Совята

Стоя спиной к спине, Совы могут целоваться Потому что их головы Вращаются на 360 градусов Вместо эпиграфа Ибура уже не помнила когда забыла что Кукувая не только болван, но ещё и балбес. Была в этой милой непосредственности какая-то очаровательная польза, но про неё она тоже уже давно забыла, как забыла семь раз по семьдесят всё плохое и семьдесят раз по семь всё хорошее. С каждым днём проблемы с памятью становились всё более незаметней. Сказывался возраст; к тринадцати годам любая Хита должна полюбить жизнь до беспамятства, в котором легко претерпевать любые невзгоды. Но одно не выходило из головы, из памяти. Он. Огромный город. Её город. Их город. Огромный и страшный. Страшно красивый. Кукувая как-то сказал что Вальдбург раньше назывался Вальдерин — «Город Древа» и был деревянным и зелёным. Наверное врал, потому что Ибура отлично помнила что правду он говорит не чаще чем никогда. Чёрным был Вальдбург. Чёрным, пропитанным, прокуренным, продыханном копотью гигантом, который не пускал солнце в гости. Каменной чёрно-пепельной вулканической бровкой он лежал, окружая пропасть раззявившейся бездны, в которую со всех краёв спускались бесконечные подъёмники и краны, от которым по железным дорогам сновали чёрные поезда. Кукувая утверждал что это Янеши и Фицы откапывают корни срубленного Древа Жизни, но в это тоже верилось с трудом. Откуда Жизни взяться в этой, в прямом смысле — чёрной дыре, которая днём чернела раной на теле земли? Скорее уж просто добывали кровь земли — уголь. Вокруг неё, как и вокруг любой раны, конечно, наболела толстая корка из заводов, залезающих друг на друга корпусами, стремящихся к небу тысячами труб. Они то и связывали чёрную землю с серым небом словно колонны, державшие над городом крышу из копоти. За заводами кварталами тянулись цеха, ангары, блоки и склады, с редкой проседью из административных построек, отличавшихся и цветом и видом. Потом бесконечные общежития, казармы, бараки, котельные и наконец — то место где сейчас стояла Ибура: окраины Вальдбурга, те места куда даже поезда с трамваями и метро не доходят, но совсем недавно добралось электричество. Кто-то называл их трущобами, но для них с Кукуваей эта низкая застройка, напоминающая чешую на мёртвой змее, была домом. Земляным, угольным, пепельным, но домом. Домом, из которого здорово было сбегать по ночам, но не расскажешь же об этом полиции и властям, установившим комендантский час… У повалившейся сараюшке под фонарём на колени поставили тощего паренька, фигурка которого под прицелом трёх винтовок смотрелась бы комично, если бы не стойкий запах идиотизма ситуации. Ибура плохо помнила законы Грюнланда, но знала этого парня. И это место. Их место. Место встречи изменить нельзя… Кукувая никогда не изменял себе и не желал партизанить из принципа, хотя казалось бы — он тоже плохо помнил законы и наверное даже не знал половины, не забыл, изначально не знал. В его грамотность тоже верилось с трудом, хотя он и утверждал что окончил трёхлетку для детей разнорабочих. И вот пока рядовые, в жутковатых безликих масках с толстыми стёклами вместо глаз, обыскивали его, офицер производил привычный осмотр радужки глаз при помощи мигающего фонарика, совмещённый с нудным, навязшим на зубах уже у всех в трущобах, допросом: — Документы есть? Быстро! Имя! Фамилия! Дата рождения! Степень гражданства! Где прописан? Почему на улице в комендантский час? — Нищ аушвайш! Бендикт Кукумберч! Иш ништ фирштейн! Иш бин брот холен! — активно косил под дурочка и привычно врал Кукувая, который умел воспроизводить любой акцент с точностью до придыхания. Вот и сейчас — прикидываясь чёрным убогим метисом, он спасал их общую тайну, которая на самом деле никакой тайной не была. Даже если полицаи и были идиотами-фицами, но поверить в такого здорового метиса с таким цветом глаз… Нет, для этого мир должен был окончательно сойти с ума и чтобы это сошествие благодатной дури началось именно с охранного ведомства. — За каким хлебом, щенок? Ты за дурака меня держишь? — устало выдохнул серый офицер и, поправив противодымную маску с более современным фильтром, нежели у рядовых, приготовился ударить парня по лицу, но тут в игру вступила Ибура, которая наблюдала за этой картиной под фонарём с фонариками только до поры. — Помогите! Грюниты грабят! — набрав побольше воздуха в впалую грудь, выкрикнула в ночь Ибура и, прихватив железный прут с земли, принялась имитировать звук потасовки, гремя за целую ораву грюнитских разбойников. Чистый выговор на верлинском спас. Полицаи как по команде, словно гончие на выручку господину, бросились за угол, на ходу примыкая штыки к винтовкам, готовясь к рукопашной. Грюниты-разбойники это не шутки. Банды гастролёров наводили ужас на окраины. Дальше их не пускали бесконечные заслоны, но вот в трущобах им было раздолье, им не был страшен высокий вал окружающий лабиринт города, они вообще ничего не боялись, судя по рассказам. Зная это полицаи смело шли в бой, каково же было их удивление, когда фонарики освятили ничто. Фиты растерялись, осознав ловушку, но было уже поздно. Ибура тенью скользнула по стене и оказалась прямёхонько за спиной удивлённого Фита-офицера, который так и не нанёс удар по лицу парня, застыл, словно комар водя жалом фильтра маски. Ибура улыбнулась другу. Их взгляды встретились. Кукувая скосил глаза к переносице и, вывернувшись из хватки полицая, бросился ему в ноги. Просочившись между ними, он уже спешил обнимать Ибуру. — Раз… — шепнул он. — Три! — улыбнулась она и тут фонарь — немой свидетель этого беспорядка мигнул лампочкой и взорвался, засыпав осколками и искрами, спешивших обратно хранителей порядка. Стёкла противодымных масок потрескались, фильтры лопнули, впустив в лёгкие полицейских копчёный-перчёный ночной воздух, а в ночное небо над трущобами Вальдбурга вознеслось очень простое восклицание на международном наречии: — Проклятые Ханиты! — Ха-ха-ханиты! — дразнился Кукувая, всю дорогу до водоотстойника одного из заводов. В тени этой громады можно было охладить его пыл и просто переговорить, чего Ибуре и хотелось. Иногда парень сбивался на «Хи-хи-хиты!» — но этот подхалимаж давно не работал. Он был старше её года на три, хотя может тоже врал, она забыла. Но роли в их компании давно были разобраны. «Дурак и молния» — вроде так в народе говорят. — Придурок, в следующий раз сам силы трать! — хмыкнула Ибура, вытаскивая из толстой подошвы деревянного башмака осколок. Кукувая мигом провёл по нему пальцем — стекляшка расцвела в руках красным цветочком, а царапина на нехитрой обувке сама собой заросла. Луна смотрела на их глупые головы почти по-матерински. Она освещала их порыжевшие глаза и перезаплатанные робы, которые явно не то что давно не стирали, а даже и не собирались стирать. — Злюка, я же просто поиграть с ними хотел! — пожал плечами Кукувая, которого перспектива камеры и трёхдневной кормёжки скорее привлекала чем пугала. Что до депортации… Их некуда было депортировать, так что… — Ты не Кукувая, ты просто Куку, так теперь и буду тебя звать, — выдохнула Ибура и обняла друга. Тот ответил взаимностью и щёлкнул шейными позвонками. В такие минуты становилось очевидно что он готов свернуть шею ради нехитрых прелестей ночи, под покровом которой они были беззащитнее чем никогда, но при этом ощущали невероятную свободу. Вот хотя бы этот огромный открытый бак на который они забрались! С него такой вид — весь северо-западный округ города как на ладони. От промки до кромки. И видно бездну. Днём чёрная, ночью она похожа на огромное решето через дырки которого прорывается огонь. Тысячи огней. Как улей, или прогоревшее, но всё ещё искрящее костровище, от которого поднимается разноцветный пар, растворяющийся в дворах колодцах городка, словно вода в желудках с повышенной кислотностью. То что часть заводов в городе прекратили работу и теперь чадит только половина труб, из-за чего можно сквозь черноту небес увидеть синее небо и голубую луну, не значит что прекратилась работа в шахтах. О нет! Она только набрала обороты, ведь ночью столько энергии! Особенно у тех кто отлёживался днём. Ночью мир спит — а те кто нет, бодрствуют за всю тварь поднебесную, так говорил Кукувая и похоже в кой-то веки не врал. — Купнёмся? — кивнул он на покрытый толстым слоем маслянистого пепла водоотстойник и, не дожидаясь ответа, скинув свои огромные башмаки, начал раздеваться, в очередной раз, играючи, доказывая какой из него хороший актёр. Так ловко уметь сокрыть своё происхождение при всех очевидных отличительных чертах надо уметь. Помогала и одежда на пару размеров больше и повязка на голове. Ну или те полицаи реально были идиотами, почему нет? В мире не бывает большого количества вещей, но совсем точно нет высоких грюнитов и фитов с оранжевыми большими глазами и таким кривым носом. Что говорить про колени, запястья, плечи. Всё неправильное, не такое как надо. Будто вывихнутое. Не бледное; загорелое, что тоже, разумеется ненормально. Даже если горновой, должен белым быть душой, но вот так получилось что они даже без солнца умудрялись темнеть кожей и белеть зубами. Никакой остроты, одни ломаные углы смешения того что лучше не смешивать. Крепкость и рослость адамитов от матери с ловкостью и тонкостью грюнитов от отца, что может получится плохого из этого? Кукувая… — Постыдилась бы, не маленькая ведь уже! — хохотнул он, уже из воды. Ибура вспомнила сколько ей лет и тут же удачно забыла. Неважно это было. Ночь это свобода от всего. К чёрту оковы сна, законов, условностей и одежды. Никто их не увидит, а они уже видели друг друга столько, что и говорить нечего. Есть только они, этот огромный глубокий водоотстойник, гигантский металургический завод, на котором подслеповатый сторож и вечно уставшая, спящая охрана. Что куётся в этом здании? Зачем эта огромная посудина с водой? Что она охлаждает кроме их с Кукуваей тел? А важно ли это? Нет. Совершенно неважно. Ибура шагнула с кромки в отстойник и нырнула «солдатиком», она уже давно умела плавать не как топор, или Кукувая, но не могла отказаться от этого удовольствия. От мгновенного погружения всем телом в воду. Одним порывом. Одним движением. От ощущения свободного падения в пустоту. Чёрную и бесконечную, в которой только рыжий свет глаз друга свидетельствует о том что она ещё жива. Что ещё что-то помнит. Вода оказалась тёплой, как и всё ночью в Вальдбурге. Не может в городе с сотней заводов и домн быть холодно. За один день сжигаются тысячи тонн угля, дерева, торфа и другого топлива. Зачем? Янеши так решили. Им всё можно. В воздухе нет места для низких температур и чистоты. Лёгкие должны быть тяжёлыми, налившимися свинцом и ртутью, чтобы веселее было осознавать ценность и скоротечность жизни, ну да ещё смеяться с тех кто ходит в масках. Фици и Янеши, они хоть подозревали какими дураками выглядели? Хозяева жизни с глазами стрекоз и хоботами мух, или комаров! Ну смех же! От этого смеха было особенно тепло. И даже пепел, который закрывает поверхность воды от луны кажется тёплым, облегая всё тело при всплытии. Этакие пернатые заплатки, или покрывало для соблюдения приличий, хотя какие могут быть приличия ночью, под луной в городе, где давно забыли слово «солнце»? — Здравствуй ночь — Печали прочь! Я забуду всё на свете Лишь бы это превозмочь… — запела Ибура, пытаясь в памяти отыскать второй куплет. Не было его. Она опять придумывала на ходу и, болтая ногами в тёплой воде, сидя на кромке отстойника любовалась как Кукувая нарезает круги, словно рисует какое-то послание небу. Она протянула руку и зачерпнула сразу горсть звёзд с неба. Жёлтую, красную и оранжевую. Свои любимые. Как прекрасна ночь — даже с закрытыми глазами можно понять что всё хорошо, а будет ещё лучше. Потому что покой. Мир спит. Смерть победила. Пока что. Потом конечно горизонт умоется кровью и под трубы и гудки муравейник Вальдбурга вновь оживёт, начнётся новый чёрный день и сотни серых муравьёв-рабов устремятся по делам, но они в этом время уже будут спать, так что… — Ибура, давай наперегонки! Ну и как отказать Кукувае, при том что плавает он отвратительно. Сказывается форма корпуса и работа руками. Как такого здоровяка до сих пор не считали на всех перекрёстках? А вот. В небе Луна и Звёзды. На земле огромный огнедышащий город в недрах которого, в одном капилляре наполненном тёплой водой беснуются две фигурки, подставляя под тёплый ночной свет свои рыжеватые бритые черепушки и глядя рыжеватыми глазами друг на друга. Долго и жадно. Чтобы навсегда запомнить. — Какой мир ты придумала вчера, чтобы забыть сегодня? — поинтересовался Кукувая, когда они уже выбрались на железный настил — отсыхать. Прежде чем вновь облачится в свои нехитрые одеяния предстояло счистить хлопья пепла и впившуюся в размягчившуюся кожу золу. Самое время для разговора по душам, пока ещё нагие, пока ещё искренние и врать бесполезно… — Где есть деревья и можно со всеми в школу, чтобы была красивая форма и портфель с завтраком в розовой коробочке! — усмехнулась Ибура и захихикала вместе с другом, который уже давно не изгалялся так, ограничиваясь более простыми понятиями и мечтами. — Нечестно воровать идеи с верлинских марок! — хмыкнул он, — Этак ты договоришься до солнечного света, чистого воздуха и права на свободный выход «за вал»! — Договорюсь, кто мне запретит? — пожала плечами Ибура и, скоро счистив ветошью с себя остатки пепла, скоро стала одеваться. Обвернув огромные шаровары вокруг тонкое талии, она быстро влезла в затвердевшую от сажи куртку и долго посмотрела на неторопливого товарища. Тот задумался. — Нам никто не закон. Мы вне закона. Редкое, оригинальное имеет право на всё! — наконец заметил он и напялив башмаки — как был, голый заплясал на кромке, ни капли не боясь что упадёт в воду, только очистившийся от липнущей серости и черноты. В такие моменты Ибура больше всего радовалась что ей ни капли не жалко его, себя и других. У них всё было прекрасно. — Завтра отцу так и скажешь, — пожала плечами она, отворачиваясь и глядя на отпущенные ею звёзды. Те разлетелись из ладони на вольные хлеба, лакать молоко из млечного пути и тереться горящими боками о пустоту. Может ли им быть одиноко? — И скажу! — хмыкнул Кукувая и, заметив движением фонарика сторожа ближе чем требуется, сгрёб одёжу в охапку и кубарем покатился с водоотстойника — вниз, к заводской ограде. Ибура за ним, скользя на подошвах своих башмаков как на лыжах. Им вновь удалось удрать. Их даже наверное не заметили, но иногда лучше перестраховаться, а не то… — Она гордилась бы тобой! Я уверена… — улыбнулась Ибура, не глядя как Кукувая быстро одевается в кустах терновника, куда они угодили и теперь сквозь острые ветви любовались на небо. На звёзды и луну. В свете последней мелькнула бусинка крови, катящаяся от брови вниз по щеке друга, вслед за чёрной каплей из его глаза. — Да что ты вообще знаешь… — огрызнулся Кукувая, быстро стирая свидетельство слабости с лица. — Я знаю тебя и мне этого достаточно… — пожала плечами Ибура и заботливо поправила воротник куртки парня. Тот только посмеялся. Но по-доброму, беззлобно. Ночью нет места обидам, да и воспоминаниям о усопших тоже. Только звёздное небо, терновый куст и два проклятущих Ханита, обхитривших всех Янешей, Фицев и Грюнитов этой ночью. И завтра будет тоже самое. Потому что проблемы с памятью. И у Кукуваи они есть, поэтому он никак не может составить список офицеров, которых он уже разыграл, а Ибура только рада. Иначе кто бы провёл её в такое место и дал запомнить эти ощущения. Эту ночь… Сторож металлургического завода Войт Цахна долго смотрел на составные портреты, которыми тряс перед ним офицер полиции, и силился вспомнить где он видел эти неправильные черты и лица. Брат и сестра? Да нет. Не похожи. Просто ночные птички, любящие почистить пёрышки в его смену… — Парень крупный, девчонка мелкая и голосистая. Оба Ханиты, сбежали из своего квартала в комендантский час, применили силу! Мои подчинённые пострадали. Точно не видели? — продолжал допытываться герр-офицер, а Войт только пожимал плечами. Он был Фитом как и этот крикун, вот только он носил простой китель охранного корпуса, а не полицейский серый мундир, так что… — Не видел! Это же совята! Ночные жители… — вторил он с звероподобным рвением, сжимая в кармане миниатюрный стеклянный цветочек красного цвета.