Ночной разговор

День сегодня выдался просто ужасным, откровенно говоря отвратительным до тошноты. Обжекты вели себя куда более нагло и непослушно, поставили ультиматум и отказались участвовать в очередном испытании, над которым Краткий так усердно трудился и убил на это полдня, а всё оказалось зря. Какие они все мерзкие, вот бы просто заставить их исчезнуть навсегда, никогда не перерождать, превратить в их изначальный облик — пусть наденут на себя мою шкуру, тоже будут страдать, мучиться в агонии. Почему они так хотят, чтобы ведущим стал Ёшка? Неужели он, И-Краткий, хуже него? Или он недостаточно старается? А может, им не нравятся испытания, или подарки? Вопросы кружились в голове беспокойным пчелиным роем. Краткий не понимал. Запутался в себе и потоке собственных мыслей, что протекали ручьём с бурлящей и кипящей водой в голове, не останавливаясь ни на секунду и не давая сосредоточиться на чём-то конкретном. Постоянный кипиш, волнение, страхи, — одним словом, спектр эмоций, затаившийся внутри Краткого, как яркие краски холли выплеснулись наружу в самый неожиданный и неподходящий для этого момент. В голове появлялись всё новые мысли, крутясь, как стая непослушных бабочек, давя и на без того болезненное сознание, окончательно отказываясь трезво мыслить. В висках пульсировало, голова кружилась, всё вокруг поплыло. Перед глазами всё стало размываться, ничего не понятно; очертаний больше не видно, одно тёмное и мрачное пятно, словно засасывающее глубже в пучину этих страданий. Оно затягивало, как чёрная дыра, пожирала абсолютно всё — вечно голодное существо. Мне не хватит сил выбраться отсюда. Кто-нибудь, помогите... Господи, Суши Боже, умоляю, спасите меня... Краткий лежал на двуспальной кровати, глядя в потолок, где висела старенькая и ничем не примечательная люстра с потухшей лампой, — работала ли она вообще? Одеяло наполовину прикрывало его полуобнажённое тело — было холодно, до безумия, до дрожи в конечностях. На настольных электронных часах мигало 01:16, тяжёлые ночные шторы были плотно задёрнуты, хотя в комнате было и без того темно — не было абсолютно никакого источника света. Краткий был измучен, устал от постоянной ругани обжектов, их разногласий и нежелания что-либо делать и подчиняться ему. Он изрядно с ними намучался, но никогда не показывал им свои истинные чувства. Перед всеми он представал в образе бездушного симболара, жалкого клоуна и неудачника. Как вообще он должен был на предстоящем собрании оповестить всех о том, что он больше не ведущий собственного шоу? В сердце неприятно кольнуло, а мысль «Ты ужасный лидер» становилась всё громче, становясь звоном в ушах, как церковный колокол, громкий, неумолимый, продолжительный. Словно эхом слова повторялись раз за разом, медленно заглушаясь, и снова становясь оглушительными. В миг всё прекратилось, стихло — наступила мёртвая тишина, ни единого звука, только медленное и равномерное дыхание. Ты ужасный лидер. Пустоту заполняла медленно закипающая ярость на этих глупых и ничего не понимающих обжектов, что только портят его репутацию сильного и независимого Краткого. Единственное, на что они способны, это верить всему подряд и поддавать искушению. Ха, миллион тысяч, подумаешь? Они вообще знают, миллион тысяч чего? Хотелось раздавить их всех крупным предметом, размазать о пол, показать им всю свою злость, ненавидя их всех всей своей душой. Он мечтал наконец от них избавиться, не один раз пожалев, что устроил эту авантюру. Глупые... Глупые! Обжекты уже однажды довели его до такой степени остервенения, так сильно вывели из себя своим непотребным поведением и какими-то вечными придирками, что он, вложив все эмоции, всю силу и мощь в свой жест, чуть ли не сломав палочку в руке — так сильно он её сжимал — просто испепелил их, не оставив и мокрого места. Потом, правда, пришлось вернуть их, но это уже не стоит внимания. Хватит, молю! Как меня всё это раздражает... Не хотелось больше видеть эти лица, вечно недовольные гримасы, слушать их протесты и недовольства. Каждый звук, каждое слово неосознанно повторялось глубокого в сознании Краткого; уверенность его давно балансировала на тонкой нити, готовая вот-вот сорваться, и всё это шоу наконец полностью закроется, он вернётся в Алфавит, и всё будет как прежде. Как прежде.... Будет ли всё как прежде, или это просто глупые надежды, притуплённый разум бормочет мне несуразицу? Тело слишком ослабло. Не было сил, чтобы пошевелиться хотя бы на сантиметр, и он был вынужден лежать неподвижно. Холод пробирался сквозь тонкое одеяло под кожу; по спине пробежали мурашки. Была осень, ночь оказалась морозной, будто сейчас была зима, так ещё и окно было открыто на проветривание. Ощущения были схожи с тем, что Краткий испытывал, находясь в ледяной ванне — неприятные, будоражащие, оставляющие после себя осадок. Волосы взъерошились и спутались, — копна некогда опрятно прилизанных малиновых локонов, без единой неаккуратно торчащей пряди — сейчас была сравнима с птичьим гнездом, — просто месиво, которое, как казалось, никто не расчёсывал минимум год. Но самым важным и самым рискованным сейчас было только то, что нужно было как-то перебороть свои страхи и нырнуть наконец глубокого в это дно под названием разум: совсем одному, без чьей-либо помощи, — достать оттуда все ненужные мысли, затаённые глубокого на дне, выбросить их оттуда, опустошить голову. Забыть о всех невзгодах хотя бы на одну ночь... Было очень тихо, и эта тишина прерывалась только тихим треском сверчков сквозь накось сделанное окно. Затишье было бездонным, медленно погружало вглубь неизвестности, громко что-то шептало, но слов было не разобрать, — что-то похожее на шифр Цезаря. Силы на борьбу иссякли, энергия полностью сошла на нет, не осталось ничего, кроме пустоты. Вчу жцк чжун пуэсеха, уителиа, ча теоикэб тшлтузу ьйружйпе. Фхуцчу фуиулин, жцйсш цжук жхйсд... Из нескончаемого потока мыслей вывела неожиданная вибрация телефона, что казалась оглушительно громкой в этой гнусной тишине. Рука сама собой потянулась к прикроватной тумбе, обретя силы, взяв гаджет в руки. Свет от экрана был ослепляющим в непроглядной тьме комнаты, что даже глаза защипало и немного заслезилось; пришлось прищуриться. Понадобилось около пары секунд, чтобы в конце концов разглядеть то, что было высвечено: сообщение от Ёшки. Этот глупый, но уже до боли знакомый никнейм «Yoshka-ko». Такой родной, близкий сердцу... Сердце пропустило удар, окоченевшие пальцы с трудом разблокировали телефон, заходя в чат. «Привет. Как ты, не спишь ещё?» Странно, с чего бы он решил писать ему, да и к тому же в такое позднее время. И почему он, интересно, ещё не спит. Пальцы замерли — Краткий не был уверен, что отвечать, но ответить что-то нужно было; он уже прочитал сообщение, пути назад не было. «Не сплю». Ответ был коротким, без каких-либо эмоций, вложенных туда. Бездумное сообщение, написанное на отвали, лишь бы что-то написать. «Ты сегодня был более мрачным. Эти круги под глазами, не думай, что я не заметил». «Какой же зануда», — пронеслось в голове у ведущего, но почему же сердце колотилось как бешенное. На душе стало теплее от проявления заботы и искреннего волнения, без намёка на упрёк. Странная реакция, учитывая тот факт, что он не из тех, кто раскисает от всех этих милых и порой вычурных отвратительных нежностей. Он мог вести себя грубо временами, он не спорил, особенно в моменты плохого и подавленного настроения, но только контактируя с определённым симболаром, его раздражение спадало на нет, сменяясь безэмоциональностью, или по крайней мере чем-то похожим на спокойствие. Он сразу затыкался, а все те оскорбления, что лились потоком на окружающих, мигом прекращались. «Не волнуйся об этом, просто период такой, как бы это сказать... Не простой». Глупо ответил он, лишь бы отмахнуться от вопроса, не желая раскрывать свою душу сейчас, не желая показывать свои истинные чувства, спрятанные далеко в груди, невидимые в густой тени. Лишь бы только не говорить об этом. «Лжец. Что с тобой случилось на самом деле? Ты в последнее время сам не свой. Ты ведь знаешь, ты можешь мне рассказать всё что угодно». «Всё что угодно...» — мысленно повторил Краткий. Звучит многообещающе. Рвёт душу, пробираясь прямо под кожу, до костей, выворачивая тело на изнанку. Он вздрогнул. «С чего ты решил, что я расскажу тебе что-то?» «Пожалуйста...?» Звучит неуверенно, скромно и даже с мольбой. Собеседник пытался надавить на жалость, найти уязвимые кнопки, чтобы нажать на них, заставить И-Краткого в конечном итоге проболтаться обо всём, что его беспокоит сейчас и дать объяснение своему странному поведению. «Почему ты не спишь?» Попытался перевести тему Краткий. У него это плохо получилось, Ёшка сразу это понял он не настолько глупый. «Бессоница, похоже. И вообще, не увиливай от вопроса, скажи прямо: что случилось?» А потом поступило сразу следующее сообщение: «Я... Волнуюсь, вообще-то». Ха, он волнуется. Смешно. Простое незамысловатое с первого взгляда смс, но как много раз всего за одну минуту Краткий перечитал это, как бы желая запечатлеть этот ответ в своей памяти на долгое время — не часто он слышал такое от кого-то из симболаров. Сам он не понимал, что чувствует сейчас, но он очень привязался к нему — одному единственному и неповторимому из всего коллектива. «Ты правда хочешь знать?» — на всякий случай переспросил И-Краткий. Сомнения пожирали его изнутри, как черви копошились в мозгу, проедали до дыр и нашёптывали о том, что всё это обман и провокация. «Да», — последовало следом. Краткий даже прочитал это с такой уверенностью, с которой мог бы сказать это Ёшка, будь он рядом с ним в одной комнате. В ответ было молчание. «Не игнорируй меня», — очевидно, с неудовольствием написал Ёшка, уже устав ждать. Но наконец, он получил достаточно длинное сообщение: «Ладно. Кхм, с чего бы начать? Начну с того, что меня все достали. Абсолютно все...» Вот так и начался его рассказ. Краткий, словно заворожённый, начал повествование: его пальцы не слушались его, сами набирали текст на клавиатуре телефона, машинально, под влиянием собственного разума и умоляющего подтекста в последних сообщениях Ёшки — он просто не мог больше оставлять его в неведении, ему хотелось кому-то высказаться и оскорбить весь этот проклятый и часом поднадоевший мир. За разговорами, Краткий даже не понял, как быстро летело время, будто гоночный автомобиль мчался по трассе с высокой скоростью. Казалось, всё вокруг стало словно белым шумом на фоне, а единственной важной вещью был единичный и такой дорогой сердцу симболар по ту сторону экрана, с кем всего за одну ночь он смог открыто излить душу и вдоволь поболтать, скоротать время во время бессонницы. Как бы после этого разговора, уже утром, ведущий не винил себя в том, что так легко пошёл на поводу у Ёшки и поделился своими проблемами, поведал свои терзания ему, он понимал, что тот будет молчать. Он не проболтается о таком, будет хранить за семью замками, охраняя до конца своих долгих лет. И именно за эту черту характера я люблю его... Он такой добрый, честный, прямо доверенное лицо. Может, не зря я всё-таки рассказал ему обо всём? В этот момент телефон снова стал вибрировать, но на экране вместо смс был уже звонок: от Аза. «Где тебя носит, чёрт побери? Ты время видел? Уже почти 8 утра, у нас собрание, а тебя всё ещё нет. Быстро взял ноги в руки и бегом в кабинет для совещаний,» — как обычно, послышалось в трубке. Голос был таким звучным и звенящим в могильной тишине, что Краткий даже нахмурился, а голова затрещала. В свою очередь, он пробубнил что-то несвязное, отключив звонок. Ничего не поделаешь. Он всё-таки принял решение послушаться и прийти на общий сбор. Тепло в его груди начало внезапно разливаться по всему телу, — даже подступая к щекам, немного покалывая, — вероятно, из-за ночного и душевного разговора с Ёшкой, — то, чего ему так не хватало вот уже долгое время. Они ещё увидятся, совсем скоро. Они ещё обсудят столько всего на свете. И Краткий будет рад, как никогда прежде, будто ребёнок, которому дали конфету в руки. Он наконец нашёл того, кого может назвать домом, местом, где его не раскритикуют, где его примут таким, какой он есть, сберегут под своим крылом. Наконец-то И-Краткий больше не один.