вероятно, о любви

Sailor Song – Gigi Perez

I sleep so I can see you

cause I hate to wait so long.

I sleep so I can see you,

and I hate to wait so long.

В гнетущей тишине комнаты разносится мелодичное звучание скрипки. Первые ноты неуверенно соскальзывают из-под смычка, звуча расшатанно под гнетом давящих мыслей. Постепенно звукоряд стабилизируется, вытесняя из головы отголоски былых переживаний. Все нерешенные вопросы исчезают, утопая в потоке льющихся нот. С каждым движением мелодия набирает обороты, наконец достигая своей кульминации, после чего неспешно затихает, растворяясь последними нотами в безмолвном пространстве. С тихим шорохом Чонгук опускает смычок, затем и сам инструмент, с бесшумным вздохом укладывая на стол рядом с открытым футляром. У окна, на самом краю лежит стопка нотных произведений. Кажется, еще хоть дуновение, и она упадет, разлетясь в звенящей пустоте комнаты белыми пятнами. Грузно опускаясь на кровать, Чонгук ставит локти на колени, подпирая тяжелую от мыслей голову. Слишком много всего навалилось за последнее время. Смерть матери стала своеобразным спусковым крючком для и без того расшатанного состояния, влеча за собой череду одинаково безликих будней, наполненных удушьем и тоской. Каждый человек, с которым ему доводилось сближаться, вызывающий хоть какие-то положительные эмоции, становился очередным страдальцем, в судьбу которого вмешивалась чонгукова, привнося за собой последующие несчастья. Со временем, он просто перестал общаться с людьми, стал избегать, боясь снова обратиться причиной чужих бед. Подносит ладони к лицу, стараясь что-то разглядеть в линиях жизни. Когда-то в детстве одна уличная цыганка напророчила ему нелегкую судьбу. И почему предсказания таких всегда сбываются? С очередным тяжелым вздохом, Чонгук медленно поднимает руки выше, прижимая к векам подушечки пальцев. Давит на глазные яблоки, пока перед взором, ослепляя, не начинают хаотично скакать цветные пятна. Резко распахивает, поднимаясь. Перед глазами снова все поплыло, только теперь уже заволакиваясь темнотой так, что еле на ногах удерживается. Ничего нового. Взгляд обращается в распахнутое окно. Погода снова не радует. Будто потворствуя внутреннему состоянию, вот уже на протяжении двух недель идет дождь. Ожидаемо от осени, но Чонгук уже совсем расклеился. В раздвинутые ставни внезапно врывается сильный порыв ветра, снося собой неустойчиво лежащую стопку бумаг. Белые листы беспорядочно разлетаются, рассыпая по пошарпанной поверхности паркета черные горошины нот. Молчаливо, Чонгук наблюдает за устроившимся беспорядком, успешно игнорируя противный сквозняк, пробирающий своим холодом до костей, и в одной футболке направляется к балкону, попутно хватая пачку сигарет. Облокачиваясь на хлипкие перила, подкуривает. Те совсем расшатаны, – невольно давит сильнее. Упадешь – никто не заметит. Вновь обращает свой взор на серое небо. Хмурится – небо снова хмурится, Чонгук – нет, ему уже все равно. Нет желания, да и надобности в целом, проявлять даже банальные отголоски эмоций. Оглядывает переулок с таким уже приевшимся безразличием и выдыхает клубы пара, что в следующую секунду растворяются без следа – как все люди из его жизни. Окидывает беглым взглядом размытые силуэты человечков, снова бесцельно спешащих куда-то, и возвращает на залитый темными очертаниями тучных облаков небосвод. Сигарета догорает до фильтра, краем обжигая натертые подушечки пальцев. Дернув рукой, он пустым взглядом следит за ней, упавшей вниз, – еще в полете та погасла, сшибленная потоком нескольких крупных капель, – что беззвучно ударяется об асфальт, оседая пустышкой между подошвами случайных прохожих, постепенно утопая в мутной поверхности лужи, одной из тех, что люди старательно обходят стороной. Брызги дождя попадают на лицо, заставляя волосы на лбу намокать. Концы уже привычно завиваются, не выдерживая напора стоящей в воздухе влаги. Несильно оттолкнувшись от слабо держащегося бортика, он разворачивается и, не задерживая ни на чем более взгляд, возвращается в помещение ленивой поступью, разнося по звенящей тишине квартиры шлепки босых ног. Не останавливаясь, минует кухню – нужда в пище не беспокоит, временами лишь режущей болью отдается в желудке, заставляя что-то съесть, чтобы не сдохнуть от голода. Вновь возвращается в пустующую комнату. Кабинет, спальня – как угодно назови, суть не поменяется. Здесь стоят лишь стол, покосившийся со временем да кровать с разворошенным постельным бельем. Стены обезлично голые, обои местами отклеились. Даже шкафа нет – лишь камод небольшой в углу теснится. Чонгуку большего не надо, этого хватит на оставшееся время. Время. Казалось бы – бесценный ресурс. Да только для многих людей оно вероятно не имеет большой значимости. Каждый волен распоряжаться им по-разному, и, если бы у Чонгука была возможность, он бы отдал его всем тем людям, кому его существование жизнь подпортило знатно. Дни пролетают один за другим, проносясь смазанной кинолентой. Но в то же время словно тянутся невероятно медленно, невольно заставляя серую окружающую реальность с долгой продолжительностью давить на черепную коробку. Словно долбя по одному и тому же месту, натирая мозоль до крови. Он уверен, другой человек потратил бы это время с куда большей пользой. Изредка обезличенная пустота суток скрывается в ворохе звучания очередной мелодии, заставляя давление на мозг ненадолго ослабнуть. Но с каждым разом возвращаться в квартиру, в гнетущую реальность, кажется, становится все хуже и хуже. Поднимаясь с потоком нот все выше, невольно забываешь, что падать будет больнее. Вот и он, сильнее стараясь уйти от реальности, опомниться не успевает, как возвращается в настоящее, опадая на неровную поверхность с громким хрустом. Вечерами, перед обрывистым сном бывает вспоминается силуэт человека. С лицом, идентичным собственному. Он приходит, оседая образом светлого лика на подкорке сознания, и улыбается тепло. Улыбается, смеется, являя взору очаровательные ямочки на мягких щеках. В них всегда хотелось тыкнуть пальцем. Или поцеловать. Но смотрит с тоской. А, когда засыпает, добрый лик меняется до безобразия, пугая своим уродством. Все жалуется слезливо, негодует, сетуя на виновность во всем. Что не он должен находиться сейчас там, в пугающем месте, таком далеком от дома, а сам Чонгук. Тот сам винит себя, признает, что виноват. После очередного сна – кошмаром назвать этого человека, даже в таком облике язык не повернется – волосы рвет на себе от несправедливости, от невозможности уже что-либо исправить. Затылком об стену с силой долбит, единичным соседям снова спать мешая, в очередной раз расшибая тот до крови. Болью физической душевную унять пытается, да не выходит никак. Неопределенность. Скользкая в своей сущности, она мешает ухватиться за что-то приземленное в жизни, заставляет замереть на распутье будущего в глубоких раздумьях над действительно важным выбором. В реальности нашей жизни верного нет. Странно? Возможно. Чонгук уже смирился – имел достаточно времени, чтобы подумать над этим, рассудить над всевозможными перспективами его неблистательного будущего. Человек сам для себя решает, что для него черное, что – белое. Для кого-то один вариант будет казаться единственным правильным, другой же будет делать все, только бы избежать подобного течения событий. Порой даже истинная правда для кого-то окажется самой грязной ложью. Игнорируя устроенный сквозняком бумажный беспорядок, Чонгук забирается на постель, залезая с головой под ватное одеяло. Заворачивается целиком в попытке согреться, спрятаться от гнетущих невзгод – не спасает. Те пробираются в кокон дрощажего тепла изнутри, медленно выползая черной сущностью из черепной коробки. Вновь разъедают внутренности, оглушающе давя на сознание. Рой мыслей возобновляется, противно жужжит, снова мешая забыться тревожным сном. На улице быстро темнеет. Вечер вступает в свои законные права, волоча за собой непроглядную темноту ночи. Чонгук лежит недвижно, откинувшись на спину, распахнутыми глазницами упираясь в потолок. Взгляд снова обращен в пустоту, оградившись от реальности внутренним наполняющим. Сколько он так лежит? Час? Три? Может даже сутки. Неважно. Сейчас это не имеет никакого значения. Его телефон вдруг звонит противной трелью, заставляя Чонгука еле сдерживать себя, от кидания его в стену. Звуки, долбящие набатом по расшатанному самообладанию, доводят до края, но он пересиливает себя, поднимая трубку и даже не смотря на экран. Набрать его может только один человек. Звонок начнется, считая минуты к оплате, соединяя с человеком на другом конце линии. Не друг, ни в коем случае, вероятно кто-то вроде менеджера. Без каких-либо пердисловий тот называет дату и место проведения мероприятия. Очередное выступление с удивительно высоким гонораром – явно незаслуженно, Чонгук уверен. Молча слушает, не отвечая, и после звука, оповещающего о завершении разговора, взмахом руки откидывает телефон в сторону. Не глядя, но слышит, как тот, ударяясь о паркет, скользит немного и затихает, мигающим экраном оповещая темноту комнаты о небольшом проценте заряда. Издалека доносится шум проезжающих по шоссе машин. Скоропостижно, они проносятся, мелькая вскользь, как хаотично сменяющие друг друга мысли Чонгука, не дающие сосредоточить внимание на чем-то определенном. Он выпутывается из еле согревающего кокона одеяла, вновь растворяя тепло в сквозящем холоде квартиры. Босыми ступнями шлепает к шкафу, надевая первое, что попадается под руку, и, запахнув криво надетую кофту, направляется в сторону прихожей. В голове все также гудит, лишая возможности дать разумное объяснение своим действиям. И лишь когда он выходит в коридор, невольно останавливаясь напротив встроенного в дверцу шкафа зеркала, покрытого паутинками трещин по углам, мысли наконец резко замирают, с протяжным скрипом тормозя и ударяясь о стенки черепной коробки с глухим стуком. Детально вглядывается в собственное отражение. Невольно снова вспоминается тот же облик. Глаза, такие же темные, но добрее, словно живые, в сравнении с его смертельной чернотой; контуры носа, что ни у кого больше встретить нельзя – на своем лице тот казался уродливым, но только не для него. Обладают чертами схожими только два человека, что были неимоверно близки друг другу, как никто другой. Чонгук снова уплывает сознанием в реку сожалений, утопая. Тяжелые думы прерывает дерганый стук, переодически прерывающийся беспорядочным звоном. Для характерной этой квартире тишины эти звуки кажутся чересчур громкими, что Чонгук против воли вздрагивает и оборачивается к двери. В темноте коридора не видно, но Чонгук уверен – хлипкая, она сотрясается под гнетом силы чужих обрывочных ударов. Настороженно приближается, оказываясь вплотную как раз в тот момент, когда стук и звон прекращаются, растворяясь склизкими разводами в оглушенном пространстве. Подносит неподъемно тяжелую руку, медленно поворачивая замок, и отворяет, прижимаясь плечом к дверному косяку. Чуть высовывается из квартиры, бегло оглядывая лестничную площадку. Спотыкается взглядом о сгорбленную фигуру, расположившуюся на ступенях, обращенных против его квартиры, что, услышав звук открывающейся двери, резко вскидывает голову. Время замедляется. Замирает, затыкая пространство оглушающим вакуумом. Перед глазами плывет, но чужой взгляд, пробирающий до костей, продолжает оставаться до боли ясным. — Чонгук! — сорванным голосом. Он резко вскакивает, скоропостижно приближаясь. Мир сужается до одной крохотной точки – зрачка человека напротив, и, стремительно расширяясь, становится до рези четким. Названный невольно отшатывается, цепляясь покусанными ногтями за стену, сшибает ногами полку с обувью, дергает куртку на крючке, со звоном оглушающе сталкиваясь мозгом о затылок. — Что ты... — прокашливается. Голос хрипит, словно неделю кричал без перерыва. — Что ты здесь делаешь? В горле саднит. Переносица наливается болью под воздействием противных щипков в носу, толчками перетекающих в глазницу. Взор снова замыливается, заставляя Чонгука выдохнуть с хрипом, а после подавить нервный хмык. Он не выдерживает, срываясь, заполняя истерическим смехом, скорее похожим на звуки раненого животного, безмолвие темной прихожей. Живот сдавливает в судорогах, но он не может остановиться. Легкие уже зудят от нехватки кислорода, спазматически толкая изнутри. Постепенно смех стихает, оставляя после себя лишь судорожный кашель. Хрипя, Чонгук хватается за шею, стараясь вдохнуть. Попытки оказываются провальными. Он заваливается на стену, продолжая царапать горло неровными ногтями, следом прокладывая кровавые полосы, и обращает пустой взгляд в чужой поглощающий, наполненный безмерной болью. — Чонхен.. — выдавливает из себя, оседает на пол, мечтая раствориться скопившейся пылью на грязных поверхностях – уверен, что человек, стоящий перед ним сейчас нереален: поражающе осязаемая галлюцинация, сводящая с ума все сильнее с каждой проносящейся милисекундой. Парень захлопывает дверь, перешагнув порог, и наклоняется ближе, обращая свои трясущиеся ладони к лежащему. Складывет руки в мольбе, опускаясь на колени вслед за собственным взглядом. — Прости, прости, прости меня, пожалуйста.. — голос дрожит, вторя трепыхающемуся сердцу, что долбит стены грудной клетки, стремясь выпорхнуть наружу и окатить волнами запретной любви человека напротив. — Я..я... нет... Она.. они сами.. Я не виноват! Пожалуйста, Чонгук. Прошу тебя! — срывается. Опускается лицом в пол, утыкаясь в покрытую слоем пыли поверхность. Трется лбом по ободранному паркету, периодически постукивая. Накрывает голову руками, мечтая сжаться до квантовых размеров, только бы человек родной, напротив сидящий, не держал обиды внутри. Лишь бы не злился – понял ситуацию, принимая его целиком. Зарывается пальцами худощавыми в жидкие волосы, локонами оседающие на плечах, оттягивает сильнее, желая получить заслуженную боль. Впивается глубоко ногтями в кожу, мечтая заживо содрать скальп, только бы пульсация прекратилась, что мучает без конца вот уже на протяжении восьми лет. Сердце сдавливает невыносимая боль, что Чонгуку приходится стискивать зубы, кроша те в разлетную пыль. Разрывается изнутри поглощающим чувством вины, становясь вольным свидетелем душевных терзаний любимого человека. — Чонхен, — приглушенно повторяет, откашливаясь и подаваясь ближе. — Чонхен, посмотри на меня, пожалуйста. Тот резко вскидывает голову, пронзительным наполненным взглядом впиваясь в идентичное собственному лицо. Все продолжает шептать, твердить, моля о прощении, покачиваясь, но, сталкиваясь с чужим, постепенно смолкает под внимательно следящим за каждым движением темным взором. — Чонхен-а, прекрати пожалуйста, ты ни в чем не виноват, — начинает раскрывается навстречу. — Мы оба знали, что рано или поздно это произойдет, но не надо угнетать себя, прошу, — с болью в сердце наблюдает, как чужие глаза постепенно наполняются влагой. — Люди порой бывают слишком злы по отношению к друг другу. — Голос постепенно стабилизируется. — Признаюсь тебе, что виноват перед тобой. Безмерно. Понятия не имею, что мне сделать сейчас, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Прости меня, драгоценный, молю. По фарфоровому лицу, поражающему своей бледностью, слезы текут ручьями, оседая тихо на заляпанную поверхность дерева. Чонхен поднимается с локтей, благодаря судьбу за благосклонность, но остается сидеть на коленях, готовясь в любую минуту принять кончину от рук своего палача. Дрожащими руками цепляется за одежду, стараясь сохранить прерывистую связь с реальностью, продолжая содрогаться в беззвучных рыданиях. — Чонгук, — почти неслышно шепчет, с любовью в глазах, выплывающей из глубины сердца, подползает ближе, заваливаясь действительно согревающими обьятиями в обращенные руки напротив. Прижимается вплотную, обхватывая своими в ответ, чувствует, как чужой пульс бьется в ритм собственному, вовлекая в единый танец заветных, таких долгожданных чувств. Чонгук ответно приникает, прикрывая глаза, словно наконец нашел успокоение в бескрайнем до этого шторме отчаяния. Собирает с чужих щек большими пальцами соленые капли, но те продолжают литься беспрерывно, лишь размазываясь под непривычно теплыми подушечками, оставаясь под глазами мокрыми разводами. Сам уже готов разрыдаться от внезапно охватившей лавины чувств, что голову сносят, – давно не ощущал себя таким живым. Смотрит, смотрит, все никак не может наглядеться – поверить не в состоянии, что давно утерянная часть души наконец нашлась и сидит прямо сейчас на его коленях, прижимаясь отчаянно, все еще делясь ответными искрами тщательно оберегаемых и скрываемых доселе чувств. Сейчас же в этом надобности нет, те можно отпустить на волю, позволяя окутывать пространство глушащими эмоциями, закупоривая только их двоих наедине в тихом пространстве. Вновь встречаются взглядами, утопая – любят глазами. Ранее редко выпадала возможность скромно любиться из-за постоянного надзора матушки, так что много себе не позволяли, скрепя сердце чувствовали на расстоянии – приходилось, по-другому было нельзя. Лишь вечерами поздними, ступая шагом в унисон с каждым храпливым вдохом родительницы, пробирались друг к другу в постель, отсчитывая минуты до очередного расставания. Сейчас, Чонгук уверен, ничто не сможет помешать им быть. Он будет трепетно любить дорогого сердцу человека, не позволяя тому вновь окунуться в тяжелые отголоски воспоминаний прошедшего промежутка лет, проведенного прорознь. — Чонгук, — выдыхает в шею, не может поверить, что правда говорит это ему. — Я так скучал. Теплое дыхание оседает на распахнутых губах, адреналином разгоняя кровь. Зрачки расширяются, заливая чернотой глазные яблоки – говорят, те увеличиваются в размерах, когда страшно или когда смотришь на любимого человека. Так вот Чонхен сейчас не боится собственных чувств – давно уже осознал, принимая, лелеял в душе тлеющий уголек надежды на встречу с братом. И вот свершилось. Спустя столько лет мучений, словно в награду обоим за годы страданий. Приближаются, сталкиваясь носами. Не делят пространство на свое-чужое – у них оно одно на двоих, личное, дуэтом сокрытое в темнеющих красках ночи, под куполом общей любви. Где-то там, за пределами земной поверхности определенно взорвалась сверхновая звезда, когда их губы соприкоснулись. Трепетно, без языка, словно совсем по-детски, они сливаются в первом касании. Такое откровенное для них, на самом деле, оно заставляет жмуриться, окончательно разрывая связь с точкой заземления, уплыть потоком мыслей в неизведанные, но такие желанные тихие дали, сосредотачиваясь лишь на одном ощущении чужих губ. Постепенно раскрываются, не спеша, сталкиваясь языками. Вздрагивают от мокрого соприкосновения, но погружаются до конца, принимая и отдаваясь полностью. Дыхание порывистое все норовит ускользнуть, цепляясь остатками за отголоски самообладания. Отстраняются друг от друга с влажным звуком, скоропостижно растворившимся в тишине. Чонгук неторопливо поднимается, трепетно придерживая брата под поясницу, словно хрупкий фарфор и, не в силах разорвать хрупкую нить зрительного контакта, неспешно направляется вглубь квартиры, продолжая прижимать к себе источник переполняющих чувств. Эмоции зашкаливают, переливаясь за край, волнами выплескиваясь наружу. Ему сейчас не то чтобы больно, просто немного неприятно, когда на давно пустующем месте кровяного насоса зарождается пока еще слабо заметная пульсация, отдающая мелкими разрядами тока во все конечности. Непривычное ощущение, самозахоронившееся где-то далеко, глубоко внутри, сейчас неспешно выползает наружу, покрывая застоявшийся налет мелкими трещинками. Прижимаясь друг к другу, они неспешно скользят в комнату, будто пьяно пошатываясь. Преодолевая арку дверного проема, неторопливо заваливаются в комнату, ежась от продолжающего гулять по квартире промозглого сквозняка. Чонхен через силу отрывается от спасительного теплом своим тела, внимательным взглядом сканируя пространство комнаты. — Ты... — цепляется взором за рассыпанные по полу листы нот. Невольно отмерев, отстраняется от Чонгука и присаживается на корточки, нервно перебирая листы трясущимися руками. — Ты играешь, — выдыхает неровно, словно с вопросительной интонацией для самого себя. Поверить не может, что в отличие от него самого его любимый человек продолжил заниматься чем хотел, не опустил руки, несмотря на все произошедшее, – но гордится. Оборачивается с горящими глазами, искрами во взгляде цепляя человека напротив – поглощает, заставляет влюбляться заново, продолжая прижимать к себе несчасные листки, как нечто сокровенное. — Сыграешь мне? Как раньше, — слабо улыбается, мечтательно, осветляя в памяти добрые воспоминания: тихие вечера при горящем камине и мелодичное звучание скрипки, заливающейся очередным сложным произведением под гибкими пальцами брата. Чонгук к собственному удивлению берет в руки инструмент не через силу. Торопится немного, словно сама судьба его подгоняет – впервые ведь за долгое время выпадает возможнось играть не в затапливающем внутреннем одиночестве, а с любовью. Для теплого ощущения в левой части груди, для человека напротив, пронзающего своим лихорадочно блестящим взглядом, что нервно покачивается в ожидании, – для любви. Он поднимает смычок, и в этот момент словно все замирает: ветер, шум отдаленного шоссе, даже дождь будто затаил дыхание, тщательно вслушиваясь. Надавливая пальцами на определенную комбинацию, плавно опускает другую руку, древком проводя по натянутым струнам. Прикрывает глаза, впервые действительно вслушиваясь в звучание играющей композиции. Ноты скачут одна за другой, плавно сливаясь в тягучую мелодию, волнами, цепляясь друг за друга, затекают в сознание двух людей, стоящих друг напротив друга, словно соединяя их сердца вновь тонкими ниточками нотного стана, как замок на них вешая скрипичный ключ, запирая от чужого вмешательства. Серая квартира, до этого угнетающая своим пространством, теперь же будто заново наполняется жизнью. Не обращая внимание на продолжающийся непрерывно литься дождь, она заливается ярким светом, источаемым двумя телами, скрепленными красной линией судьбы вопреки людским законам. Ведь любви закон не писан. Светящиеся зайчики скачущих нот прыгают по комнате, заполняя каждый уголок. И, когда мелодия затихает, они замирают на тех же местах, где стояли, и прислушиваются к происходящему, затаив дыхание. Со слезами на глазах Чонхен приближается к брату, уже не сдерживаясь, отпускает себя, каплями вновь орошая уже олитые солеными дорожками бледные щеки. — Спасибо тебе за все. Спасибо, — выдыхает. Голос снова дрожит под натиском наплывших чувств и воспоминаний. Чонгук, не глядя, откладывает инструмент, следя глазами за приближающимся братом, как тот, подходя вплотную, поднимает свои холодные ладони, укладывая те на щеки любимого лица. Проводит пальцем вдоль скулы, щекоча прохладой висок, и встает на носочки, вновь приближаясь губами к слегка шелушащимся чужим, человека, что порождает глубокий трепет сердечных сосудов. И снова они сливаются в оглущающем потоке эмоций, вопреки ожиданиям, разбивающимся водопадами о скалы живого настоящего, что возрождает все отголоски чувств, унося за собой застой пустынного времени по течению вдаль. Прикрывают глаза, вновь раскрываясь навстречу. Сталкиваются в беспроигрышном поединке любви, сражая друг друга мгновенно покоряющим течением. Здесь нет победителей, каждый из них уже давно проиграл. Окрыленно, они возносятся порханием бабочек в кружащем полете, кропотливо избегая губительной сырости в виде гнетущих пороков людских. И, боже, Чонгук сейчас безмерно счастлив не только из-за присутствия любимого человека рядом, что безмерно наполняет, прогоняя затянувшуюся тоску, но и потому, что, закрыв глаза, он наконец-то сможет спокойно заснуть, он уверен. Ведь окружающая темнота больше не вонзает в глазные яблоки тысячи иголок, стоит ему только опустить веки, острием тыча и мешая заснуть, а лишь обволакивает своим теплом, мягко убаюкивая. Как же давно он не спал. Сознание, словно почувствовав себя наконец в безопасности, потихоньку уплывает, подгоняемое продолжительным отсутствием нормального сна. Чонгук, сам того не замечая, заваливается вперед, чуть ли не падая, и плывет следом, завлекаемый что-то тихонько шепчущей темнотой. Уже не ощущает, как заботливые руки брата его подхватывают, обнимая, и утаскивают на кровать, с нежностью проводя кончиками пальцев по волосам, легонько заправляя те за ухо. Звезды на темном полотне небосвода приветливо подмигивают друг другу, демонстративно отворачиваются от распахнутого окна, стараясь не подглядывать, невольно ставши свидетелями чужого единения. Сегодня небо поразительно чистое, словно соответствуя, прогнало все мутные сомнения серых ночных облаков, являя свету кристально чистое естество человеческой души. ☆°○°☆ Два тела, переплетясь, улягутся на развороченной постели, соединяя сердца. Прижимутся друг к другу, делясь взаимным теплом, стремительно переходящим в обжигающий изнутри жар, что осядет на смятом одеяле цветными искрами. Температура кожи поднимется до явно нездоровой отметки, являя безмолвию ночной тишины оставленные за собой бесследные ожоги, прокладываемые каждым касанием клеточек тела влюбленных. И сплетутся судьбы их душ вслед за участками тела в соитии, губами являя друг другу очередные потоки сердечного наполняющего. Чувство, именуемое любовью, вновь найдет свою истинную значимость в этой вселенной для еще одной пары утопающих в реке чувств. Они продолжат рассеивать в ночи приглушенные стоны, оповещая тем самым звезды о своей любви, держать нараспашку открытыми друг для друга духовные состояния внутреннего мира, что опасно пошатнулся, ступив на край в тяжелом временном промежутке нелегкого расставания. Но вопреки людям обозленным продолжат любить и быть любимыми. «Любовь всесильна: нет на Земле ни горя выше кары её, ни счастья выше наслаждения служить ей» — Уильям Шекспир