Под кровавым светом луны раскрываются цветы

      Сакуя Харуно брёл по растрескавшейся, пыльной дороге, будто сам был частью этой выжженной земли. Каждый шаг отдавался тупой болью в истощённых мышцах, колени подгибались, а дыхание рвалось наружу короткими, сиплыми толчками. Его лицо было бледным, иссечённым дорожной пылью и потом; когда-то розовые волосы свалялись в спутанные пряди, прилипшие к вискам. Губы потрескались, глаза воспалились и налились мутной краснотой — они горели от усталости, но он не смел сомкнуть век.       Сон был для него хуже смерти. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед ним вставала она — Кагуя. Словно сама ночь сплеталась из её мёртвенно-белой кожи и холодного, неподвижного взгляда. Она не произносила ни слова, но её тонкие пальцы вновь и вновь указывали куда-то в тёмную, глухую даль, туда, где не было дорог, где ни один человек не ступал.       Ветер гонял по дороге сухие листья, и каждый их шорох отдавался в сердце Сакуи, как угроза. В сгущающихся сумерках деревья казались уродливыми тенями, вытянувшимися к нему, будто хотели схватить. Холод пробирал сквозь изношенную одежду, но сильнее его давила невидимая тяжесть — чувство, что за спиной у него кто-то идёт. Стоило обернуться, и дорога пустела, но спина горела от взгляда, которого он не мог увидеть.       С тех пор, как Саске покинул деревню, минул уже год. И за всё это время — ни весточки, ни письма, ни даже случайного намёка на то, что он жив. Сакуя пытался гнать от себя мысли о предательстве, но пустота внутри лишь росла, превращаясь в зияющую рану. Казалось, всё, что связывало его с прошлым, растворялось в тумане. Даже Сакура, единственная, кто оставался рядом, единственная, с кем его связывала кровь, словно уходила всё дальше. Её взгляд всё чаще был устремлён куда-то мимо, в пустоту, где скрывался тот, кого они оба потеряли.       Сакуя чувствовал себя чужим в собственной деревне. Улицы, когда-то наполненные шумом и теплом, теперь казались гулкими и холодными. Дома, знакомые с детства, словно отвернулись от него, лишились красок. Каждый день он возвращался в пустой дом, где молчание звучало громче любого крика.       Он долго сидел у окна, глядя, как заходящее солнце окрашивает облака в багровый цвет, и думал: а вдруг в этот же миг Саске смотрит на те же небеса? Но ответа не было, только тягучая тоска.       В груди у него нарастала тяжесть, которую невозможно было сбросить. Гнев и боль перемешивались, превращаясь в вязкое чувство беспомощности. Иногда он ловил себя на том, что хочет закричать — так громко, чтобы Саске услышал, где бы он ни был. Но голос застревал в горле, оставляя лишь жгучее молчание.       И тогда в снах к нему вновь приходила Кагуя. Она словно питалась его тоской, его одиночеством. Чем слабее он становился, тем яснее ощущал холодное присутствие, её дыхание за своей спиной.       Он шёл, ведомый смутным чутьём, словно чья-то невидимая рука толкала его вперёд. Ноги уже давно не слушались, но что-то в сердце упрямо тянуло его дальше, за горизонт. Так он добрёл до небольшой деревушки, затерянной между границами Страны Огня и Страны Камня. Местные называли её Куроиса — «чёрный песок». Название оправдывало себя: почва здесь казалась обугленной, земля хрустела под ногами, будто пепел старых костров. Ветер поднимал тучи тёмной пыли, и она оседала на коже липким слоем, будто сама деревня не желала отпускать чужака.       Никаких крепких стен, никаких шиноби на страже — только скрип покосившихся деревянных построек да шумный рынок, где люди торговались так, словно мир вокруг них никогда не знал войн. Простая жизнь, насквозь пропитанная запахом жареной рыбы, кислого вина и пыли.       Он задержал дыхание, слушая, как хрипит собственная грудь. Казалось, ещё шаг — и он рухнет на эту чёрную землю, растворится среди чужих голосов. Но в глубине разума всё яснее звучал её холодный шёпот. Кагуя. Она не исчезла, даже здесь, среди чужого смеха и запаха пряностей.       Сакуя двигался среди торговцев и путников, как чужак. Его шаги тонули в шуме гомона, звонких выкриков продавцов и запаха дешёвого вина и пота. Слухи долетали до него обрывками, как рваные клочья ткани, пока одна история не зацепила его внимание.       — …говорю тебе, он избил того парня прямо в зале! — прошипел один из покупателей, тощий мужчина с жёлтыми зубами. Он постоянно оглядывался, будто за его плечом могла стоять сама смерть. — Кагэру Цукаями не прощает долгов. Его сила… лунное проклятие.       — Силу Луны лучше не тревожить, — глухо поддакнул второй, грузный торговец, нервно комкая в руках край своей рваной накидки.       Сакуя остановился, прищурился и криво усмехнулся. Усталость в глазах превратила улыбку в нечто жестокое, почти болезненное. Он подался ближе, так что мужчины заметно дёрнулись, и произнёс мягко, но с ядовитой насмешкой:       — Лунное проклятие? Ну и басни вы тут плетёте. Что дальше — скажете, он на крышу воет, как пёс, когда полнолуние?       Первый мужчина втянул голову в плечи, но не ответил. Второй поспешно сплюнул себе под ноги и, не глядя Сакуе в глаза, пробормотал:       — Говори тише, чужак. Такие слова могут стоить тебе языка.       Их реакция была слишком острой, слишком настоящей, чтобы это оказалось обычной байкой. В груди Сакуи зашевелилось то самое чувство, которое толкало его вперёд последние дни: тревога, смешанная с предчувствием. Мир словно нарочно шептал ему, что впереди ждёт нечто, чего он давно боялся и одновременно искал.       — Клан Цукаями… Они живут в глуши, среди лесов. Никому не советую туда соваться. Люди говорят, их род проклят самой Луной.       Голос торговца дрогнул, и он осёкся, будто уже пожалел, что сказал лишнее. Второй покосился на Сакую и торопливо замолчал, пряча глаза в пол.       Сакуя лишь слегка приподнял бровь, но внутри его интерес заискрился, как искра в сухой траве. Имя резануло слух — Кагэру Цукаями. Слишком много совпадений, слишком много намёков и чужого шёпота, чтобы просто отмахнуться.       Он почувствовал, как сердце ударило сильнее, а усталость на миг отступила. Образы Кагуи, приходившие в его сны, вдруг связались с этим новым именем, словно куски головоломки начали складываться. Мир шептал ему дорогу, и теперь Сакуя не мог сделать вид, будто не слышит.       Ветер налетел с площади, сорвав с прилавка пучок сухих трав, и тёмная пыль закружила в воздухе, оседая на его лице. Он прикрыл глаза и уловил странное ощущение: будто сама Луна, невидимая днём, наблюдала за ним сквозь пелёну неба.       Его губы тронула тень улыбки, холодной и упрямой.       — Кагэру Цукаями, значит… — прошептал он себе.

***

      Когда ночь опустилась на Куроису, Сакуя уже углублялся в лес, туда, где даже стрекот цикад казался чужим, словно не смел нарушить тишину. Лунный свет просачивался сквозь густые ветви, окрашивая мир в холодное серебро. Тени вытягивались вдоль тропы, извивались, будто пытались схватить его за ноги.       И вновь, на границе сознания, шевельнулась она — Кагуя. В темноте его разума проступал её силуэт: неподвижный, безмолвный, указывающий вперёд. Чем дальше он шёл, тем яснее становился этот призрачный жест, словно сама Луна направляла его к нужному месту.       Сакуя шагал туда, где начиналась сплошная тьма, и где, по слухам, жил глава проклятого клана — Кагэру Цукаями.       Лес будто затаил дыхание. Даже ветер стих, и только редкий скрип стволов напоминал, что он не один. Вскоре между чёрными стволами показались три убогих дома, перекошенные, едва державшиеся на сгнивших сваях. Их крыши провалились, окна зияли пустыми глазницами. Света нигде не горело, лишь мёртвый двор, где сухие листья гонял невидимый сквозняк.       Сакуя подошёл ближе, его шаги отдавались слишком громко, будто нарушали запрет. Он постучал в одну дверь, потом в другую. Тишина ответила ему глухим эхом, и от этого пустого звука холод прошёл по коже.       — Эй… — голос его дрогнул, но он тут же сделал его жёстким. — Где найти вашего Кагэру?       Раздражение прорывалось наружу, но глубже, в сердце, нарастало другое чувство — то ли тревога, то ли предвкушение. Казалось, сама ночь слушала его, и скоро ответит.       Никто не вышел. Лишь сова ухнула где-то в глубине чащи, и этот звук прозвучал почти насмешкой. Сакуя нахмурился, напряг слух, и в ту же секунду холодный голос раздался прямо у него за спиной:       — Слишком смело для чужака.       Он не успел обернуться. Удар пришёл внезапно — кулак, тяжёлый, как камень, летящий из темноты. Сакуя инстинктивно вскинул веер, и сталь глухо зазвенела, отражая часть силы. Но даже так его отбросило, словно ветошь, к гнилой стене ближайшего дома. Доски жалобно скрипнули, пыль сыпанула ему на плечи. В груди кольнуло — воздух вырвался с хрипом. Сакуя поднял глаза: перед ним стоял мужчина, фигура которого едва различалась в серебряном свете луны. Высокий, плечистый, будто вытесанный из самой тьмы. Длинные чёрные волосы падали на лицо, глаза сверкали ледяным светом, и в них читалось что-то чужое, нечеловеческое.       — Ты ищешь Кагэру Цукаями? — голос его был глухим, лишённым эмоций. — Тогда тебе не повезло. Ты его нашёл.       Сакуя ухмыльнулся сквозь боль, стирая кровь с губы.       — Хм. Хоть кто-то здесь живой.       Он снова поднял веер, но сердце стучало не от страха — от странного, болезненного предчувствия. Словно именно этот момент и был тем, к чему его вела Кагуя.       Кагэру шагнул вперёд, медленно, уверенно, будто ночь сама несла его к жертве. Его глаза сверкнули серебром, и Сакуя ощутил, как температура вокруг будто упала.       Первым двинулся Сакуя. Взмах веера — и воздух перед ним сорвался в резкий порыв, поднимая вихрь пыли и сухих листьев. Лезвие света разрезало пространство, ударив в грудь Цукаями. Но Кагэру даже не шелохнулся: вокруг его тела на миг проступил мерцающий полукруг — тонкая, почти прозрачная оболочка, переливающаяся бледным светом. Удар Сакуи рассыпался, как капли дождя о гладкий камень.       — Ветер… слаб. — Голос Кагэру звучал так, будто исходил из самой тьмы.       Он поднял ладонь к небу. Луна, висевшая над кронами, словно дрогнула, и свет её стал ярче. Из воздуха выплыло тонкое лезвие, белое, как застывший луч. Оно свистнуло, прорезая пространство, и ударило туда, где мгновение назад стоял Сакуя.       Он перекатился в сторону, тяжело дыша, и веер снова вспыхнул в его руках. Резкий взмах — и из темноты вырвался поток острых воздушных клинков, целая стая, несущаяся к противнику. Но Кагэру, почти не двигаясь, провёл рукой, и воздух вокруг него сгустился. Лунный свет собрался в щит, и клинки вонзались в него один за другим, разлетаясь искрами.       — Ты дерёшься, как тот, кто слишком долго искал смерть, — произнёс он холодно.       Сакуя скривил губы в ухмылке. Его руки дрожали от напряжения, но в глазах загорелось упрямое пламя. Он сделал ещё шаг, веер в его руках изогнулся, будто поймал сам ветер, и одним махом он направил поток воздуха так, чтобы поднять облако пыли, закрыв поле боя.       Из мрака донёсся глухой удар — и пыль озарилась серебром. Лучи прорезали облако, как нож сквозь ткань. Сакуя едва успел отразить один из них, и его веер раскалился в руках. Второй луч скользнул по стене дома позади, рассекая её до основания.       Дом рухнул с гулом, и в этом хаосе Сакуя прыгнул вперёд, замахнувшись веером вблизи. Лезвие ветра сорвалось прямо в лицо Кагэру, и тот впервые поднял руку для защиты. Их удары столкнулись, воздух завыл, а лунный свет вспыхнул, разрывая тьму вокруг.       Сакуя пытался контратаковать, метая воздушные лезвия, но каждое из них разбивалось о сияющий купол лунной защиты, словно о гладь зеркала. Его удары гасли, не оставляя следа.       Ещё один взмах руки Кагэру, и удар света ударил в грудь Сакуи. Мир качнулся. Его тело отшвырнуло к сырой земле, дыхание сбилось, а веер выскользнул из пальцев и с глухим звоном упал в пыль.       Силы уходили, лёгкие горели, но губы Сакуи всё равно растянулись в упрямой ухмылке. Сквозь кровь и хрип он прошептал:       — Давай, добивай… Будешь потом хвастаться, что победил сонного парня с веером. Гордость клана, нечего сказать.       Серебряные глаза дрогнули. Луна, отражённая в них, казалась вдруг не такой холодной. Рука Кагэру остановилась на полпути, пальцы сжались и разжались, будто он боролся с самим собой. В его лице мелькнуло что-то, чего Сакуя никак не ожидал увидеть — узнавание.       — …Хару Тсукино? — глухо выдохнул он, словно имя вырвалось помимо воли.       Сакуя вздрогнул, сердце болезненно дернулось. Он приподнял голову, задыхаясь, но не веря своим ушам.       — Что?.. — губы едва слушались, и голос прозвучал хрипло. — Кто ты?       — Нацуки… Кобояси, — прозвучало в ответ, и это имя повисло в ночи, будто удар колокола.       Словно сама тьма вокруг отступила на шаг. Сакуя всматривался в лицо врага — и вдруг в нём начали проступать черты мальчика, которого он помнил: упрямый взгляд, лёгкая усмешка, живое тепло, которое когда-то согревало их общие дни.       В этот миг Кагэру уже не был чужаком. Перед ним стоял его друг, которого он считал потерянным навсегда. Дыхание Сакуи перехватило, глаза заслезились, но он, упрямо стирая слабость с лица, прошептал:       — Нацуки… Живой…       И вместе с этим в груди поднялось всё сразу — боль утраты, радость, ярость, и отчаяние. Слишком долго он шёл один. Слишком долго верил, что тех времён больше нет.

***

      Слабый, мерцающий свет масляной лампы едва пробивался сквозь густую тьму, отбрасывая дрожащие тени на закопчённые деревянные стены. В углах комнаты, казалось, шевелились силуэты — то ли игра света, то ли чужие глаза, прячущиеся в темноте. Воздух был тяжёлым: пахло гарью, старым деревом, пролитым сакэ и чем-то металлическим — следами недавней крови. Тишина звенела, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля и редкими порывами ветра, что просачивались через неплотно закрытое окно.       Сакуя сидел за низким столиком, спина его слегка согбена, повязки на теле потемнели от засохшей крови. Он казался выжженным изнутри, но в глазах всё ещё тлела искра упрямства. Его пальцы нервно скользили по деревянной поверхности стола, словно он пытался ухватить реальность, чтобы не раствориться в воспоминаниях.       Кагэру стоял у окна, силуэт его терялся в сумраке. Сквозь трещины в ставнях пробивался холодный свет ночи, выхватывая его лицо наполовину. Серебряные глаза, недавно сиявшие почти нечеловеческим светом, постепенно меркли, возвращая хозяину видимость обыкновенного человека. Но тень того взгляда оставалась, как угроза, как обещание.       — Думаю, стоит забыть прошлое, — голос Кагэру разрезал воздух, словно сталь, вышедшая из ножен. — В этом мире мы должны звать друг друга по-новому.       Сакуя поднял глаза, его взгляд был тяжёлым, из-под повязки на виске тонкой линией проступала кровь. Он помедлил, будто проверяя, действительно ли слышит сказанное.       — Значит, Нацуки больше нет? — спросил он глухо, с тенью горечи.       Кагэру усмехнулся так тихо, что это больше походило на шорох ночи.       — Для всех я — Кагэру Цукаями, — сказал он, и в этом имени было что-то чужое, нездешнее, словно оно не принадлежало человеку. — А ты?       Сакуя скривил губы в кривой усмешке. В этом движении таилась усталость и скрытый вызов.       — Сакуя Харуно… — голос прозвучал почти насмешливо. — Хотя в деревне меня знают как брата Сакуры Харуно.       В комнате снова воцарилась тишина. Тени на стенах сгущались, будто сами слушали их разговор. Масляная лампа дрогнула, и пламя пригасло на мгновение, словно не решалось светить тем, кто прячет свою истинную сущность.       Он помолчал, склонив голову так, что огонь лампы выхватил лишь острый изгиб скулы. Тени на лице Сакуи казались глубже, чем могли бы быть, словно сама ночь цеплялась за его черты. Потом, не отрывая взгляда от Кагэру, он вдруг спросил низким, почти шёпотом голосом:       — Как ты меня узнал?       Кагэру не сразу ответил. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то призрачное, как если бы серебро, угасшее было в зрачках, вновь вспыхнуло. И впервые за весь вечер он чуть заметно улыбнулся — не язвительно, не высокомерно, а тепло, по-дружески.       — Твою язвительную манеру сложно не узнать, — сказал он негромко, с оттенком воспоминания в голосе. — Даже когда ты при смерти — умудряешься цеплять.       Сакуя хмыкнул и, откинувшись на спину, позволил себе короткий смешок. В этом звуке слышалась усталость, но и насмешка — привычная, едкая.       — А вот ты удивил, — его глаза сузились. — Казино? Ты же учился совсем не на «хозяина игорного дома». Что дальше, Нацуки? Проститутками торговать?       Имя прозвучало остро, как нож по стеклу. Кагэру вздрогнул едва заметно, и улыбка исчезла, будто её никогда не было. Комната словно сжалась вокруг них, лампа потрескивала, выплёвывая копоть.       — Не называй меня так, — холодно бросил он, и голос его стал твёрдым, почти стальным. — И да, я выбрал это место. Здесь власть. Здесь деньги. Здесь все кланяются, даже если ненавидят. В отличие от тебя, я не собираюсь снова быть никем.       Слова повисли в воздухе тяжёлым облаком. Ветер за окном усилился, и ставни дрогнули, будто мир сам пытался подслушать их разговор. Взгляд Кагэру потемнел, на миг в нём снова сверкнула нечеловеческая искра, и стало ясно: прошлое не похоронить так просто, как сменить имя.       — Ах да, ты же в прошлой жизни был никем, — Сакуя прищурился, голос сочился ядом. — Только не говори, что казино — это твой путь.       Фраза ударила точно в сердце. Кагэру резко обернулся — движение резкое, как взмах клинка. Его глаза вспыхнули серебром, в тусклом свете лампы это свечение выглядело нечеловеческим, будто в нём проснулась чужая сила, готовая прорваться наружу.       — Хватит! — слова сорвались с его губ, слишком быстрые, слишком горячие. — Ты мне больше не сенпай! И не смей поучать меня!       Голос звенел в тесной комнате, ударялся о деревянные стены и будто не хотел стихать. Даже огонь лампы дрогнул, сжавшись в тонкую искру, будто сам свет боялся.       Сакуя медленно поднялся, движения его были тяжёлыми, но в них чувствовалось напряжение, сдерживаемая ярость. Кулаки дрожали, ногти впивались в ладони. Его лицо исказила гримаса боли и гнева, но глаза — они горели, тёмные и острые.       — Ах вот как… — прошипел он, дыхание срывалось. — Значит, не сенпай? Тогда слушай, раз уж честно: именно по твоей вине мы очутились здесь!       Слова вырвались сами, словно нож, рванулись наружу, не давая времени обдумать. В комнате воздух стал вязким, густым, будто его можно было резать лезвием. Тени на стенах вытянулись, приникли ближе, как если бы в этом споре уже присутствовал кто-то третий — молчаливый свидетель, готовый вмешаться.       И в ту секунду, когда их взгляды столкнулись, стало ясно: за этой ссорой прячется не только обида, но и тайна, тяжесть которой давила сильнее любых слов.       Кагэру замер, словно застывшая тень у окна. Серебро в его глазах постепенно угасало, но лицо оставалось искажённым — смесь боли, злости и чего-то, что он редко позволял себе показывать. Он с трудом втянул воздух, будто каждое слово требовало от него силы:       — …Извини.       Сакуя не сразу ответил. Он отвёл взгляд, в плечах проступила усталость, словно тяжесть давила его к земле. Когда он заговорил, голос дрогнул, будто под ним скрывалась не злоба, а сгоревшая до тлеющих углей печаль:       — Нет… это я виноват. Не вини себя ни в чём.       Повисла тягучая пауза. Ветер за окном стих, и стало так тихо, что слышно было, как фитиль лампы слабо потрескивает, выплёвывая крошечные искры. Комната словно ждала, затаив дыхание.       Кагэру заговорил тише, спокойнее, голос его стал глубже, в нём слышалась осторожность:       — Всё в порядке. На самом деле в тот день твои слова имели смысл. Я… благодарен тебе.       Эти слова прозвучали так неожиданно, что Сакуя едва заметно вздрогнул. Он молчал, опустив глаза в пол, будто там, между трещинками в древесине, искал ответ. На лице его мелькнула едва заметная тень улыбки — горькой, надломленной, но настоящей, живой.       За окном протянулся долгий стон ветра, похожий на шёпот, и на миг показалось, что сама ночь услышала их признание и приняла его, вплетая в свои тёмные узоры.       Кагэру опустился на циновку напротив, скрестив руки на груди. В его глазах всё ещё дрожали серебристые отблески, похожие на свет луны, застрявший в глубине зрачков. Он прищурился, уголок губ дернулся, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка:       — Значит, ты теперь Сакуя Харуно? Забавно. В каноне такого персонажа не было, — бросил он почти небрежно, словно между делом, но в словах чувствовалось больше смысла, чем он хотел показать.       Сакуя равнодушно пожал плечами, будто отмахиваясь от чужой игры:       — Я не особо смотрел «Наруто».       Кагэру всплеснул руками театрально, с нарочитым возмущением. В полумраке этот жест выглядел резким, словно тень за его спиной шевельнулась вместе с ним.       — А я ведь говорил тебе! Вот видишь, могло бы пригодиться.       — Помолчи, — язвительно отрезал Сакуя, скривив губы. В его голосе звучала усталость, но и привычное колкое остриё.       Кагэру рассмеялся, качнувшись назад так, что его силуэт качнулся вместе с колыханием света лампы. Смех был неожиданно живым, почти облегчённым, и на миг казалось, будто тьма в комнате отступила.       — Да уж… Даже в этом мире ты остаёшься прежним.       Его слова прозвучали как признание и как приговор одновременно. Масляная лампа дрогнула, тени на стенах вытянулись, будто прислушиваясь, и между ними на секунду повисло странное чувство: не то предчувствие, не то память о чём-то большем, чем они сами.       Кагэру вдруг подался вперёд, словно всё напряжение предыдущих минут сдуло ветром. В его глазах зажглось то самое мальчишеское пламя любопытства, которое невозможно было спутать ни с чем:       — И что, ты видел Какаши?       Сакуя зевнул почти демонстративно, лениво скосив взгляд в его сторону:       — Он мой учитель.       — Он твой учитель?! — голос Кагэру подскочил вверх от неподдельной радости, и он едва не выпрямился во весь рост, забыв про весь холодный налёт своих слов минутами раньше. — Слушай, дай мне его автограф!       Сакуя отвернулся, будто разговор наскучил, и буркнул:       — Не буду.       — Да ты издеваешься! — возмутился Кагэру, но это возмущение таяло прямо на губах. Довольная улыбка разлилась по его лицу, настоящая, без маски и притворства. В этой улыбке был живой свет, тот самый, что редко показывают даже близким.       Тени вокруг дрогнули, и на миг показалось, что сама тьма комнаты смягчилась, позволив их смеху прозвучать свободно. Но где-то за окном по-прежнему шёл ветер, и в его завываниях слышался чужой шёпот, напоминание: даже сквозь радость нельзя забывать, где они оказались.       Сакуя скрестил руки на груди и устало скосил взгляд на собеседника, словно решив, что пора немного отвлечь его болтовнёй:       — Ладно, хватит про меня. Лучше расскажи, в кого переродился ты.       Кагэру мгновенно выпрямился, будто готовился к овациям на сцене. Его лицо озарила самодовольная улыбка, в глазах мелькнул знакомый серебристый отблеск:       — В главу клана Цукино.       Сакуя вскинул бровь, слегка наклонив голову, будто не знал — смеяться ему или хмуриться:       —.. А поподробнее?       — Подожди! — оживился Кагэру и вскочил, словно его только что дернули за невидимую нить. — У меня где-то был свиток с легендой о нашем клане. Сейчас, сейчас зачитаю!       Он с шумом начал копаться в завале старых вещей у стены. Сначала вытащил потрёпанный плащ с рваными краями, потом мешочек с игральными костями, которые с глухим звоном рассыпались по полу, потом какой-то чужой свиток… явно не тот, что он искал.       — Да где же он?! — пробормотал Кагэру, распихивая вещи, будто сражаясь с собственным хаосом.       Сакуя, не меняя выражения лица, наблюдал за этой суматохой, словно за привычным спектаклем. Его голос прозвучал лениво, с той самой язвительной ноткой:       — Великий глава клана, не способный найти собственную «легенду». Весь в стиле Нацуки.       — Замолчи, — буркнул Кагэру, не оборачиваясь. Но уголки его губ предательски дрогнули, выдавая сдержанный смех.       Лампа за его спиной качнулась, и на стене вытянулись длинные тени, словно сама легенда, которую он никак не мог отыскать, уже смотрела на них из темноты       — Вот же он! — радостно подпрыгнул Кагэру, развернув пожелтевший свиток.       Он торжественно прочитал:       «Говорят, было это около пятисот лет назад, в глуши, куда редко ступала нога человека. Там, где по преданиям некогда появлялась сама Богиня Луны — «богиня-кролик», земля и ныне хранила её следы.       В те времена жил в небольшой деревне охотник по имени Каидо. И вот однажды он забрёл слишком далеко, в старое ущелье, где даже птицы не смели петь. Там, среди мха и камня, он наткнулся на странное место: из самой земли сочилась холодная чакра, и воздух вибрировал, будто живая память о силе древней.       Каидо коснулся этой силы, и тело его чуть не погибло. Кости ломались, кожа горела изнутри, дыхание рвалось с хрипом. Но чудом, неведомым и страшным, он выжил. Когда же поднял взгляд, люди увидели, что его глаза изменились: в зрачках поселился серебристый свет, а чакра стала тяжёлой, плотной, словно камень.       С того дня Каидо больше не был прежним человеком. Он чувствовал опасность прежде, чем она приходила. Видел потоки силы, невидимые другим. А когда поднимал руки, его окружало бело-серое сияние, отражающее клинки и стрелы.       Люди решили, что это — знак. «Лунная воля», дарованная свыше. Они поклонились Каидо, назвав его избранным. И сам он собрал вокруг себя род, который вскоре стал кланом.       Но Каидо знал: этот дар был не только благословением, но и проклятием. Потому и назвал он свой клан Цукаями — Тьма Луны. И с тех пор потомки его носят в глазах серебристый огонь, что освещает путь… и пожирает души слабых.»       Кагэру замер, свиток предательски дрожал в его руках, будто сам не хотел открывать написанное. Его торжественный тон растворился в глухом молчании.       Сакуя дослушал до конца и побледнел. Кровь отхлынула от лица, взгляд потяжелел, словно стал каменным, а в груди сжалось так холодно, что дыхание едва не перехватило.       — Что такое? — нахмурился Кагэру, в голосе прозвучала раздражённая настороженность.       Сакуя сглотнул, не сразу находя слова:       — Эта сила… — он сделал паузу, будто боялся произнести вслух. — Это ведь богиня Кагуя?       Свиток медленно опустился на колени Кагэру. Серебро в его глазах дрогнуло, усилилось.       — Очевидно, что да, — произнёс он тише. — Но… откуда ты знаешь?       Сакуя отвернулся, уставившись в мутное стекло окна. За ним висела бледная луна, неподвижная, холодная, и в её сиянии было что-то насмешливое, как будто сама она слышала их разговор. В глазах Сакуи мелькнул отблеск — страх, перемешанный с узнаванием, словно в его памяти вспыхнуло то, о чём он боялся вспомнить.       Он молчал. Но тишина не была пустой. Она будто натянулась, как тонкая нить, и в этой гулкой пустоте прозвучал чужой голос. Холодный. Вечный. Неумолимый.       «Осколок… ты нашёл его».       Слова эхом прокатились внутри, и казалось, что они не принадлежали ни одному из присутствующих. Лампа дрогнула, пламя её затрепетало, отбрасывая на стены вытянутые тени, длинные, словно руки, тянущиеся из глубины.