Сборник по Любовь и глубокий космос

Небо пахло дымом. Хотя «пахло» звучит излишне прозаично. Небо зловонило, впиваясь своим горьким запахом в ноздри, пропитывая одежду, волосы, кожу, и от дурмана горящей травы болела голова. На город напали без предупреждения. Впрочем, что это за вторжение, если вопить о нём на каждом шагу? Всё произошло слишком быстро, я даже глаза открыть толком не успела, как меня, скрутив, надев на голову мешок, закинули на круп лошади, увозя далеко в степи. От качки тошнило, меня вырвало прямо в мешок, и вся эта отвратительная каша желчи и лёгкого ужина запуталась в волосах, прилипла к ресницам... От мысли о том, как это всё варилось внутри меня, а теперь вышло наружу, затошнило сильнее, но я благородно сдержалась. Всё же леди должны вести себя под стать... Даже с куском моркови в растрёпанной причёске. Мешок с головы стянули остервенело, рывком, едва не оторвав вместе с холщовой тканью и светлую головёшку. Варвары. Настоящие животные. Других аллегорий не найти, а если найти — то негоже таким грязным словам селиться в устах дворянки. Впрочем... Имеет ли это смысл, когда я, в шелках и бусах, стою посреди степи, между тканевых юрт, с рядом пованивающей коровьей лепёшкой? Тут бы просто выжить — уже успех. А вокруг — кони, запах металла и люди, которые смотрят так, будто решают, продать меня или съесть. Взгляд у всех прищурый, недоверчивый, оценивающий, и от любопытства их хочется спрятаться, скрыться, забраться под стол, накрытый тяжёлой скатертью, прижать колени к груди и расплакаться... Стола поблизости не было, что уж говорить о скатерти. Место напоминало разбойничьи угодья кочевых племён: забор из толстого дерева, собранный плотно, но явно на скорую руку, навесы из тряпья, где-то вдалеке стригли овец, и их блеянье разносилось по местности негодующим жужжанием. Взгляд скользил, не находя опоры, не понимая, за что стоит зацепиться, прежде чем... — А это ещё кто? Голос раздался внезапно, приглушённый цоканьем копыт по мелкому камню. Грозный, глубокий и почему-то недовольный, словно его носитель только что наступил в ту самую лепёшку. Оборачиваться я не спешила, хотя, наверное, стоило, но страх отчего-то сковал тело, и я замерла, не в силах пошевелиться. Цокот приближался, и на затылке, влажным воздухом, я ощутила дыхание... Очень вонючее дыхание. — У варваров не принято чистить зубы? — Вопрос вырвался сам собой, и я тут же прикусила губу, ощущая себя абсолютной дурой. Нашла время характер показывать. Это не дворцовые угодья, и я не в поместье, чтобы так языком трепаться, зная, что никто мне ничего не сделает. Тут-то точно могут и язык отрезать, и голову... А голова мне моя нравится. Красивая. Рыженькая. Грех терять. Впрочем, вопреки ожиданиям, никто мне ничего не отрубил. Послышалось шуршание и удар тяжёлой обуви о землю. Носитель грубоватого тембра спешился, двигаясь в мою сторону. — Прошу прощения, леди. Мой Буцефал забыл сегодня с утра умыть морду. Работал всю ночь, бедолага. — Насмешка. Явная, с намёком в конце, звучавшая ярче любой точки в тексте. — Прискорбно. — Очень. Тёмная, громадная тень нависла надо мной, и даже в этом неосязаемом жесте я ощутила тяжесть, неуверенно поднимая голову. Негоже склонять макушку перед всякими плебеями. Даже такими жуткими. Передо мной стоял мужчина. Очевидно мужчина, ведь едва ли у женщины могли быть такие плечи. Широкие, твёрдые, явно очерченные даже под копной соболиного меха. Всё в нём пышет остротой, гордостью, мужеством, но сильнее всего выделялись не твёрдый подбородок и горбатый нос, нет... Это были глаза. Алые. Таких не бывает у людей, только у животных. Тех самых, редких, умирающих в дикой природе слишком быстро из-за своей уникальности. И волосы белые, длинные, с парой косичек, обрамляющих лицо, как плетёная рамочка. Опомнилась я, найдя в себе силы моргнуть и отвести взгляд в сторону, только после его вопроса, разрезавшего внезапную тишину своей неожиданностью: — Не ушиблись? Вот те раз. Это к чему такой интерес? Беспокоится за сохранность товара? О, а я ведь более чем уверена, что стану просто продуктом на чёрном рынке. Продадут меня кому-нибудь... Не знаю кому, но кто ж откажется от такой красоты, как я? Значит, и купец на товар найдётся. — …Меня украли. — И я этим крайне недовольна. Надеюсь, это легко читается в моей надутости. — Временно, — спокойно уточняет он, и губы его, сухие и тонкие, растягиваются в самодовольной ухмылке. И что это вообще должно значить? Вопрос был глупым, и ответ на него пришёл удивительно быстро. Не успела я открыть рот, чтобы возмущённо кричать о том, что папенька мой, если выжил, придёт и всех их в цепи усадит, как меня уже укрыли мехом, пахнущим травой и ветром, поселили в палатку с коврами и подушками да накормили горячим супом. Поначалу, конечно, я не понимала, к чему вся эта роскошь и зачем пленнику давать столько добра, а потом... Потом поняла, и осознание это мне поначалу не понравилось. Сайлас, именно так звали того мужчину с красными глазами, кажется, решил, что я ему симпатична. Он так и заявил, прилюдно, махнув в мою сторону широкой, мозолистой ладонью: «Будет моя жена». Палку, попавшую под руку, я кинула в него с особым остервенением, но он, кажется, воспринял это как намёк, а не твёрдое «нет». И в тот же вечер начались ухаживания... Если подобную экзекуцию над моим разумом можно так назвать. Не видела я романтики в его подвигах, хоть убей, но он старался... И злился, когда я воротила нос, но не кричал, не бил кулаками в стену, а лишь смотрел с недовольным прищуром, кивал и начинал сначала... Впрочем, стоит уделить этим его попыткам больше внимания: В первый день он пришёл со шкурой оленя. Положил у моих ног с гордым видом, будто только что подарил мне столичный особняк, да так забавно подбородок к потолку вытянул, что походил не на вождя племени кочевников, а на кота, притащившего в дом, к ногам хозяйки, мышь. — Это лучший зверь в этих землях, — говорит. — Я убил его сам. На тушу несчастного травоядного я смотрела весьма печально. Жаль животинку... Скакал себе по полям, кушал корешки, которых в эту холодную зиму почти не осталось, а теперь вот валяется посреди чужой гостиной (если это пространство можно так обозначить), пропитывая собственной кровью видавший виды ковёр. Тошнота накатила сама собой, и я, прикрыв рукавом нос, надеясь спасти себя от удушающего аромата мокрой шерсти и металла, отвернулась. — …Поздравляю? Отсутствие радости в моём взгляде его задело. Брови к переносице свел, голову опустил и смотрел прямо в лицо, не моргая, говоря медленно, отделяя каждое слово: — Женщины моего племени радуются таким дарам. — Женщины твоего племени, — Устало выдыхаю, всё же найдя в себе силы выпрямиться, полностью к нему развернувшись, — Не носили шёлк и не пили чай из фарфора. Нет, всё же взгляд у него очень красноречивый. Одно движение зрачка — и сразу ясно: слова мои для него звучат неприлично, оскорбительно и нелепо. Как же так? Не нравится мясо и шкура такого большого зверя!? Немыслимо... — Шёлк не греет. — А дохлый олень — пачкает руки. На такой аргумент он лишь фыркнул, скрестив на широкой груди руки, всё ещё перекатывая своё внимание от меня на тушу и обратно, старательно анализируя мой вялый протест. Он явно делает выводы, как делают это хищные птицы, наблюдая за охотой людей. На следующий день он решил впечатлить меня иначе. Демонстративно. Вы когда-нибудь бывали на охоте с толпой варваров? Знаете, все эти изыски кочевой жизни: махать топором, кричать, ударяя ладонью по открытому рту. Нет, ладно... Я просто перечитала книг, хотя картина эта мне виделась именно так. — Ты поедешь со мной. Тон, не принимающий протестов, и руку свою на моё плечо он положил с мягким, но достаточным давлением, чтобы развернуть, направив в сторону толпы, сидящих верхом на конях, с повозкой позади. Именно в эту повозку меня и усадили, одним ловким рывком оторвав от земли, водружая на мягкие меха, устеленные внутри. Даже возмутиться не успела, как телега тронулась, а Сайлас, верхом на коне, двигался рядом, по левую от меня руку. — Я не умею стрелять! — Нужно быть чекнутым, чтобы доверить мне оружие. Я же сумасшедшая, могу нарочно стрельнуть ему прямо в глаз. — Тебе и не надо. Просто смотри. Смотреть, как он на полном скаку, занося над головой что-то, напоминающее огромный изогнутый нож, догоняет косулю, сбивает её отточенным движением кисти, и возвращается, окровавленный, сияющий и абсолютно довольный жизнью — это, конечно, впечатляет. И меня снова тошнит. Я даже не знала, что в моём организме помещается столько желчи, встающей поперёк глотки каждый раз при виде этих уродств и мёртвых животных. Кого вообще впечатляет подобное?! — Сегодня на ужин будет плов. Потрясающе... Наверное, это и должно было быть тем самым впечатлением восторга, которое он подразумевал, но на деле... — Это отвратительно. И страшно. Мои слова, судя по недоумению на его лице, не сразу уясняют, и он моргает медленно, обдуманно, снова взглянув в мою сторону: — Она мертва. — Я говорила о тебе. Конечно, я отвернулась. И от него, и от косули. От крови на смуглой коже и блестящем от зимнего солнца клинке, плотнее кутаясь в подаренную ранее шубку, предпочитая рассматривать пейзажи леса, а не его стать. Сайлас под моим пренебрежением явно чувствует себя обманутым. Так прошло несколько томительных дней. Сайлас каждый вечер выдумывал что-то новое: еда, меха, украшения. Он делал всё сам: вытачивал камни, гнул металлы, кроил шкуры. Старался... действительно старался, но я совершенно точно не понимала, зачем ему это. Справедливости ради, с его весом и ростом он бы спокойно мог взять меня силой, я бы даже закричать не успела. Я, признаться, поначалу так и думала: закрою глаза и очнусь уже осквернённой его руками. Но нет. Он пытался завоевать меня, как войны завоёвывают великие крепости, и это, признаться, льстило. Да, крайне непривычно смотреть на такие грубые ухаживания. Он не сочинял стихов, не пел баллады... Но в каждом его жесте, осознанности во взгляде улавливалось желание угодить. Это мне нравилось, хотя я продолжала воротить нос из чистого приличия. Сегодня 14 февраля. Вьюга, холод, настолько колючий и неприятный, что хотелось спрятаться в подушках, грея у костра ноги, но мне такой роскоши не позволили. Как я поняла, по традициям, в этот день, когда солнце высоко и иней ещё блестит на листве, одаривая землю днями суровой прохлады, проводились бои. Поединки для демонстрации силы, мощи, власти. По шёпоту местных дам, которые предпочитали со мной не общаться, я уловила: в этот день девушка может выбрать себе спутника официально. С каждым днём это племя всё сильнее напоминало мне стаю диких хищных птиц. У них, насколько я помню с уроков от своих учителей, тоже бывают такие вот демонстрации во время поиска пары. С одной стороны, это даже забавно — то, как они уподоблялись законам природы, а с другой... Как же цивилизация, разум, осознанность? Странно всё это. Слишком странно. Круг вытоптан копытами резвых коней до голой земли, будто здесь дрались не первый год и не первое поколение. Воины сходились по двое, без доспехов, с обнажёнными торсами, покрытыми шрамами — каждый след был историей, которую никто не собирался рассказывать словами. Сайлас стоял в центре, и каждый из соплеменников в округе рвался с ним в спарринг, ведь победить вождя — великое удовольствие. Это завораживало. О подобном доводилось читать лишь в женских романах, но даже там воинами, сходившимися на дуэли, являлись рыцари и вассалы, но точно не кучка дикарей... А дикари ли? У них свой быт, свои устои, и то, что они не ясны мне, не делает их отвратительными. Просто другими, но... — Ах! — Мой собственный вскрик был заглушён гулом восторга стоящих рядом, перебивающихся лязганьем клинков. Первый противник был выше, массивнее, с тяжёлым дыханием зверя, уверенного в своей силе. Я успела подумать, что это будет долго, ведь и Сайлас не уступал тому даже на грамм. Однако, вопреки всему, я ошиблась. Сайлас двигался резко, но не суетливо. В его теле не было лишних жестов — только выверенная мощь. Уклон, шаг в сторону, захват. Удар — не в голову, не напоказ, а точно туда, где тело сдаётся само, куда-то между рёбер, чуть ниже солнечного сплетения. Хруст костей я скорее почувствовала, чем услышала, да и вряд ли он пытался в действительности навредить собственным товарищам. Лишь припугнуть, напомнить, что статус его — не просто красивая фраза в пылу боя, а заслуженный титул, выдранный руками из лап жестокой жизни. Второй воин пошёл уже осторожнее. Этот бил яростно, с криком, будто красуясь не сопернику, а толпе. Сайлас принял удар плечом, позволив себя зацепить, и на долю секунды мне стало холодно от осознания, что здесь, в этом танце силы и тел, его действительно могут покалечить. Мой взгляд он уловил. Я видела, как глаза нашли меня в толпе, сфокусировались, а после... Он улыбнулся. Так нагло и насмешливо, что у меня сперло дыхание — то ли от возмущения, то ли от восхищения его самобытностью. Ответный удар был краток, снизу вверх, так, что противник потерял равновесие раньше, чем понял, что произошло. Каждая схватка походила на настоящий танец. Это не сравнится с квадратами и мазуркой на балах, нет. Здесь была ярость, веселье, улыбки. Извращённая, необъяснимая страсть горящих сердец, живущих всем этим: охотой, костром, степью. Я сидела, укрытая плащом, и ловила себя на том, что не дышу, наблюдая с восхищением, боясь лишний раз дать эмоциям вырваться, вместе с криком поддержки или страха. Когда всё закончилось, вокруг снова зашумели голоса, запах пота и пыли смешался с кровью, а он подошёл ко мне, будто ничего особенного не произошло. Рассечённая бровь, тёмная полоса на щеке, грудь поднимается ровно, спокойно, хотя дыхание явно сбилось от усилий и напряжения. — Ты видела? — Спрашивает он после, едва наклонившись вперёд, ближе ко мне, протянув руку, чтобы убрать выбившуюся из копны прядь волос, но остановился, заводя окровавленную руку за спину, вспомнив, что мне, вообще-то, не очень нравится вид ран. — Видела. — И? — И тебя бы перевязать. Он замер, моргая. Так мило и нелепо, что губы мои растянулись в улыбке. — …Ты беспокоишься? — Я не хочу, чтобы ты заляпал мне ковры. — А он мог, потому что жила я, вообще-то, в его юрте, хотя и стала называть её своей. Он улыбнулся в ответ. Широко. Глупо. Победно. И да... На этот раз он одержал верх в своём извращённом ухаживании. Этим же вечером, когда огни костров пылали и все, сидя вокруг общего казана, напевали песни, ясные лишь им одним, он привел к палатке коня. Чёрного. Огромного. Явно боевого. С таким пылающим взглядом, как у него самого, что слюна застряла в горле, не давая мне сглотнуть. И я смотрела на это чудо, не понимая, зачем и почему мне дарят нечто такое величественное и могучее. Я и ездить-то толком не умею, не говоря уже об уходе. Но он не принял и капли моих возражений, вручая в ладони поводья, одним быстрым движением закидывая меня в седло, бесцеремонно хватаясь за мои бёдра, ставя ноги в правильное положение. Я, конечно, понимаю, он просто следит, чтобы я не свалилась, но так нагло лапать меня — это уже предел наглости! Мой пинок он проигнорировал, мягко шлёпнув в ответ по ляжке, вызывая ещё больше возмущения и негодования. — Сними меня немедленно! — Нет. — Он дёрнул коня за уздечку, выводя нас подальше от шатров, в просторные луга степи. — Мы идём гулять. И разговаривать. Ты же говорила, что тебе нравится разговаривать? Это правда... Я уже упоминала, что все эти шкуры и мёртвые тушки — не моя стихия. Что мне по вкусу вечера с чаем у камина и долгие, томительные разговоры. Думала, он пропустил всё мимо ушей, но нет... Видно, слушал. Внимательно. И это, признаться, ещё одна его приятная черта. — Ты даришь мне коня? Уточняю я просто на всякий случай, вдруг просто дразнится. — Да. Будет твоим приданым. — Ишь как заговорил... Приданое. Словно я уже на все его предложения согласилась и осталось уладить лишь пару формальностей. — Он быстрый. Сильный. Послушный, — Говорит, костяшками пальцев поглаживая грубую шкуру на шее животного, улыбаясь в какой-то задумчивости. — Как я. Послушный... Ну да. Конечно. Впрочем, нет, он действительно послушный. Как кот, которого просят не трогать вазу на краю стола. — Ты сейчас себя с конём сравнил? — Да. — Это не комплимент. — Для нас — да. Я прикрыла глаза ладонью и тут же дёрнулась, хватаясь обратно за поводья, хотя рука Сайласа уже зашла мне за спину, страхуя. Было во всём его жесте что-то, отражающее заботу и внимание. Грубую, да, но в этой грубости, наверное, и есть вся чистота подобных чувств: пришёл → увидел → победил. Очень просто... И очень правильно. Раз уж честен со мной, то и я должна быть честна с ним, оголяя все страхи и препятствия. Поэтому я говорю, подняв голову к звёздам. На открытом, не засаренном огнями города пространстве они казались ярче. И тут, в небе, до которого тянулись макушки деревьев, проглядывались вещи, не замеченные мною раньше... И речь, наверное, даже не о созвездиях. — Сайлас, послушай. Я… — Неловко стало, стыдно. Но слова зрели, и я не имела права их сдерживать. — Я городская. Я не умею радоваться убитым зверям, дракам и лошадям, грязным коврам. Это всё мне чуждо. И я не могу обещать, что когда-нибудь полюблю всё это. Он молчит. Смотрит на меня долго, и в темноте ночи его глаза кажутся ярче луны. — Тогда что тебе нравится? Хороший вопрос. Без насмешки. Без давления, такой открытый и простой, что все мои баррикады рушились в сопровождении тихого смешка облегчения под собственный нос. — Разговоры, — говорю тихо, шёпотом, боясь спугнуть такой важный, как мне казалось, момент. — Спокойствие. Когда не нужно ничего доказывать и бежать сломя голову, боясь упустить момент. Снова тишина, осознанность во взгляде и снисходительное покачивание головой, словно он услышал слова не взрослой девушки, а глупого ребёнка, не понимающего, что такое жизнь и откуда берутся проблемы. — Ты странная. Самый лучший его комплимент, учитывая нашу с ним ситуацию, потому что быть «нормальной» в его понимании я не готова. И вряд ли когда-нибудь буду. Но в этом, наверное, и есть всё удовольствие жизни? Когда притягиваются две противоположности. — Спасибо. Он кивает, без лишних фраз, и отворачивается, разглядывая небосвод. Его профиль ловит холодный блеск светил, и в этом моменте, кажется, есть всё умиротворение дикой жизни в юртах, у костра, окутанных шкурами тел. Чёрт. Кажется, я сдаюсь под его грубым очарованием. ...Но если он ещё раз принесёт мне дохлую косулю — я его укушу.