Картина

Скинни рисовал, не чувствуя в пальцах ни кисть, ни холст, к которому она прикасалась, ни запах влажного, горьковатого опиума масла. Он рисовал, ощущая себя незастывшей, сырой и холодной, глиняной глыбой, которая ворочается, хлюпая друг о друга неровными, шероховатыми конечностями, находясь во власти искусства, творит неподвластное разуму. Мистер Скинни Кангур был художником-гиперреалистом. Его работы завораживали зрителя, на них был спрос — они отлично продавались через интернет и в салонах. Он практически не прорабатывал фон. В центре всех его картин была мужская обнажённая фигура: с выраженными острыми, мужественными контурами, воспевая красоту мужского начала. Хотя, являясь любящим мужем и заботливым отцом двух прелестных дочек, как художник он не брался изображать на своих картинах женщин, боясь не передать в точности их нежность, уязвимость и силу духа одновременно, красоту и магию очарования. Скинни ничего не копировал, не фокусировался на деталях предметов. Его картины являлись отображением красоты объекта. Он мог на заказ непосредственно работать и с фотографией, и цифровым изображением, при помощи традиционных методов сетки или путем проецирования цветного слайда изображения на холст, воссоздавая ту же резкость деталей, что и на фотографии, по всей картине, и создавал убедительную иллюзию реальности. Но на своих истинных картинах он фотографически передавал то, чего никогда в этой реальности не существовало, симулируя ложную действительность. Последнее время, нанося на холст что-то из глубин себя, превращаясь в неживую, хлюпающую глиной глыбину, Кангур не просто рисовал. Он ничего не видел перед собой: он отдавал холсту красоту чужого мира, просквозившую сквозь него. И лишь отбросив кисть в угол своей мастерской, закончив очередную картину, он вновь ощущал себя мускулистой живой плотью. Мог разглядеть своё творение и удивляться тому, насколько образы необычны, неукротимы. Они жили на полотне, дыша самостоятельно. Скинни установил в своей мастерской веб-камеру, чтобы через интернет его фанаты могли смотреть, как он творит. Комментарии пестрели восторженными фразами: «фрик!», «одержимый гений!», «отсыпь и мне своей «дури», чувак!», и число подписчиков каждый день росло и росло. Кангур потом сам пересматривал запись. Смотрел на себя со стороны и сжимал кулаки. Сам лично он не имел чётких граней своих желаний и помыслов. Когда Кангур не рисовал на заказ, а для себя, чего хотел он и как он умел, он рисовал зелёные тени облаков, уплывающие в фиолетовый звёздно-миллиардный закат, кружащие мимо иссохшего в ледяной пустыне дерева, под которым стоял божественно красивый мужчина. Скинни много раз начинал эту картину заново. Сначала он тщательно прорабатывал фон и детали, а затем приступал к созданию образа прекрасного бога. Однако у него никогда не получалось передать его образ живым. Этот образ разительно отличался от других картин художника, написанных в состоянии странного экстаза, на которых изображения порой казались более реалистичными, чем сама реальность. Кангур трудился, кропотливо выписывая стан незнакомца, его грацию, и каждый раз доходил до бешенства. Кисть в руке всё норовила своевольно оставить мазки, чтобы перерисовать по-своему, и Скинни со злобой отбрасывал кисть в сторону. Он хотел хоть что-то нарисовать сам; создавать сам, а не отдаваться неведомой силе. Он ломал подрамник для холста и рейки, рвал и выбрасывал холст, и потом долго, мучительно долго приходил в себя. Чувство никчемности и обиды обуревало взрослого человека не менее остро, чем обиженного ребёнка. *** Скинни отбросил кисть и почесал голову. Оказывается, зуд возник давно, пока он творил в забытьи. Скребя с наслаждением пальцами между рядами длиннющих дрэд, Кангур, больше похожий на рок-звезду, чем на художника, огляделся и зевнул. Теперь он чувствовал и зуд, и затёкшую спину, и присохшую к коже краску. И сильный голод. Скинни поднялся. В этот раз он даже не взглянул на холст. Его больше не интересовало, что получилось. Всё чаще он брался за кисть для заработка, а не для искусства. Уже не надеясь проявить себя, свой талант и мастерство. Кунгур надел парку с капюшоном, чтобы пойти подышать свежим воздухом. Он плотно застегнулся и вышел из мастерской, оказавшись на вечерней улице. Небо очистилось от туч и вспыхнуло полярным сиянием. Ветер пах крепчавшим морозом. Скинни завороженно смотрел на сияние. Оно было сегодня чересчур яркое и красивое, будто магическое, заставляющее не смотреть на него долго — охватывал страх. Хотя это всего лишь свечение возбуждённых атомов атмосферы. Вот и вся магия. Кангур наступил на кусок льда на тротуаре и споткнулся. Он свернул в сторону любимого бара. Хотя было ещё не очень поздно, бар оказался почти пуст. Лишь в углу за столом в одиночестве сидел его старый друг Андреас Берг. Он с удовольствием уплетал бургер, запивая его тёмным пивом. Скинни решил поужинать вместе с ним. Пока они ели и пили отличное пиво, вели неторопливые разговоры, время пролетело незаметно. Бар закрывался. Друзья вышли на улицу. Рассказывая друг другу анекдоты, они двинулись к мастерской Кунгура, чтобы пропустить на ночь ещё по стаканчику виски. Ночь была тихой и разноцветной из-за северного сияния. Фосфоресцирующее зелёным и фиолетовым северное сияние смахивало на Биврёст — радужный мост, соединяющий Асгард с другими мирами. Захмелевшим Андреасу и Скинни казалось, что они вот-вот увидят и бессменного стража этого моста — Хеймдалля… В мастерской Скинни включил свет. Пошёл за бутылкой виски и стаканами и задержался возле ещё пахнущего краской холста. Он не поднимал глаз, покачиваясь спьяну на ногах и мрачно глядя в пол. — Что происходит, братан? — осторожно спросил Андреас. — Полюбуйся сам… — ответил Скинни. В припадке внезапной решимости он резко смахнул картину на пол. Теперь она явно была испорчена, но Скинни было наплевать. Андреас подошёл к холсту и обомлел. Он увидел невероятной красоты мужчину. Его внешность была типичной для скандинава, но, вероятно, благодаря норвежским корням, черты лица казались более острыми и холодными. Длинные чёрные волосы ниспадали на его плечи, а выразительные синие глаза словно притягивали к себе внимание. Он стоял под деревом, словно ожидая кого-то. Это было понятно по его напряжённой фигуре. И он стоял голым посреди снега, его кожа мерцала от инея. Андреасу показалось, что картина начала оживать: взгляд синих глаз обретал осмысленность, снежинки с шелестом падали на чёрные пряди. Тихий, но ощутимый сквозняк обдал лицо Андреаса. Он жадно вдохнул свежий воздух, отирая вспотевший внезапно лоб, и пара снежинок упала ему на джинсы. Синеокий бог с развевавшимися на ледяном ветру волосами пристально посмотрел в глаза Андреаса. И Андреаса осенило: это пустота, принявшая форму мужчины и мерцающая изнутри своей вселенной звёздами, а чёрные волосы служили пологом, за который тянуло заглянуть. Глаза Андреаса заволокло пеленой. Ему стало холодно, и боль от выступивших слёз казалась стеклянной и острой. — Что случилось? Так всё плохо? — нервно переминаясь, долговязый Скинни с опаской приблизился к Бергу. — Я куплю эту картину у тебя, — прошептал похолодевшими губами Берг. — Да забирай к чертям эту мазню, даром бери, — отмахнулся Скинни. Он вздохнул с облегчением, как будто с его плеч упал тяжелый груз. Он сходил за бутылкой и стаканами. Однако, когда он вернулся, Андреаса и картины уже не было в мастерской. Его друг ушёл в спешке, даже не захлопнув за собой дверь. На следующий день пробухавший всю ночь на радостях Скинни набрал номер Андреаса. Но тот не отвечал. Через день странное предчувствие заставило Кангура дойти до дома, где жил Андреас. Незапертая дверь в дом опять насторожила Скинни, хотя в их городке опасаться было нечего и можно было не запираться на сто замков с сигнализацией. Решительно войдя в дом, Кангур крикнул: «Андрэ́!» Он вошёл в гостиную и сразу осознал, что произошло нечто непостижимое, чему он никогда не сможет найти объяснения. Как и не сможет вернуть своего друга. На стене гостиной висела картина Скинни, но на холсте теперь зияла пустота…