Обещание

Холод обжигает хрупкое тело в юкате. Маленький мальчик, дрожа и кусая собственные губы до крови, быстро бежит по тёмной снежной улице. Убегает от непринятия, он кричит в отчаянии, но ему не быть услышанным. — Он сумасшедший, — пустые доводы. — Бедный мальчик, — шепчут инсуативные языки, пороча за спиной. Он смаргивает слезы, ведь сестрица Тсутако учила не плакать. Она ведь обещала в отчаянных крепких объятиях, что с ней, с ними всё будет в порядке. Гию запыхавшись и нервно дыша, приближается к своему и сестрицы одиноко-стоящему дому. С мольбой на пересохших губах, мальчик открывает сёдзи. Сердце забилось неспокойным темпом в груди, будто предвещая, предупреждая. Тихое дыхание в кромешной неживой темноте. Холодные блики наступающей снежной бури. На скрипящих досках осколками рассыпается надежда. Алая, гранатовая, всеми цветами красного в судорожном дыхании в спутанных чёрных волосах, в бордовой юкате, что сливается цветом с венозной кровью, плещется бледное тело. Среди тревожной красноты выделяются синие застывшие в невысказанном ужасе глаза. Холодная рука. Теплая кожа к холодной. Солёная влага катится по раскрасневшимся щекам. Беззвучно сотрясается детская грудная клетка. Живая, со стучащим сердцем внутри в противовес навсегда замеревшему. В тот вечер его судьба определилась. *** У Гию вместо воспоминаний – вина, вместо родной сестры – бордовое хаори. Но пустоту заполняет тёплая кривая из-за шрама улыбка Сабито. Его грубые, но одновременно нежные ладони. Его глупые шутки, заразительный смех, теплота живого тела. Это согревает что-то застывшее в нём, что хочется оттаять, что хочется остаться вместе с Сабито навсегда. Но жизнь истребителей демонов не допускает привязанностей. Оступиться и упась на край жизни можно не только одному, но и потянуть за собой и невинных и того, кого не хотел терять. Эта жизнь полна горького пепла на губах, привкуса крови и постоянных игр со смертью. Гию сам вступил на эту кровавую тернистую дорожку. Он сам пожелал себе путь всякой плоти . Смерть сестры остаётся тем самым застывшим и чуждым осадком в его груди, Гию хочет дышать свободно. Прохладные вечера и горячие ужины в компании наставника Урокодаки-сенсея, Сабито и маленькой девочки, тоже ученицы, Макомо – уже повседневность. Тонкое покрывало в пустой комнате, мягкий футон с Сабито под боком – привычная обыденность. Бережные объятия, неловкие невинные поцелуи и шепот в темноте – что-то новое, неизведанное, но желанное всеми осколками его заживающей души. — Сабито, — фиалковые глаза, блестят в темноте похожие на все созвездия млечного пути: Ориона, Скорпиона, Тельца, Большой Медведицы и Кассиопеи, у Гию дух перехватывает, — Завтра, — тихо говорит, боясь быть услышанным. Мягкая детская ладонь запечатывает плохие мысли, накрывая губы. — Всё будет хорошо, обещаю, — его рот складываются в однобокую искреннюю улыбку. Гию вздрагивает: — Обещаешь? — оседает в спёртом воздухе невысказанный страх. — Обещаю, — протягивает мизинец в виде примирения. Участь истребителя тяжела, горький запах лекарственных трав отрезвляет. — Где Сабито? — хрипит, голосовые связки сорваны, в ответ – тишина. *** Тишина его второй верный спутник, но ветер врывается в неё, не спрашивая. Порывистый и грубый захватывает всё его внимание. Обидные слова, колкие фразы, всего лишь набор звуков. Но Гию слышит, он хочет это слышать. Санеми раздражённо смотрит, после –закатывает глаза. Он любит утыкаться Гию в шею и загнанно дышать. Он молчит, но Гию знает, он боится. Неизвестность напряжённо давит на плечи каждого из хашира. Луна отбрасывает тусклый свет, отражённый от солнца. Его губы обхватывают с нежностью и одновременно с первобытной жестокостью. Обжигающе жарко, воздух застрял в груди, оседая сладким напряжением внизу живота. Мысли путаются терпким и вязким нектаром в голове, перед глазами плывёт: всё как в тумане. В мягком, рассеяном, опьяняющем. Это пугает и одновременно захватывает. Невозвратимо затягивает в пучину трепета и отчаяния, желания оттянуть неизбежную смерть и остаться в этом отрезке времени. Капли пота ощущаются как капли крови, скорая жертва и боль перед неиспитой чашей страданий. Санеми с усилием отрывается от губ и ведёт своими мозолистыми руками вдоль его тела, пытаясь захватить как можно больше областей открытой и беззащитной кожи. Он запечатывает губами, оставляет отметины, запечатлевая их языком. Будто ему мало физического контакта; будто ему хочется кожа к коже, соприкоснуться всем тем, что у них есть, остаться отпечатками, прикосновениями, молчаливым напоминанием, что он не один, что они не одни. Гию поднимает руку и касается щетинистой щеки с гладкими ломаными шрамами. Между этой грубостью и жадностью можно найти сквозящую мягкость. — Обещай, что не умрёшь, — шепчет Санеми между их общим смешанным дыханием. — Обещаю, — тихо с придыханием. Глаза слезятся от удовольствия. Это всё похоже на сон. Несбыточную мечту. В теле сквозит боль, а на устах — обещание. Губы омывает теплота, но она не с привкусом шиповника и сладости охаги, но с привкусом железа и соли, с привкусом смерти. Слышатся отчаянные крики, но Гию их уже не слышит, он хочет лишь горячие сухие губы на своих, грубую руку в своей, кожа к коже, но ощущает лишь тяжёлую усталость. Теперь он понимает. — Извини, — шепчет в пустоту так и неуслышанным. Тишина единственный тому свидетель.