Под кожей

Холодный воздух ночи ударил в лицо, и Локи машинально достал сигарету. Щёлкнула зажигалка, огонёк отразился в глазах. Первые затяжки были тяжёлыми, дым царапал горло, но злость внутри всё равно не уходила. Он шёл по тёмной улице, каблуки стучали в пустоте, и каждый шаг только разгонял ярость. Слово Мобиуса крутились в голове, как ядовитая стрела : «Равона...» . Локи выпустил дым сквозь зубы, усмехнулся — злым, режущим смехом. На перекрёстке он остановился. Сигарета догорела до половины, и он посмотрел на неё с таким же презрением, как на собственное бессилие. Резким движением бросил окурок в лужу. — Нет уж, — прошептал он, чувствуя, как пальцы дрожат. — Так это не кончится. Не дождёшься. Он развернулся. Тень от фонаря скользнула за ним, когда он быстрым шагом пошёл обратно. В груди было тяжело, но в глазах — жгучая решимость. Он не собирался позволить Мобиусу поставить точку. Студия всё ещё горела мягким светом в окне. Локи толкнул дверь. Свет ламп тянет длинные тени по стенам. Локи заходит, и с первых секунд в воздухе висит электричество. Мобиус молча убирает бокалы, звук стекла о дерево слишком громкий в этой тишине. Бутылка виски всё ещё стоит на столе. Локи задерживает на ней взгляд, усмешка кривит губы — ядовитая, язвительная: — Ну и где она? Что, так быстро отпраздновали, отпраздновали воссоединение? Двое бывших, один плед на двоих, бокалы, смех. Очень мило. Голос Мобиуса ровный, но сухой, почти лишённый интонации: — Тебе не понравилось? А теперь представь, как это выглядело, когда я видел тебя с Сильви. Эти слова режут. Локи вскипает. В зелёных глазах вспыхивает ревность и боль, спрятанные под злостью. Он бросает реплики одну за другой — острые, как ножи: — Так это месть? Ты решил показать мне, как это — быть лишним? Или ты всё ещё любишь её? Мобиус отвечает тихо, без повышения голоса, но его каждое слово бьёт точнее удара: — Может, я просто понял, что рядом с тобой слишком много игры. И слишком мало серьёзности. Локи моргает — будто удар в солнечное сплетение. И злость в нём становится лавиной. Он резко сокращает расстояние и хватается за ворот рубашки Мобиуса, прижимая его к стене. Голос срывается: — Тогда скажи, чтобы я ушёл! Накричи, ударь, чёрт возьми — сделай что угодно! Скажи, что на этом всё! Скажи, что ничего не чувствуешь ко мне! Но Мобиус перехватывает его руку. Одним движением разворачивает и сам прижимает Локи к холодной стене. Серые глаза — близко, дыхание горячее и злое. — Я видел… — Да ничего ты не видел! — рвётся у Локи. Секунда — и напряжение лопается, как струна. Локи рывком тянется вперёд. Их губы сталкиваются, не в поцелуе, а в схватке. Злость, ярость, жажда. Локи вцепляется зубами и действительно прокусывает губу Мобиуса. Вкус крови обжигает язык. Мобиус отвечает так же — грубо, не давая пространства. Его ладонь на затылке Локи, пальцы сжаты в волосах, будто удерживает, чтобы тот не вырвался. Это не нежность — это взрыв. В этом поцелуе вся ненависть, вся страсть, вся невыносимая потребность, которую они так долго прятали. Горячая кровь скатывается по губам. Локи касается её языком и усмехается прямо в поцелуй — дерзко, почти дразняще. Мобиус рычит низко, глухо, и отвечает ещё сильнее. Стиснутые пальцы на его затылке становятся болью, но Локи не отстраняется. Он будто бросает вызов: «ещё». И всё же — они отстраняются. Дышат тяжело, будто после драки. На губах Мобиуса — алое пятно, а в глазах Локи странный блеск: он одновременно победил и проиграл. — Ну вот, — хрипло усмехается он, язык облизал остатки крови. — Теперь ты точно не забудешь. Мобиус стирает красное тыльной стороной ладони. Смотрит долго, холодно, но слишком близко, чтобы это был отказ. — Я и так бы не забывал. Между ними — тишина, но пустоты уже нет. Только сердца, бьющиеся в унисон. Только пульс, который гремит громче любых слов. Только вкус крови и странный, болезненный поцелуй, ставший их границей. И шагнуть назад уже невозможно. Мобиус всё ещё держал его волосы в кулаке — крепко, жёстко, словно готов был никогда его не отпускать. Дыхание обжигало лицо Локи, их взгляды сцепились, и в этих секундах было слишком много — ярость, гордость, вызов. Но вдруг хватка ослабла. Мобиус отпустил. Пальцы прошли сквозь чёрные пряди и упали вниз, тяжело, словно сами устали от этой схватки. Он шагнул назад, будто расстояние могло вернуть контроль, провёл второй ладонью по губам — и на руке размазал алый след. Он молчал секунду — и эта тишина была пугающей, потому что Локи не знал что будет дальше... Но вместо взрыва последовал другой удар, куда более жестокий, чем любая рука. — Хочешь знать, почему я впустил Равону?.. — голос низкий, хриплый, усталый. Мобиус сделал паузу, взгляд уткнулся в бокал, словно там была вся опора. — У нас ребёнок... Сын. Эти слова упали в комнату, как камни, разлетевшись эхом. Локи застыл. На миг у него даже сердце будто пропустило удар. Мобиус, не глядя, поднял стакан и сделал глоток. Медовый вкус виски, но в тот же миг боль отрезвила его ещё сильнее — спирт попал на прокушенную губу. Он задержал дыхание, а затем медленно втянул воздух сквозь зубы. Губа саднила от укуса, и вкус железа смешивался с горечью виски. — Чёрт… — тихо шикнул он, когда горячее жгло рану. — Первый год я был рядом, — произнёс он тихо, но в каждом слове чувствовалось, как оно режет ему горло. — Я... я видел, как он впервые говорит, смеется, его первый шаг… всё это было со мной. — Голос дрогнул, он поспешно глотнул ещё, будто хотел утопить дрожь. — А потом… — он закрыл глаза, выдохнул, словно сила уходила вместе с этим признанием. — Она ушла. Забрала его. Шесть лет… больше шести лет я не видел, как он растёт. Не слышал его голос, не знал, какой у него теперь цвета волос, на кого похож в улыбке. У него появился другой отец... Настоящий. А я для него никто. Локи всё это время стоял у стены молча, будто парализованный. Его собственная злость, ревность, колкие обвинения казались теперь ничтожными, смешными — дешевым спектаклем против этой бездонной, настоящей боли. Внутри всё перевернулось. Горло сжало так, что невозможно было дышать. Он хотел что-то сказать, привычное, но слова не выходили. Только взгляд упал вниз, и в этом молчании было признание. Стыд кольнул сильнее любого удара. Мобиус, наконец, посмотрел на него краем глаза. Взгляд усталый, тяжёлый, без привычной железной насмешки. — Вот и всё, — сказал он тихо. — Теперь ты знаешь... не такая весёлая история как ожидалось, да? Он снова коснулся губ, поморщился, сделал маленький глоток, но уже осторожно, растягивая не вкус, а паузу между словами. А Локи так и стоял. Слишком тесно внутри, слишком много, чтобы выговорить хоть что-то. И, может, именно это молчание — когда он не оборонялся, не играл и не жалил — сказало больше, чем любые фразы. Локи сделал шаг — неуверенный, осторожный, словно боялся потревожить что-то слишком хрупкое в этой тишине. Он остановился рядом с креслом, а потом медленно опустился на пол — не сверху вниз, не так, будто хотел нависнуть или доминировать, а наоборот: чтобы оказаться ближе, тише, смиреннее. Он поднял взгляд. Серо-голубые глаза Мобиуса были усталые, тяжёлые, в них ещё жила боль, но уже не было того гнева, что только что держал Локи у стены. Зелёные глаза блестели — не от дерзости, а от того, что он впервые не нашёл в себе оружия. Он сказал негромко, почти шёпотом, так, что слова дрогнули: — Прости. Я… я не знал. Слова будто застревали в горле, он сглотнул, обхватил себя руками, опустил взгляд к полу, но продолжил: — Я… не знал, что за всем этим стояла такая боль. Я думал… это игра. Что ты хотел меня задеть, вывести. А оказалось… я просто бил вслепую туда, где у тебя рана. Он поднял глаза снова, и в них не было ни тени привычного хищного блеска. Только честность. И — впервые — страх потерять. — Я говорил лишнее, — выдохнул он. — Если бы я хоть представлял… я бы никогда. Он осторожно потянулся, положил ладонь на край кресла, близко, почти касаясь его колена, но не решился дальше. И только тихо добавил: — Пожалуйста. Поверь и мне... я не предавал. Молчание повисло тяжёлое. Но оно уже было не про разрыв — а про то, что один впервые открылся, а другому нужно решить, готов ли он принять. — Когда ты стал холодным… — голос дрогнул, но он продолжил, — я испугался. Не злости твоей, нет. А того, что я потеряю тебя. Совсем. Что мне больше нечем будет до тебя достучаться, никакой язвительностью, никакими играми. Он сжал пальцы на ткани кресла, вдохнул глубже, и в глазах мелькнуло отчаяние, которое он больше не пытался скрыть. — Сильви и в правду сама поцеловала меня. Не я. Я играл, да, я позволял ей, потому что думал, думал что это безобидно, я же не шёл что она... Но… в тот миг, когда она это сделала — у меня внутри всё рухнуло. Я только и думал: если ты увидишь и подумаешь, что это я... Он опустил взгляд, тихо выдохнул: — А потом пришла Равона. И я… я видел, как ты сидишь с ней, как смеёшься, как она наклоняется ближе. И я решил, что всё. Конец. Что я остался без тебя, что у меня никогда и не было шанса. Слова сорвались на шёпот. Локи будто потерял силы держаться — и просто склонил голову вниз. Его лоб мягко упал на колено Мобиуса, волосы рассыпались по ткани. Он сидел так, прижавшись, почти затаив дыхание, и в этой позе не было ни дерзости, ни игры — только голая честность. Мобиус долго молчал. Потом его пальцы коснулись тёмных прядей и медленно, осторожно скользнули по ним. Движение было слишком тёплым, слишком нежным для человека, только что говорившего о боли и потере. Он гладил его волосы, иногда задерживая ладонь чуть дольше, как если бы сам себе напоминал: он здесь, рядом, живой. Локи закрыл глаза, тихо выдохнул и прижался ближе, почти по-кошачьи. Впервые — без маски, без привычного вызова. Мобиус сидел неподвижно, но продолжал гладить его голову и шею. И если раньше Локи боялся потерять его, то сейчас впервые почувствовал: даже в этой усталости и боли, его не оттолкнули. Локи не поднимал головы. Его лоб всё ещё лежал на колене Мобиуса, дыхание сбивалось, как у загнанного зверька. Он шёпотом, едва слышно, произнёс: — Прости… Это прозвучало не так, как он обычно говорит — не с вызовом, не со смехом, не как уловка. Честно. Слабо. Будто все слова, которыми он прикрывался раньше, просто исчезли. Пальцы Мобиуса всё ещё лежали в его волосах. Он провёл ладонью медленно, так, будто гладил котёнка, и сам опустил голову. Голос его сорвался на хрип, но был всё ещё мягким: — Нет… это я должен просить прощения. — Он замолчал на миг, собираясь с силами. — Я тоже был несправедлив к тебе. Закрылся, сделал вид, будто мне всё равно. А тебе пришлось биться об лёд… Он сжал пальцы в его прядях чуть крепче, будто боялся, что Локи исчезнет. — Прости, Локи. На этих словах Локи тихо вдохнул, глаза под ресницами блеснули — уже не только от обиды, но и от того, что что-то в груди, наконец, потеплело. Тишина в студии стала другой: не как раньше, густая от холода и недосказанности, а мягкая, убаюкивающая. В ней не было чужих. Только двое — и эти два «прости», которые сделали их ближе, чем любые поцелуи.