(Не) красная шапочка для серого волка.

Чонгук испуганно жался ближе к стене, хоть это и мало помогало. То чудовище, что было перед ним, пугало до чертиков. Бежать было некуда, он сам загнал себя в ловушку. И о чем только думал, когда решил спрятаться на втором этаже, как какой-то глупый герой хоррор-фильма! Он никогда не думал, что окажется в подобной ситуации. Конечно, до сих пор парень не знал, что подобные твари вообще существуют. Страшно. Сердце бешено бьется в груди, точно вот-вот выпрыгнет или остановится. Оборотень перед ним скалится, острые клыки сверкают в темноте комнаты. Неужели это конец? Вот так закончится его жизнь? От клыков монстра? Чонгук жмурится, чувствует чужое, тяжёлое дыхание около шеи. Вот и все, это точно конец. Проклинает этот чертов дом и ту старушку, которая так любезно улыбалась ему, когда отдавала ключи. Если бы он тогда знал... Перед глазами проносится минувший день, который привел его к этому кошмару. День начался прекрасно. Наконец долгожданные выходные! Чонгук так долго их ждал, и теперь сможет вдоволь отдохнуть. Он уже нашел домик, который сможет снять. Целая неделя в небольшом, но уютном месте в лесу. И ничто не сможет отвлечь его. Только он и природа. Но с самого начала что-то пошло не так. Возможно, это были знаки судьбы. Ему не стоило ехать сюда. Тогда он проспал, поэтому сейчас судорожно собирает вещи, бегая по комнате. Должен был встретиться с хозяйкой и забрать ключи от дома, но опаздывал. Он не говорил никому, где именно собирается провести выходные, просто сказал всем, чтоб его не беспокоили. И такими темпами он упустит свою возможность хорошенько отдохнуть. Особо не проверяя, кидает вещи в чемодан. Кажется, взял все, что нужно. Пальцы дрожат от волнения, отчего замок получается закрыть не с первой попытки. Торопится. Шипит проклятия, когда автобус уезжает прямо перед его носом. Приходится заказать такси, которое где-то задерживается. Сегодня точно не его день, думает, когда лишь спустя тридцать минут авто наконец подъезжает к подъезду. На удивление, доезжает быстро. Таксист высадил его у края узкой проселочной дороги. Асфальт давно закончился, а вокруг тянулись деревья высокие, вековые, глушь да тишина. Домик хозяйки стоял чуть поодаль, скрытый в зарослях сирени и старых яблонь. Он подошел к калитке, на которой весело побрякивал проржавевший колокольчик. Стоило ему прикоснуться к калитке, как дверь дома резко распахнулась. – Ой, милок! – раздался хрипловатый голос. – Я уж думала, не доедешь. Проходи, проходи, не стой на ветру, лес нынче нервный... Чонгук замер на полшага, но всё же вошёл во двор. Перед ним стояла женщина лет пятидесяти, с серебристыми волосами, собранными в пучок, в тёплом вязаном кардигане и с неожиданно ясными глазами. Она улыбалась широко, будто чересчур радостно. – Вы хозяйка? – уточнил он, вежливо кивнув. – Я Чонгук, мы созванивались. – Конечно, помню, милок, как же не помнить, – она уже повела его к скамеечке у входа. – У тебя такое приятное имя. Домик уже готов. Всё чистенько. Тут уютно, как в сказке. – Спасибо большое. – Он попытался улыбнуться, но лёгкое волнение шевельнулось внутри. Что-то было… не так. Может, в том, как её взгляд иногда замирал на нём слишком пристально, или в том, как она слишком долго не отводила взгляда от его шеи. – Ты у нас – первый за много лет, кто сюда приехал, – сказала она внезапно, вручая ему старомодный, тяжёлый ключ. – Последний… ну, да ладно, не будем о грустном. Ты ведь отдохнуть приехал, да? Спать будешь — окно не открывай. Сквозняки тут коварные. – Понял. – Он взял ключ. Тот оказался холодным, будто только что изо льда. – А у домика есть соседи? – Нет, милый, – ответила она слишком быстро. – Конечно, нет. Только ты и природа. Ты ведь этого хотел? Она снова улыбнулась. – Чтобы никто не мешал. Мурашки побежали по спине, слова казались излишне зловещими. Должно быть, ему показалось, потому как в следующую секунду ему улыбнулись, пожелав удачи, оставили одного. Пару секунд прошло в тишине, будто загипнотизированный, оглядывался по сторонам. Это место было прекрасным: шикарные цветы, повсюду зелень, милый домик, действительно, как будто из сказки. Но было нечто странное. Он не заметил этого сразу, но сейчас, в одиночестве, это ощущалось отчётливо. Здесь было слишком тихо. Словно место было мертво: ни насекомых, ни звуков птиц. Снова предательская дрожь. Его передёрнуло, поспешно взял свои вещи, занося их в дом. Внутреннее убранство было ничуть не хуже. Просторная кухня, небольшая гостиная, лестница, ведущая наверх, в спальню. И всё такое уютное, милое, как будто он оказался в прошлом, когда был ещё совсем маленьким и приезжал на дачу к бабушке вместе с родителями. В то беззаботное время всё было намного проще, никаких проблем, пока всё не пошло прахом... Слегка потряс головой. Не стоит думать о грустном, нужно сосредоточиться на приятном. Бросил свой чемодан где-то в середине комнаты. Он сможет разобрать его позже, а пока стоит что-нибудь поесть. Готовить было откровенно лень, поэтому лёгкий перекус был как нельзя кстати. Какие-то купленные пирожки сейчас казались ему очень вкусными, но всё ещё не дотягивали до тех, что ел в детстве. Расслабляется. Но внезапное чувство посещает его. Сердце снова начинает биться быстрее. От чего же? Будто бы кто-то смотрит на него, пристально разглядывает. Резко поворачивает в сторону окна, замечая среди деревьев странное движение. Возможно, ему показалось. Или это было животное. Ничего страшного. Но есть больше не хочется. Наоборот, желудок как будто скручивается в узел. Внезапная тошнота накатывает. Слишком разнервничался. Стоит просто отдохнуть, и всё пройдёт. Да, точно отдохнуть. Путь до второго этажа кажется непреодолимым, а диван так манит в свои объятия, и Чонгук поддаётся. Странно, неуклюже встаёт, что-то падает, разбивается. А он неторопливо, словно в трансе, оказывается на диване. И откуда эта внезапная сонливость? Глаза слипаются. Голова такая тяжёлая. Медленно проваливается в сон без сновидений. И всё же странно всё это, мелькает последняя мысль, но тут же растворяется в тёмной дымке, что так приятно обволакивает его. Спит беспокойно. Ворочается. Снова это жгучее чувство слежки. Вздрагивает. Во сне убегает, кто-то преследует его. Кто-то опасный. Единственная мысль — бежать. Бежать. Но не получается, его ловят, клыкастая пасть прямо перед лицом. Внезапный резкий звук. Вскакивает на диване. Осматривает. Уже темно. Сколько он спал? Голова всё ещё слегка болит. Встаёт на негнущихся ногах. Движется в сторону странных шуршащих звуков на кухне. Шорох усиливается. Словно кто-то медленно, нарочно царапает когтями по деревянному полу. Тишина в доме больше не кажется пустой, она давит, как будто сама дышит. Чонгук делает шаг вперёд. Его пальцы сжимаются в кулаки инстинктивно, чтобы хоть как-то удержать хрупкое равновесие между «ещё не паника» и «только не закричать». Темно. Лишь тусклый свет луны льётся из окна над лестницей. Этого достаточно, чтобы увидеть силуэт. Высокий. Невероятно высокий. Он стоит, почти касаясь головой потолка кухни. Сгорбленный, с широкой спиной и длинными руками, как будто не человек вовсе. Он... нюхает воздух. Грудная клетка существа вздымается резко, судорожно. Затем раздаётся глухой хрип, и существо поворачивается. Его глаза в полумраке — два ярких, нечеловеческих блика. Они застывают на Чонгуке. — Нет… — шепчет он, делая шаг назад. Наступает. Хрустит. Боль резко пронзает стопу — осколки чего-то вонзаются в кожу. Он вздрагивает, резко теряет равновесие и хватается за стену, чтобы не упасть. Монстр реагирует мгновенно. Он выпрямляется. Рычит коротко, с нажимом, звук вибрирует в груди, словно удовлетворён. Втягивает воздух через клыкастую пасть и делает шаг вперёд, а затем ещё один, и ещё. Медленно, как охотник, уверенный в победе, не спеша смакуя страх. Чонгук пятится, еле дышит. Сердце стучит в ушах как барабан. Боль притупляется страхом. Он хочет бежать, но не может. Существо движется всё ближе, и Чонгук совершает ошибку: срывается с места, не смотря на боль. Бегом по лестнице, вверх, в комнату. Не успевает захлопнуть дверь. Снова пятится, а существо всё ближе и ближе. Дрожь проходит по всему телу. Слёзы собираются в уголках глаз. Ноги подкашиваются, боль возвращается с новой силой, когда он оказывается прижат к стене по собственной глупости. Чонгук хочет закричать, но из горла вырывается только всхлип. Это точно не сон, не иллюзия. Это начало кошмара. Чонгук в западне. Холод дерева впивался в лопатки, будто природа сама хотела его проглотить, растворить в себе, спасти или добить — он уже не знал. Тяжёлое дыхание. Всё ближе. Ровное, уверенное, обжигающее. Он вжал подбородок в грудь, не смея открыть глаза. Он не хотел умирать, не хотел, чтобы последнее, что он увидит, — это оскал монстра, искажённый тьмой. Неужели это его конец? Но укуса не последовало. Горячее дыхание скользнуло по его шее. Медленно, почти ласково, словно не зверь, а кто-то, кто умеет чувствовать. Как будто проверял его запах, ощущал страх кожей. Чонгук затаил дыхание. Губы приоткрыты, слёзы не капают, но глаза горят от напряжения. Не двигается. Не может. Монстр вдруг резко рычит, но не злобно, и скорее раздражённо или нетерпеливо. Затем его сильные руки хватают Чонгука за талию и легко, словно он весит не больше перышка, поднимают в воздух. – Н-нет! – судорожный всхлип вырывается сам по себе. Его сердце срывается в бешеный ритм. – П-пожалуйста... Но чудовище не говорит. Оно и не может. Только дышит. Тяжело, быстро, глубоко. Оно несёт его к кровати. Он отбивается, насколько может, но оно лишь сильнее сжимает его. Без боли, но с абсолютной решимостью. В мгновение ока он оказывается на мягком матрасе, пыльным покрывалом, пахнущем лавандой и чем-то звериным. Он пытается отползти, но оборотень вжимает его обратно в подушки, держа за грудь. Другая лапа осторожно касается его ноги и замирает. Чонгук задыхается. Нога пульсирует тупой болью. И вот, вопреки страху, существо действует аккуратно. Оно отводит повреждённую ногу в сторону, укладывая так, чтобы ему было удобно, словно понимает, что человек слаб и хрупок. И тут... Тресь. Хлопок ткани. Футболка Чонгука рвётся, как бумага. Холод ложится на его кожу, а затем лапа: горячая, шершавая, но почти… бережная. Почти. Он вскрикивает, снова хочет вырваться, но движения бессмысленны. Грудь его обнажена, вторая рука монстра рвёт штаны, даже не заботясь о застёжках. Он чувствует, как страх достигает пика, но в этом страхе странная, позорная дрожь: будто не только ужас пробегает по позвоночнику… что-то другое. Что-то первобытное. – П-прекрати… – еле слышно. Он больше шепчет, чем говорит. А существо лишь нависает над ним, морда почти касается его лба. Глаза яркие, нечеловеческие, смотрят будто внутрь. Он не убивает. Не причиняет боль. Он присваивает. Движения существа точные, почти мягкие, несмотря на силу. Пальцы, когти – не ясно, как назвать – прикасаются к телу, исследуют, проверяют. Там, где ноготь задевает кожу, остаётся лёгкий след: не боль, но будто предупреждение – ты принадлежишь мне. Дыхание снова касается шеи. Чонгук зажмуривается. Он вновь ощущает тёплый воздух у шеи, точно как в самом начале, когда решил, что умрёт. Но теперь вместо лишь прижатое к коже лицо – низкий вибрирующий гортанный звук. Почти... одобрение? Он задыхается, сдерживая очередной всхлип, когда ощущает, как его бёдра разводят: не резко, но настойчиво. Оборотень действует не торопясь, будто смакуя не саму плоть, а ощущение власти, которое она даёт. Как кот, что играет с пойманной мышью, но не чтобы убить. Он склоняется ближе. Губы касаются кожи. Грубо, влажно, но не рвут. Он ощущает вкус, а не насыщающий голод. В тот момент, когда когти задевают край белья, Чонгук не выдерживает: — П-пожалуйста… – почти не различимая мольба. Он не знает, чего просит. Чтоб это прекратилось? Или чтоб не прекращалось? Ответа нет. Только движение. Тело дрожит под тяжестью чужого, звериного, горячего веса. Он чувствовал каждую тень, каждую складку простыни под собой, но больше всего – каждую неровность твёрдого тела, прижимающего его к матрасу, вдавливающего глубже, будто хотел слить с этим домом, с этой тишиной, с этим лесом. Грубые лапы сжимали его бёдра, разводили шире. Его раскидало, он не мог сопротивляться. И в какой-то момент сдался. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Устал. Испугался. Пропитался этой чужой волей до последней капли. И когда в следующий момент горячий, плотный, слишком большой член коснулся его, он дёрнулся, задышал резче. Слёзы в горле. И шёпот: — П-пожалуйста... не надо... пожалуйста... Но монстр не понимал слов. Или не хотел. Он двигался медленно, давяще, настойчиво, толкаясь вперёд. Слишком. Слишком глубоко. Чонгук вскрикнул — коротко, хрипло. Пальцы впились в простынь, он выгнулся, инстинктивно стараясь убежать, оттолкнуться, сбросить, но лишь натолкнулся на ещё более сильное движение. Жар. Рвущий. Медленный. Глухой. Боль как волна: откат, и снова удар. Слёзы из глаз, даже когда он их не чувствовал. Его бёдра дрожали, сведённые судорогой. Казалось, этот зверь разрывает его изнутри, но не спеша. Не жадно. Наслаждаясь каждым сантиметром. Он врывался в него, глубоко, слишком глубоко. Углублялся, пока Чонгук не задохнулся от ощущения, будто всё внутри просто отодвигается, смещается, ломается. Но не отпускал. Лапы удерживали его мягко, как будто зверь боялся, что он снова травмирует ногу. И это было самое страшное: жестокость, сочетающаяся с заботой. В своей извращённой форме. Слишком сильный, слишком большой, но следящий, чтобы не сломать его совсем. Когда толчки стали чуть короче, тише, глубже, он почувствовал: внутри что-то менялось. Как будто конец? Толчок последний. Глубокий. И в нём не было движения. Только давление. Ужасающее. Внутреннее. — Н-нет... — прохрипел Чонгук, выгибаясь. Он чувствовал, как внутри распирает, раздвигает, заполняет. Он не знал, что это. Не сразу понял. Но чувствовал, как в нём раскрывается чужое тело. Как плоть набухает, набивается, как он становится замкнут, закупорен, повязан. Монстр рычал, дышал хрипло, медленно, прерывисто. Прижимался плотнее. Морда прижималась к шее. Он втягивал запах. И остаётся внутри. Чонгук почти теряет сознание от переполняющего ощущения. Он больше не человек — он вместилище. Кровь шумит в ушах, но разум фиксирует каждый момент. Монстр не двигается. Только держит. Он запер его изнутри. Держит глубоко, плотно, не даёт даже пошевелиться. С каждым биением сердца внутри что-то пульсирует. Как будто бытующее в нём существо теперь тоже дышит. Он дрожит. Его тело прижато, согнуто, обнажено. Ему жарко и холодно. Его разум на грани. И зверь... мурлычет? Нет, вибрирует грудью. Успокаивающе. Как будто говорит: "Ты теперь мой. Отдохни." И Чонгук прикрывает глаза. Тяжело. Всё ещё это чувство заполненности. Слишком. Мычит что-то протестующее, когда его поворачивают на бок для большего удобства. Прижимают ещё сильнее, а внутри что-то болезненно тянет. Всхлипывает. Не нравится. Но его ласкают. Облизывают шею, поглаживая напряжённый живот. И Чонгук расслабляется в этих хищных объятиях, проваливаясь в царство Морфея. *** Чонгук медленно просыпается. Боль. Тупая, разливающаяся по низу живота, ноющая, будто тело не его, а чей-то исписанный дневник, который кто-то читал слишком яростно. Слишком глубоко. Чонгук шевельнулся еле, потому что всё ныло. Особенно бедра, особенно низ спины, особенно внутри. Точно внутри него всё изменилось. Что-то было... не так. Он дёрнулся. Глаза распахнулись. Он не в лесу. Он — в кровати. Той самой. Запах лаванды и чего-то звериного всё ещё витал в воздухе, но теперь добавилось ещё: еда, мокрое дерево, лекарственные травы. Тепло. Тихо. И... Он не один. – Не шевелись, – прогудел рядом голос. Низкий. Гортанный. Словно ворчание под грудью, от которого задрожали даже кости. Чонгук дёрнулся резко. И тут же вскрикнул от боли. – Я сказал... не шевелись, – повторил голос уже ближе. Он почувствовал, как кто-то рядом с ним двигается. Матрас прогнулся. Тело... большое, горячее... оказалось рядом. И от него пахло лесом. Кровью. И им. Он в ужасе повернул голову и встретился взглядом с глазами. Уже не светящимися, не дикими. Но всё ещё слишком... нереальными. Перед ним человек. Высокий, почти аномально красивый. С волосами, чуть растрёпанными. Грудь обнажена, кожа будто бы сияет. А взгляд… Чужой. Тёплый. Опасный. – Кто ты…? – голос сорвался на шёпот. Мужчина медленно склонил голову на бок, разглядывая его. И вдруг… выдохнул. С коротким рыком, как будто выдыхал не воздух, а имя. – Тэхён. Пауза. – И ты… мой. Чонгук попытался отодвинуться. Напряжение пронзило мышцы. Боль. Всё ещё слишком сильно. Слёзы подступили. Тэхён зарычал тихо, мягко, как успокаивающая вибрация. Он подался ближе, касается его плеча тёплыми, почти ласковыми пальцами. Хотя под кожей всё ещё чувствовалась сила. Жестокая. Не отпускающая. – Ты... – Чонгук сбился. Горло сжалось. – Ты… вчера… — Я не сделал ничего плохого, — перебил Тэхён, не поднимая голоса. Но в нём была сталь. — Я взял. Не более. И теперь ты мой. Он снова рычит тише, почти как зверь, что охраняет свою добычу. И Чонгук чувствует: он больше не зверь. Но и не человек. Что-то среднее. Существо с глазами, что уже не светятся, но в которых всё ещё пылает собственнический огонь. – Я… не хотел… – срывается с губ Чонгука. Его трясёт. – Я не знал, что ты… кто ты… Тэхён наклоняется ближе, его волосы касаются лба Чонгука. – Тшшш... Я знаю. Он касается его бедра осторожно. И Чонгук обращает внимание на повязку. Нога… уже не болит так сильно. – Я обработал, – почти урчит Тэхён. – Пока ты спал. Он замолкает. Затем тише: – Вымыл тебя. И прежде чем Чонгук успевает задохнуться от стыда, он добавляет: — Ты был грязный. И пах... Мной. Мне казалось, тебе не понравится. Его руки двигаются, чуть поднимают одеяло, проверяя живот. Не сексуально. Не навязчиво. Но внимательно. И в этот момент Чонгук чувствует снова... ту самую боль в животе. Странную. Тянущую. Не просто боль мышц. Что-то иначе. Он морщится, прижимая ладонь к низу живота. Тэхён тут же замирает. И... в следующий миг рычит. Глухо. В груди. Не на Чонгука, скорее, на воздух. Как будто на угрозу. – Не трогай, – шепчет он, касаясь его руки и отодвигая осторожно. – Я сам. Он кладёт свою тёплую ладонь ему на живот. И просто держит. Не давит. Не мнёт. Словно чувствует что-то. Словно знает. Но не говорит. – Почему… – Чонгук сглатывает. – Почему ты... заботишься? После всего... Тэхён улыбается. Острыми, чуть звериными клыками. Но его взгляд почти… мягкий. – Потому что ты мой, – повторяет. – Я тебя выбрал. Он наклоняется, губы касаются его лба. – Ты пахнешь так, как никто. Его ладонь всё ещё на животе. Он что-то чувствует. Или думает, что чувствует. И Чонгук, несмотря на протест, несмотря на страх, чувствует... тепло. Давящее, как гипноз. – Я приготовил еду, – говорит Тэхён, вставая. Его движения всё ещё неровные. Он чуть горбится. Звериная походка сохраняется. – Ты должен есть. Надо. Он идёт к столику у окна. Несёт тарелку. Там мясо. Простой суп. И хлеб. Всё горячее, дымится. – Ты... готовил? – вырывается у Чонгука. Тэхён смотрит на него с лёгкой, звериной ухмылкой. – Я умею. Я жил среди людей. Давно. – Он подаёт ложку. — Ешь. Ты слаб. Ты... — он запинается. Смотрит на живот. – Тебе нельзя быть слабым. Чонгуку хочется спрятать от этого взгляда. И почему он такой пристальный? Снова смотрит. Не прямо. Но подозрительно заботливый. Чонгук ест. Неуверенно. Ложка дрожит. Тэхён смотрит, как он глотает. И вдруг прижимается к его боку. Просто кладёт голову на его плечо. – Ты не сбежишь, – говорит он тихо. – Я не позволю. – Почему ты... такой? – Потому что ты теперь часть меня, – отвечает оборотень, не моргая. – И я – часть тебя. Чонгук опускает взгляд. Всё тело всё ещё болит. Он не понимает, где страх, а где... нечто иное. Тэхён гладит его бедро. Пальцами. Осторожно. – Отдыхай, – говорит он, почти мурлыча. – Потом я расскажу всё. Чонгук замирает. Он всё ещё дрожит. Всё ещё не верит. Но почему-то… больше не просит «не надо». Он просто закрывает глаза. И остаётся. В этих руках. В этой тишине. В этом доме, что пахнет зверем, лавандой… и чем-то новым.