила. Боги редко говорят — особенно когда любят. Она молчала и смотрела, как он стареет, понемногу, день за днём. Она знала, что будет конец. Знала, что не сможет его забрать. Он был не избран, не проклят, не герой. Просто смертный. И тем прекраснее он был.

***

      В одну из ночей, когда гроза застыла где-то за морем, Селена всё же вошла в его дом. Ночь была тиха и безмятежна, как бывают только те, что приходят к тем, кто прожил слишком много.       Селена вошла без света. Без звука. Без слова.       И поцеловала его лоб — не как богиня, а как женщина, которая любила слишком долго и слишком молча.

***

Он спал.

Он не проснулся.