временные сложности.

21.09. 21:23 Сингапур встретил, как всегда, невыносимой жарой, но для Шарля это не было проблемой: он любил тёплую погоду. Только вот духота давила. Трасса буквально раскалялась под ногами. Самый мягкий комплект шин, что привезли сюда «Пирелли», плавился слишком быстро, а значит, нужна была чёткая стратегия. Но это всё завтра, а сейчас были важны результаты квалификации. Макс подошёл со спины — лёгкое прикосновение к плечу. Шарль всё ещё чувствовал себя неловко после того неожиданного появления на его пороге и всего, что случилось дальше. Он не был безгрешен, но когда в соседней комнате спит ребёнок… Внутри него боролись ангел и демон. И честно, Леклер поймал себя на мысли, что повторил бы это без колебаний: он получил от процесса столько удовольствия, что даже не мог себе представить. — Удачи! — Ферстаппен улыбнулся, искренне. Это была улыбка исключительно для Шарля. — А… да, и тебе, — монегаск не ожидал, что Макс выведет его из транса собственных мыслей про тот самый минет. Щёки тут же запылали, лицо покрылось предательским румянцем. — Всё в порядке? Ты красный? — Да, просто душно, — отмахнулся Шарль, но идея повторить не выходила из головы, настойчиво гудела где-то в глубине. 22.09. 01:07 — Блядь, да как он это делает?! — Шарль возмущался слишком яростно, почти срываясь на крик. Он лидировал во всех трёх сегментах, пока Ландо в третьем не выбил его с разницей +0,085. Он так хотел этот поул. Больше, чем обычно. Сам не отдавал себе отчёт почему: возможно, выброс эндорфинов, а может, адреналина. Конечно, надежда ещё не была потеряна, но оказаться зажатым между двумя «Макларенами» — сомнительное удовольствие. — Эта трасса — Ландо, ничего не сделаешь. Но первый поворот всё решает, — Макс язвительно ухмыльнулся. — Я сдаваться не собираюсь. И тебе советую. Нет такого соперника на трассе, которого нельзя обойти. — Он пожал плечами, словно речь шла о чём-то очевидном. — Тебе просто это говорить, гений Формулы-1, — хмыкнул Шарль. — А что, принц конюшни уже сдался? Серьёзно? — Нет, но… — Никаких «но». Ты сможешь. — Макс наклонился и оставил поцелуй на его щеке. — Прости, котёнок, но сегодня тактильность только такая, — он криво улыбнулся. — Сегодня я выбираю кондиционер. Но только сегодня. Смех Леклера раздался по комнате. Макс смог его успокоить даже так просто, этой нелепой шуткой, которая принесла странное облегчение. — Ладно, пора идти. Мне ещё надо зайти к Дэну, а ты спи тепло. — Спасибо, но тепло оставь себе. — Шарль фыркнул, но улыбка не сходила с его губ. Когда дверь за Максом закрылась, в комнате воцарилась густая тишина. Леклер уткнулся лицом в подушку, но сон не приходил. В голове крутились его слова, его смех, его лёгкий поцелуй. Всё слишком просто и слишком сложно одновременно. Он понимал — завтра будет гонка. Но внутри всё больше разрасталось чувство, что настоящая борьба у него впереди, и трасса тут совсем ни при чём. 22.09. 01:43 — Блядь, Ферстаппен, я, конечно, тебя очень люблю, но ты заебал в ночи припираться. Нельзя как-то пораньше? — Прости, просто… — Макс замялся, взгляд метался по комнате, слова застревали в горле, будто каждая мысль пыталась вырваться вперёд, но не находила формы. Риккардо, как обычно, не упустил момент для шутки. Он расплылся в своей фирменной широкой улыбке, с грохотом усаживаясь в кресло, закинув одну ногу на другую. — Слушаю тебя. Что тебя так беспокоит? — И тут он не выдержал, засмеялся громко и искренне, хлопнув себя ладонью по колену. Вид растерянного, чуть смущённого Макса был слишком редким зрелищем, чтобы не насладиться моментом. — Ох, мать честная, Макс, если бы ты видел своё лицо сейчас. — Шарль… он приехал ко мне, когда у меня была Пи. — Помедленнее, я записываю, — Дэн театрально достал воображаемый блокнот и ручку. — И, если что, ты уже должен мне доплачивать за мои ночные сеансы психотерапии. — Он прищурился, едва сдерживая новую волну смеха. На самом деле он радовался за друга — наконец-то после всех лет недомолвок что-то сдвинулось, но, ну конечно же, он не мог упустить случая подколоть. — Иди нахер, просто… он мне отсосал, — Макс почти выстрелил эти слова, закрыв лицо ладонями так, будто хотел провалиться сквозь землю. Дэн замолчал. Наступила пауза — редкая, но такая выразительная. Он даже закашлялся, будто не ожидал такой прямоты. Его глаза округлились, а потом на лице появилась та самая кривая улыбка, когда шутить хочется, но не знаешь, как именно. — Ты… ты серьёзно? — Он всё ещё кашлял, давясь смешком. — Макс, как мне теперь ему в глаза смотреть? Ты понимаешь, что это теперь навсегда запечатано у меня в мозгу? Я каждый раз при встрече буду вспоминать это. Ну всё, пиздец, ты меня угробил. Макс тяжело выдохнул. Словно огромный груз повис на плечах. Внутри всё путалось: облегчение от того, что наконец сказал это вслух, и стыд, что приходится делиться таким с другим человеком. До последнего момента ему казалось, что всё это сон, влажная фантазия, из которой он вот-вот проснётся и снова окажется в своей железной, холодной реальности. Но нет — он рассказал, и стало чуть реальнее. — Я не знаю… — он покачал головой, пальцы нервно теребили край футболки. — Просто мне нужно было кому-то рассказать. Слишком много всего навалилось. Я не могу держать это в себе, оно путает меня, сбивает с толку. Слишком. Он снова замолчал, в комнате повисла густая тишина. Только дыхание и лёгкий скрип кресла, в котором раскачивался Дэн. — Расслабься, — наконец сказал Риккардо. В его голосе не осталось смеха, только спокойствие и уверенность. — Всё будет хорошо. Серьёзно. Просто наслаждайся моментом. Зачем бежать вперёд, если там ещё неизвестно что? Макс вскинул на него взгляд. Иногда его поражало, насколько многогранен этот человек: он мог за минуту назад ржать, как конь, выкатывая такие шутки, что у любого сводило скулы, а теперь — говорить так, что каждое слово резонировало глубоко внутри. В такие моменты Макс даже немного завидовал. Лёгкость, с которой жил Дэн, его умение быть самим собой, не ломаться под обстоятельствами… У Макса всё было иначе. Он чувствовал себя будто ржавым роботом: всё ещё функционирующим, но стоит сделать неловкое движение — и вся конструкция развалится, окончательно потеряв форму. — Ты это умеешь, — глухо произнёс он. — Просто жить. Не ломаться. — А ты умеешь бороться, — усмехнулся Дэн. — В этом твоя сила. Так что не делай из себя жертву. Просто будь честен с ним. И с собой. И на мгновение Максу показалось, что из этой ржавчины действительно может проступить что-то новое. 24.09. 00:47 Сингапурская ночь, залитая огнями прожекторов, отражалась в визоре шлема Леклера, превращая каждую деталь трассы в сверкающий калейдоскоп. Асфальт дрожал от жара шин и бешеного ритма болидов. Он чувствовал, как сердце колотится в унисон с мотором Ferrari — один рваный, болезненно быстрый пульс. Всё складывалось. Старт он отработал идеально, держал позицию, играл с темпом, но вот настал этот злосчастный 17-й круг. Оскар. Хладнокровный, как всегда. Этот парень словно создан для того, чтобы резать воздух и резать нервы другим пилотам. Шарль видел его приближение в зеркалах — методичный, без единой ошибки. Сначала показался издалека, потом стал липнуть, круг за кругом сокращая дистанцию. Ferrari дёрнулся, задние шины начали скользить, и в этот момент, словно ястреб, Пиастри сделал манёвр. — Merde! — вырвалось сквозь зубы, когда McLaren нырнул под него, прижимая к барьеру на выходе из поворота. Шарль пытался закрыться, но поздно. Всё было слишком выверено, слишком чисто. Пиастри оставил ровно столько места, чтобы не было штрафа, но ровно настолько агрессивно, чтобы выбить соперника из ритма. Его холодный стиль доводил до безумия: ни эмоций, ни сомнений, только сталь и расчет. И вот — Ferrari уже позади. Грудь сдавило злостью. Но худшее было впереди. Макс. Его Макс. Точнее — не его, а тот, другой, гонщик, зверь в машине Red Bull. Секунда заминки, сражение с Оскаром отняло драгоценный темп, и этого хватило. Красно-синий болид метнулся в зеркала, словно тень, и в следующее мгновение нырнул туда же, где минуту назад прошёл Пиастри. Шарль взвыл внутри. Он мог злиться на Ферстаппена — гонщика, соперника, того, кто всегда был впереди, кто не оставлял ему пространства для слабости. Но он не мог злиться на Макса, своего Макса, того, кто называл его «котёнком» в ночных звонках, того, чей смех он слышал в своём телефоне, того, чьи руки он чувствовал на своём теле. Как разделить эти две реальности? Где кончается чемпион, которого ненавидишь за каждую победу, и начинается человек, которого жаждешь всем своим сердцем? Слишком сложно. Гонка продолжалась, мотор ревел, педали били по ногам, руль вибрировал, но в голове уже стоял хаос. Он видел перед собой хвосты двух машин — оранжевой и синей, видел, как они ускользают. Ускользает подиум, ускользает шанс. И это жгло. Каждый круг после был пыткой. В радио голос инженера пытался подбодрить, дать инструкции, но Шарль почти не слышал. Он слышал только своё дыхание, сдавленное, рваное, и слышал имя, что било в голове, в сердце, в каждом мускуле: Макс. Макс. Макс. Когда они пересекли финиш, всё кончилось. Подиум — там. У них. Не у него. Он снял шлем, сжал его так, что костяшки побелели. Камеры ловили каждое выражение его лица, но никто не мог заглянуть глубже, туда, где всё ломалось. Он мог простить поражение. Но не мог простить себе то, что в душе хотел броситься к этому самому человеку, из-за которого проиграл. Что его злило не только то, что Макс его обогнал, но и то, что он всё равно продолжал его любить. И в этой двойственности он горел дотла. Шарль снял перчатки рывком, как будто они были виноваты в том, что он снова остался без подиума. Пальцы дрожали — от усталости или злости, он сам уже не понимал. Вокруг мелькали механики, журналисты, вспышки камер, но всё это он воспринимал как в тумане. В голове стучало только одно: он снова проиграл… ему. И вот он увидел их. Оскар и Макс. Их шлемы уже были в руках, лица блестели от пота, но улыбки сияли. Настоящие гонщики, настоящие хищники. Они переговаривались вполголоса, похлопывали друг друга по плечу. Макс — со своей фирменной ухмылкой, чуть самодовольной, но заразительной. Той самой, которую Шарль видел совсем недавно — не на трассе, а в другой тишине, в другой близости, в другой реальности. Он поймал себя на страшной мысли: ему хотелось, чтобы этот подиум рухнул к чертям. Чтобы Макса не было рядом с Ландо и Оскаром. И вот тут всё внутри Леклера начало рушиться. Он хотел ненавидеть. Хотел злиться, плеваться ядом, как всегда, после поражений. Кричать, что Макс лишил его заслуженного места на подиуме. Но вместо этого… его тянуло. Сердце колотилось так же, как во время гонки, только причина была другой. Чёрт возьми, как можно в одном человеке видеть и врага, и… его. — Шарль, интервью, — выдернул его из мыслей пресс-атташе. Он автоматически пошёл в сторону пресс-зоны. Слова давались тяжело, каждое предложение скрежетало в горле. «Да, гонка была сложной. Да, мы боролись. Да, результат не тот, на который рассчитывали.» Всё механически. Но мысли не отпускали: он обошёл меня. Опять он. И я всё равно хочу его коснуться. Когда камеры выключились, он поймал его взгляд. Макс стоял чуть поодаль, уже без комбинезона по пояс, в чёрной футболке Red Bull. Смеялся над чем-то, что сказал Оскар. Но на секунду его глаза нашли Шарля. И в этом взгляде было что-то, что знали только они двое. Что-то, что не имело права существовать здесь, под светом тысяч камер. Шарль почувствовал, как в груди поднимается волна — злость, ревность, жажда, всё сразу. Он сжал кулаки, пытаясь сохранить хоть видимость равновесия. Ты мой соперник. Ты мой парень. Ты мой кошмар. Ты моя зависимость. И как это разделить? Как жить, когда в одном теле заключены обе эти реальности? Он не знал. Он отвернулся первым. Но внутри всё уже кричало, что это ненадолго. 24.09. 01:52 Запах перегретого асфальта всё ещё тянулся за ним шлейфом, когда Шарль вошёл внутрь. В моторхоуме было прохладно, кондиционер работал на пределе, но от этого не становилось легче. Он бросил комбинезон на диван, налил себе воды и сделал несколько быстрых глотков. Вода была ледяной, но будто не попадала внутрь. За столиком в углу сидел Джордж. Его длинные ноги раскинулись слишком свободно, как будто это не чужой моторхоум, а его собственная гостиная. Он смотрел на Шарля внимательно, даже слишком. – Ты выглядишь так, будто тебя только что лишили чемпионства, – протянул он лениво, но в глазах была настоящая заинтересованность. – Второе место? Третье? Неважно. Ты же обычно держишь лицо. А сейчас… Шарль резко обернулся. – Сейчас что? – в голосе сквозила усталость, но и раздражение тоже. – Сейчас ты как на иголках. – Джордж пожал плечами. – Будто тебя подменили. Монегаск отвернулся, поставил стакан на стол слишком резко, вода плеснула через край. – Просто… просто всё пошло не так, как должно было. Джордж усмехнулся. – О, да ладно тебе. Ты гонщик, а не поэт. «Всё пошло не так» – это слишком общее. Ты же всегда конкретен. В чём именно дело? И вот тут Шарль понял, что застрял. Сказать правду он не мог. Признаться, что его бесит не сам результат, а то, что Макс стоял на подиуме рядом с Ландо и Оскаром, – немыслимо. Никто не должен знать. Никто. – Мне хотелось этого поула, – выдохнул он наконец, глядя куда-то мимо Джорджа. – Хотел подиума. Хотел больше, чем обычно. – И? – Джордж чуть наклонился вперёд. Его глаза, слишком внимательные, слишком проницательные, будто сканировали каждую эмоцию. – Ты получил свои баллы. Но смотришь так, будто тебя публично унизили. Это не про гонку, Леклер. Не только про гонку. Шарль сжал кулаки. – Джордж, оставь. – Нет. – Голос Расселла был мягким, но упрямым. – Я не оставлю. Ты думаешь, что скрываешь это, но поверь, ты читаешься слишком легко. Сегодняшний подиум… Что именно в нём тебя так задело? Ландо? Его победа? Оскар? Имя Макса он не произнёс, но оно повисло в воздухе, как невидимая стена. Шарль резко выдохнул и прошёлся по комнате. Нервные шаги туда-сюда, будто в клетке. – Ландо… Ландо раздражает своим счастьем. Оскар… холодный, безэмоциональный. – Он говорил слишком быстро, слишком отрывисто, понимая, что оправдывается. – Всё это бесит, понимаешь? – Нет, – спокойно ответил Джордж. – Не понимаю. Он откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. – Я знаю тебя достаточно, чтобы сказать: это не про них. Ты смотришь на подиум так, будто потерял что-то своё. Но я не верю, что речь о кубке. Сердце Шарля бешено забилось. Он догадался? Нет, не может. Никто не может. – Иногда, Джордж, ты ведёшь себя как чёртов психоаналитик, – сквозь зубы бросил он, стараясь уйти от темы. Но Рассел только усмехнулся уголком губ. – А иногда ты ведёшь себя так, будто у тебя есть секрет, который разрывает изнутри. Шарль не выдержал, схватил стакан, осушил его одним глотком и сжал так сильно, что стекло едва не треснуло. – Может, и есть, – прошептал он. – Но это не твоё дело. Джордж замолчал. Не потому, что согласился, а потому, что понял: давить дальше нельзя. Но в его взгляде появилась новая тень — подозрение, интерес, желание докопаться до сути. А Шарль остался стоять посреди комнаты, чувствуя, что проиграл эту битву. Не на трассе, не Джорджу. Самому себе. Потому что объяснить, почему подиум бесил его до дрожи, он не мог. Только потому, что правда была слишком опасной: он не разделял Макса как соперника и как своего. Он не умел. 24.09. 03:33 Тишина. Только кондиционер гудел в углу, подавая сухой прохладный воздух. Шарль сидел на краю кровати, расстёгивая комбинезон, но так и не закончил — верхняя часть свисала с бёдер, оставляя торс голым. На теле всё ещё ощущался запах резины, бензина, пота и чужой победы. Он закрыл лицо ладонями и тяжело выдохнул. Джорджу он ничего не сказал, но внутри всё кипело. Почему меня так задел этот подиум? Почему я не могу просто принять? Ландо победил, Оскар второй, Макс третий. Всё. Логично, закономерно. Он попытался представить, что всё это неважно. Но перед глазами всплыло: Ландо, сияющий с кубком над головой; Оскар — хладнокровный, будто победа это всего лишь пункт в его чек-листе; и рядом Макс. Его Макс. В комбинезоне Red Bull, в кепке, с улыбкой, но не для него. Для публики. Для мира. И тогда в груди что-то болезненно сжалось. Я не могу разделить. На трассе Макс — соперник. Беспощадный, умный, хищный. Он готов пойти на любую уловку, чтобы вырвать позицию. А вне трассы… Макс — тот, чьи руки держали его за талию ночью, чьё дыхание шептало слова так близко к уху, что мир переставал существовать. Шарль резко встал и подошёл к окну. Сингапур переливался огнями. Машины, неон, клубы, свет. Всё это было далеко, но гул города пробивался даже сюда. – Чёрт, – выдохнул он. – Я не могу. Он ударил кулаком по подоконнику. Боль отозвалась в костяшках, но этого было мало. Хотелось вырвать из себя это чувство — гордость и ярость одновременно. Он гордился Максом. Его сила, его талант, его спокойствие на трассе — всё это восхищало. Но именно это же разрывалось внутри, когда приходилось бороться с ним колесо в колесо. И всё время рядом эта мысль: он мой. Не соперник. Не чемпион. Мой. Но на подиуме он был не «моим». Он был частью Формулы-1. Чужим. Тем, с кем нельзя делить радость или боль открыто. Шарль закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось. А что, если я никогда не научусь разделять? Что, если однажды это разрушит нас обоих? Он вспомнил слова Джорджа — «ты смотришь на подиум так, будто потерял что-то своё». Может, так и есть. На подиуме он потерял Макса. Потому что тот принадлежал не ему одному, а всему миру. И в этой мысли было что-то невыносимо горькое. Шарль сжал кулаки и прошептал в пустоту: – Макс… я ненавижу, что люблю тебя так сильно. Ответа не было. Только отражение его измученного лица в стекле.