Сложные решения

Тяжелая дверь вела в комнату без окон. Внутри - подобие кровати и лампа. Жёлтый свет периодически мигал. Можно обезуметь, проведя здесь часов так шесть. Прохор наконец смог найти глазами заключенную. Она сидела в углу, прижав колени к груди и опустив голову вниз: очевидно, пряталась от редкого, но раздражающего мигания. Даже громкий звук открывающейся двери не заставил её поднять голову. Сопровождающий сержант милиции рявкнул на девушку: — Встать! Ульяна медленно подняла голову. Её глаза блестели злобой и усталостью. Прохор почувствовал, как сердце начало биться где-то в горле. Непозволительно. Никакого сострадания врагам партии. Сержант не заметил колебаний Прохора. Он рывком подошел к девушке и поставил её на ноги, от чего та пошатнулась. Прохор знал, что не должен чувствовать раздражающее покалывание в руке, призывающее врезать мерзкому, самодовольному сержанту, но кулак сжался сам собой. — Арестованная Ульяна Гордеева, с вами выразил желание поговорить товарищ Прохор Ефремов. Вы не имеете права не отвечать на его вопросы. При попытке нападения или побега вы будете немедленно расстреляны без приговора. О том, что будет с Прохором при её побеге он не сказал. Кому придёт в голову обвинить лектора Наркомпроса в пособничестве? И этим надо воспользоваться. — Спасибо, товарищ Молохов. Можете идти. — Вынужден предупредить, товарищ Ефремов, у вас только 10 минут. Это максимум, который я могу вам дать. Только если вы позволите мне присутствовать при допросе… Офицер странно хихикнул. Прохор почувствовал острое желание сломать ему нос. — Мне хватит. Ещё раз спасибо. Когда железная дверь захлопнулась, Прохор резко подступил к Ульяне. Слишком резко. Злость в глазах Ульяны пропала. От этого усталость стала более явной. Прохор про себя отметил её бледность. Он смог разглядеть высохшие дорожки слёз. Они простояли так не больше 10 секунд. Она смотрела на него с обреченностью и меланхолией. Он на неё - с тоской и трепетом. Стук сердца отдавался в ушах. Нужно собраться с силами и объяснить, зачем он пришёл и… — Я ничего не сказала. Заметив его растерянность, Ульяна, встрепенувшись, добавила: — О тебе, в смысле. Голос был хриплым, будто она много кричала. Хотя почему «будто»? Прохор чувствовал, как внутри него всё сворачивается от враждебности. Он одернул сам себя. Враждебности к кому? К партии? Нет. Никогда. Кажется, молчал он слишком долго, потому что в глазах Ульяны появилось недоумение. Он перевёл взгляд куда-то за её плечо и наконец разлепил высохшие от напряжения губы. — Сегодня ночью начни сильно кашлять. Прикуси себе кончик десны, чтобы пошла кровь. Лучше с ней, так будет выглядеть правдоподобнее. Когда получится, начни стучать и звать охрану. скажи, что тебе нужно в медблок. Собственный голос казался чужим. — Притворись, что у тебя туберкулез. Когда положат спать там, врач выйдет и я приду за тобой. Мы уйдем и я… Ульяна глухо засмеялась - а потом и правда закашлялась. — А как же «к сожалению, с такими характеристиками я не могу ничем помочь»? — Сейчас всё иначе. Дослушай меня. Я отвезу тебя загород и… — Нет. Прохор. Ульяна взяла его за руку. Точнее, коснулась холодными пальцами тыльной стороны его ладони - но этого было достаточно, чтобы он замолчал и наконец посмотрел на неё. — Всё будет так. Ты сейчас выйдешь и будешь с насупленными бровями ругать злую и язвительную предательницу, которая продолжает покрывать тех, кто её подкупил. Поболтаешь с мерзавцем Моховым, пойдешь домой, ляжешь спать и больше никогда не вспомнишь, что знал Ульяну Гордееву. Договор? Ульяна улыбалась. Прохор взглянул на неё, как на сумасшедшую. — Я не оставлю тебя. Мы вытащим тебя отсюда и отвезём куда-нибудь на окраину. Или в колхоз. Спрячем. Мы сможем придумать что-то, мы... — Нет никаких нас, Прохор. Слышишь? Я использовала тебя. Мне нужна была информация о сестре. Ты изначально был просто именем в моём плане и ничем больше. Ты оказался хорошим человеком, поэтому я никому не скажу и дальше, что ты, сам того не зная, дал наводку предательнице родины. — Ульяна… — Не перебивай. Твой великий грех перед партией искуплен моим провалом. Она ухватила его за воротник идеально отглаженной гимнастёрки и смяла ткань. — Ты сделаешь всё так, как я говорю, и никак иначе. Сегодня ночью Ульяна умрет для тебя. А через месяц - для всего Союза. Ты всего лишь раньше попрощаешься со мной. Считай, что это ещё одно одолжение в память о несложившейся дружбе. Ульяна прижала свои потрескавшиеся губы к его. Прохор мог до сих пор почувствовать вкус крови. Его мутило. Она толкнула его в грудь. Прохор скорее машинально шагнул назад - её руки были ослаблены долгими неделями следствия. Он не мог оторвать от неё глаз, а она ухмыльнулась совсем как в день их встречи. — Прощай. Прохор не помнил, как вышел из камеры и о чем говорил с мерзавцем Молоховым. Не помнил, как вернулся домой и лёг спать - кажется, опустился на кровать прямо в форме и закрыл глаза. Не помнил, что ему снилось. Утром он машинально поднялся с кровати и подошел к зеркалу. Каждое движение занимало вечность. Прохор чувствовал, как в нём что-то разрывается на части. Что-то требовало выхода. Что-то умирало медленно и мучительно, скреблось о его внутренности и оставляло глубокие кровоточащие раны. Но, подняв глаза на свое отражение, он увидел такого же Прохора, как год назад. Нахмуренные брови, белеющий шрам, плотно сжатые губы. И смятый ворот гимнастёрки.