По ту сторону Сильхана

      Огромный актовый зал университета в эту новогоднюю ночь преобразился до неузнаваемости, превратившись в неземное царство, где реальность переплеталась с фантазией, а обыденность с волшебством.       Высокий потолок, обычно скрытый под ровным слоем побелки, теперь сиял миллиардами крошечных огоньков огромной люстры, состоящей из множества стеклянных капель, создавая иллюзию звёздного неба. Сидения были убраны, имитируя танцпол, а приглушенный тёплый свет, отражаясь в зеркальных стенах, множился, создавая эффект бесконечного пространства.       Зал был задрапирован тканями глубоких оттенков, насыщенных цветов: бархатом, шёлком, парчой. В каждом уголке можно было увидеть необычные инсталляции, выполненные из стекла и дерева, изображающие мифических существ, и подтекающие парафиновые свечи с еловыми веточками.       Девушки, словно сошедшие со страниц старинных романов, блистали в роскошных платьях, подчеркивающих их красоту и изящество. Цветовая гамма их платьев поражала своим разнообразием: от классических белых и чёрных до ярких красных, синих и зелёных.       Кавалеры не отставали, демонстрируя элегантность и стиль. Классические смокинги и фраки, дополненные бабочками и галстуками, создавали образ истинных джентльменов.       Звучала музыка, классические вальсы сменялись современными ритмами, позволяя каждому найти мелодию по душе. Многие изящные пары кружились в танце, словно снежинки, подхваченные порывом ветра.       Атмосфера праздника была наполнена радостью и весельем. Смех, шутки, комплименты, признания — всё смешалось в единый поток эмоций.       Помимо танцев, на сцене, украшенной светящимися кристаллами, выступали желающие с музыкальным номером. Звучали песни, стихи, инструментальные композиции. Каждый номер был уникальным и неповторимым, отражающим индивидуальность и мастерство исполнителя.       Кто-то пел о любви, кто-то о дружбе, кто-то о мечтах. Кто-то играл на скрипке, кто-то на фортепиано, а кто-то, как боязливый и дрожащий Чонин, на гитаре. ***       Чонин выходит на сцену, поправляя галстук и ощущая, как ладошки начали потеть. По залу полились аплодисменты. Он не видит публику: импровизированные софиты из свечей слепят глаза. Чонин видит лишь сцену под собой и дымку света, но он чётко ощущает на себе взгляды, различая среди них один особенный.       Он не знает, какое выражение лица сейчас у стоящего перед сценой Сынмина, но, честно, знать не особо хочется. Ему страшно. А вдруг он оплошает? Вдруг Сынмин будет смеяться? Всё-таки это так спонтанно, и уровень игры оставляет желать лучшего.       Но отступать некуда, он всё решил. Становясь в центр перед стойками микрофонов, Чонин поправляет их, выставляя микрофоны возле рта и гитары, и поднимает голову вперёд. Тишина. Он не слышит ничего, кроме своего сердцебиения. Ритмичные удары бьют в виски, закладывая уши.       В первых рядах стоят все ребята, приодетые в парадные смокинги, кроме Чан-хёна, который сказал, что поможет Чонину за кулисами. С чем он мог помочь, никто не представлял себе, но увидя, как младший вышел с его гитарой в руках, вопросы испарились сами собой. Но это, тем не менее, породило новые.       Джисон повернулся на Сынмина, чтобы увидеть его реакцию.       Его лицо не выражало ничего, хотя сам он находится будто в прострации. Неверящие глаза полны удивления, и он, не моргая, смотрит то на Чонина, то на гитару.       «Он умеет играть?»       «Научился? Когда? Почему я об этом не знаю?»       Чонин закрывает глаза. Глубокий вдох.       Тихая мелодия полилась из под его пальц. Она эхом разносится по залу, так же затаившему дыхание.       Сердце Чонина теперь колотится где-то в горле. Ладони, предательски влажные, скользят по холодному грифу гитары, и кажется, что его голос, который должен был быть чистым и уверенным, застрял где-то глубоко в груди, превратившись в ком. Внутри него одновременно борются страх и решимость — страх быть уязвимым перед чужими глазами и решимость открыть душу через музыку. Каждое прикосновение к струнам гитары словно оживляет его мысли и чувства, нежно и бережно выплёскивая весь внутренний поток сомнений и надежд. Его пальцы немного дрожат, но ровно там, на стыке волнения и сосредоточенности, рождается магия звука, которая становится мостом между ним и тем, кто стоит в зале и так важен для него.       Когда он начинает петь, голос сначала кажется хрупким, колеблющимся на грани срыва, но с каждым новым словом появляется всё больше силы и искренности. В каждой строчке слышится не просто мелодия — слышится история, которую он не мог рассказать иначе, кроме как через эту песню. Взгляд Чонина теперь всё время ищет этого единственного слушателя, и в этот момент время будто замедляется — все мирские переживания исчезают, остаётся только Чонин, его песня и чувства, которые пульсируют в такт музыке.       Постепенно его волнение начинает уходить, уступая место твердой уверенности в своих силах. Он уже не просто играет на инструменте и поёт — теперь каждое движение становится естественным и пластичным, а голос приобретает особую нежность и теплоту.       В тот момент, когда взгляды Чонина и Сынмина всё-таки встретились — словно время замерло, и мир вокруг перестал существовать. Это был не просто обмен взглядом — это было зрительное прикосновение, тихая беседа без слов, в которой вся суть момента обнажалась и становилась понятна без объяснений.       Чонин почувствовал, как в груди растёт тепло, уступая место свободе и искренности. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке — мягкой, но полной внутренней силы и радости. Эта улыбка была началом особого диалога музыки и чувств, обретшей новое дыхание.       Он запел ещё увереннее, громче, чище, искреннее, с такой глубиной и отдачей, как будто каждая нота и каждый вздох были рождены из самого сердца. Музыка стала продолжением его души, живой и открытой всему миру.       Зал потихоньку стал нахлопывать в такт мелодии, а кто-то даже стал пританцовывать, вновь приглашая своих дам на танец.       Стеклянные капли люстры медленно кружились, отбликивая пятнами света, тем создавая атмосферу медленного танца. Публика давно открылась перед глазами, но Чонин не обращал внимания. Он погружён в свои чувства, в песню, в человека, кому она посвящена, который сейчас неподвижно стоит впереди оживлённой толпы.       Сынмин стоит, его лицо не выражает никакой эмоции, только брови вздёрнуты вверх, губы сжались в ниточку, а из глаз катятся крупные слёзы. Взгляд его обращён только на Чонина, на его глаза, пальцы, губы, на гитару… Вокруг не существует больше ничего и никого.       Сынмин даже не моргает. Один аккорд сменяет другой, атмосфера в воздухе приятная и нежная, а из его глаз градом сыпятся слёзы.       Чонин допевает последние слова, ощущая невероятную лёгкость, словно сбросил с себя тяжесть сомнений и страхов. В этом признании, чистом и открытом, не было ни тени фальши — только искренность, которая наполняла его сердце спокойствием и радостью.       Он подходит к краю сцены, чтобы поклониться, и его взгляд натыкается на Сынмина. Зал одаривает Чонина бурными аплодисментами, но он их почти не слышит: стук сердца заглушает внешний мир, и получается видеть только слёзы Сынмина, всё ещё капающие с покрасневших глаз.       Бан Чан, наблюдавший за выступлением Чонина из-за кулис, не мог сдержать тёплой улыбки. Глядя на него, уверенного и счастливого, принимающего заслуженные аплодисменты, он чувствовал огромную гордость за этого талантливого и трудолюбивого парня. Чонин преодолел свой страх, справился со своим волнением и подарил кое-кому незабываемый музыкальный подарок.       Чонин покинул сцену, стараясь не показать своего волнения. Добравшись до кулис, он облегченно вздохнул, чувствуя, как напряжение покидает его тело.       И тут же, словно почувствовав его присутствие, из темноты кулис вышел Бан Чан, лицо которого сияло. Он тихонько захлопал в ладоши, со всем теплом и искренностью выражая бесконечную гордость:       — Ты молодец, Чонин, я тобой горжусь.       Не говоря ни слова, младший отставил гитару и крепко обнял хёна, словно желая передать ему всю свою благодарность.       — Спасибо тебе, правда, — говорит Чонин, прижимаясь сильнее. — Без тебя ничего этого бы не было.       Под полившуюся музыку в зале за кулисы ворвался Чанбин:       — Где мой сын?!       Притворно скорчив лицо, будто сейчас расплачется, Чанбин подлетел к Чонину и загрёб его в крепкие объятия.       — Как я тобой горжусь! Надо же, как быстро вырастают младшенькие!       — Хён, задушишь!       — Бин-и, дай ему в себя прийти, — Бан Чан за ворот пиджака оттаскивает Чанбина. — Кстати, костюмчик… очень классно сидит.       Смокинг, который Чанбин выбрал для бала, явно был не его размера, или, скорее, его внушительные мышцы просто отказывались вписываться в классические рамки. Пиджак, казалось, вот-вот треснет по швам на спине и плечах, а брюки, несмотря на все усилия, тоже не сидели идеально, подчеркивая мощные бедра и создавая комичный эффект.       В итоге, вместо элегантного и стильного кавалера, Чанбин больше походил на колоритного дядю со свадьбы, который пытается втиснуться в костюм, купленный лет десять назад.       — Я знал, что ты оценишь, — зазнался Чанбин и облокотился на Чана, не слыша еле сдерживающего смех Чонина.       Вдруг за кулисы ворвался Сынмин. Взъерошенные волосы, распахнутый пиджак, раскрасневшееся лицо, а в покрасневших от слёз глазах — буря эмоций. Он буквально влетел в пространство, где только что царили радость и гордость.       Все взгляды разом переключились на Сынмина. Обескураженные лица уставились на него, удивлённые резким появлением.       Он стремительно зашагал к Чонину, минуя всё вокруг. Его движения были порывистыми, словно он на что-то злился. Преодолев дистанцию, Сынмин накинулся на него, заключая того в крепкие объятия.       — У-у-у-у, — протянул Чанбин, рот которого сразу же был закрыт ладонью Бан Чана.       — Ну-ка пошли давай! — Бан Чан поспешил удалиться, выталкивая за спину разбушевавшегося Чанбина, оставляя младших наедине.       Скрываясь в тени кулис, тела прижались друг к другу так сильно, что казалось, будто они пытаются слиться в одно целое, стереть все границы и расстояния. Руки Сынмина крепко обвили шею Чонина, в то время как руки Чонина обхватились вокруг талии Сынмина, словно якорь, удерживающий его от падения в бездну.       Медленно разорвав объятия, Сынмин поправил ворот рубашки и положил руку на плечо Чонина:       — Ты ещё многое должен мне объяснить. ***       Джисон, наблюдая за медленными танцами, чувствовал себя немного оторванным от общего веселья. В то время как пары кружились в нежных объятиях, окутанные атмосферой романтики и любви, он стоял в стороне, держа в руке стаканчик с водой. Взгляд иногда цеплялся за кружащихся Феликса с Хёнджином, что не могло не сопровождаться тёплой улыбкой. Хан ни о чём не расспрашивал друга, но сейчас, кажется, в этом не было необходимости. Глядя на состояние Феликса, всё становится ясно, и Джисон несказанно рад.       Он не чувствовал ни грусти, ни зависти, лишь лёгкую меланхолию и необъяснимое чувство пустоты. Ему чего-то не хватало, чего-то важного, что сделало бы этот вечер по-настоящему особенным. Почему-то именно сейчас, наблюдая за этими счастливыми парами, ему пришло в голову, как было бы хорошо, если бы рядом был Минхо. Интересно, почему же он никогда на появлялся на балу?       Словно услышав его мысли, словно прочитав его желание, в зал вошёл Минхо. Джисон замер, будто громом пораженный, забыв о дыхании и о существовании всего вокруг. Небось зрение подводит.       Минхо, будто сошедший со страниц готического романа, был одет во всё чёрное. Чёрная рубашка, обтягивающие чёрные брюки, приталенный жилет с накинутым на плечи пиджаком — всё это подчеркивало его стройную фигуру, его бёдра, его аристократическую бледность, его загадочную красоту.       Он двигался плавно и уверенно, его взгляд был сосредоточенным и пронзительным, словно он искал кого-то в толпе.       Джисон не мог отвести от него глаз. Он был словно загипнотизирован его красотой. Хан чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди.       Глаза Минхо, до этого скользившие по залу, вдруг зацепились за знакомую фигуру Джисона, стоявшего в стороне от танцующих пар. Не отводя взгляда, Минхо чёрным вороном неспешно направился в его сторону.       — Ну, как настрой? — расслабленно и обыденно спрашивает Минхо, наклоняясь к столику за стаканчиком с водой. — Уже танцевал с кем-то?       — Нет, — сконфуженно отвечает Джисон, почему-то смущаясь вопроса. — Ну а ты? — получив в ответ лишь приподнятую бровь собеседника, Хан пояснил. — Ты говорил, что не посещаешь Ночь Сильхана. Сегодня что-то изменилось?       — Да так, дела разрешил, подумал заглянуть сюда, посмотреть хоть, как тут всё проходит, — Минхо закружил остатки воды в стакане, понемногу вдруг удаляясь.       — Минхо, — не подумав, Хан окликнул того, движимый неясными силами.       Тот остановился, оборачиваясь на Джисона в ожидании его слов. Хан что-то хотел сказать дальше, оправдывая свой импульсивный поступок, но в голову почему-то ничего не приходило. Он просто стоял и смотрел на Минхо, затаив дыхание и ожидая его реакции.       — Ничего, — выдыхает Джисон. — Хорошо выглядишь.       В ответ на его слова Минхо слегка приподнял уголки губ, и на его лице появилась загадочная и лёгкая улыбка. Она была такой мимолетной, такой неуловимой, что Джисон едва успел её заметить. Он не знал, что означает эта улыбка, но она ему нравилась.       — Спасибо, — признательно кивает Минхо. — Ты тоже хорош.       И он упархивает, скрываясь в толпе.       Новогодний бал бурлил жизнью, словно волшебный водоворот, затягивая в свой плен всех, кто переступил порог актового зала. Музыка, чаще плавная и лиричная, создавала неповторимую атмосферу волшебной сказки. Пары кружились в танце, словно снежинки в вихре, их движения были лёгкими и грациозными, их лица сияли от счастья и восторга.       К Джисону даже пару раз подошли хрупкие девушки, предлагая составить им компанию, на что Хан вежливо отказывался. Глазами Джисону иногда получалось выцепить Минхо, и каждый раз он замечал на его лице странное выражение — заинтересованное наблюдение, с примесью чего-то непонятного, чего-то, что Джисон не мог расшифровать. Зная непростую натуру Минхо, это могло быть чем угодно, чего Хан сейчас не смог бы понять, так что он не придал этому особого значения, вновь оглядывая зал и погружаясь в атмосферу веселья.       Только Джисон решил отвлечься, как его взгляд невольно вернулся к Минхо. И тут он увидел, как к нему подходит девушка. Незнакомая, красивая, уверенная в себе.       Она что-то говорила Минхо, улыбалась ему, и он, что удивительно, продолжал с ней диалог. Джисон почувствовал, как в его душе поднимается волна непонятного раздражения.       Он наблюдал за ними, словно загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд. Ему хотелось подойти к ним, прервать их разговор, сказать что-то, сделать что-то, чтобы привлечь внимание Минхо к себе. Но он понимал, что это будет выглядеть глупо и неуместно.       Однако выглядеть так — как раз в духе Джисона, поэтому, наплевав на всё, он сквозь толпу направился к Минхо. Он не знал, что собирается сказать, как себя вести, но просто не мог оставаться в стороне.       Не успел Хан приблизиться к Минхо и незнакомке, как развернулась неожиданная сцена. В мгновение ока девушка, до этого мило беседовавшая с Минхо, вдруг вскинула руку и яростно показала ему средний палец. Затем, не произнеся больше ни слова, она развернулась на каблуках и, гордо вскинув голову, стремительно ушла подальше.       Джисон замер, словно поражённый током. Ступор сковал его движения, оставив в состоянии полной прострации. В голове вихрем проносились мысли, пытаясь осмыслить только что увиденную сцену, но ни одна из них не могла дать внятного объяснения. Но сквозь оцепенение и шок постепенно пробивалось чувство забавы. Нелепость ситуации, абсурдность жеста, внезапность развязки — всё это вызывало невольную улыбку. Джисон не мог сдержать смешок, рвущийся наружу, но старался скрыть его, чтобы не показаться невежливым.       Минхо, завидев Джисона, вопросительно склонил голову набок, и Хан не мог не подойти и не поинтересоваться насчёт сложившейся сцены:       — Что это было? Что ты ей сказал?       — Это имеет значение? — беспечно отзывается Минхо.       — Я знал, что ты мудак, но не настолько, — не сдерживает смешок Джисон, получая ответный.       — Пора бы запомнить, Хан Джисон, — усмехается Минхо.       — А что? Меня тоже пошлёшь?       — С чего бы мне?       — Вдруг я захочу тебя пригласить на танец?       На лице Минхо отразилось нарастающее непонимание, словно Джисон сказал что-то не то. Брови слегка нахмурились, а уголки губ опустились, выдавая его смятение.       — Ты…       Он смотрел на Джисона, пытаясь понять, что кроется за его словами. В его глазах читалось замешательство и какая-то внутренняя борьба, словно он не знал, как реагировать на это неожиданное предложение.       — Я приглашаю тебя на танец, Минхо, — уверенно говорит Джисон, вытягивая перед собой ладонь в приглашающем жесте.       Недоверчиво косясь то на Джисона, то на его протянутую руку, Минхо свёл брови:       — Ты забыл, что это значит?       — Я прекрасно помню, что это значит, — отвечает Хан, всё ещё держа руку в воздухе.       — Тогда ты-       — Да.       — Я даже не договорил.       — Мой ответ всегда будет «да», — ловя потерянный взгляд поблескивающих глаз, Джисон подходит на шаг ближе. — Потому что с тобой. ***       Так и прошёл бал, словно в тумане, оставив после себя лишь смутные очертания и неразрешенные вопросы, а прошедшие часы казались сном. И если бы можно было отматывать стрелку часов на те самые часы, Джисон делал бы это вечно.       Пытаясь сквозь неверие восстановить в памяти события бала, в его сознании всплывали лишь обрывочные воспоминания, словно кадры из старого фильма.       Он смутно помнил тепло мягкой руки, вызывающей приятную дрожь, которая всё-таки коснулась приглашающей руки Джисона. Вспоминал лёгкие прикосновения на талии в танце, как бы невзначай. Всё ещё ощущалось фантомное горячее дыхание, опаляющего лицо, заставляющего сердце биться чаще. И еле ощутимый запах сигарет, исходивший от жилета, который носил Минхо, запах, который почему-то казался уже таким родным и знакомым.       Он не мог понять, что это было: сон или реальность, фантазия или правда. Однако сейчас, сидя на полу в комнате Минхо, Джисон чётко осознаёт реальность.       После танца, оставившего шлейф смутных воспоминаний и сильных эмоций, Минхо вдруг осторожно повёл Хана за собой, обронив лишь загадочное: «У меня кое-что есть для тебя.»       И вот теперь Джисон сидел в комнате Минхо, немного растерянный и взволнованный, наблюдая за тем, как тот роется в ящиках стола, что-то увлечённо ища. Комната была пропитана запахом книг, старого дерева, сигаретами и лёгким оттенком ментола.       Наконец, Минхо выпрямился, держа в руках небольшую, аккуратно упакованную коробку. Повернувшись к Джисону, он слегка улыбнулся, и эта улыбка заставила забыть обо всем на свете.       Вид Минхо после бала немного изменился: верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, открывая вид на ключицы, жилет был снят и небрежно брошен на кровать, а волосы слегка растрепались, придавая его образу ещё больше шарма и привлекательности.       Джисон не мог отвести от него глаз, словно завороженный. Он любовался каждой деталью его внешности, каждым его движением. Он был прекрасен, он был идеален, и он был рядом с ним.       — Ну, — Минхо подтянул штаны за складки и аккуратно присел на пол напротив Джисона. — Открывай.       Минхо протянул Хану коробку, и тот, смущаясь и сомневаясь, медленно принял её. Пальцы их рук на мгновение соприкоснулись, вызвав лёгкую дрожь, пробежавшую по всему телу.       Он взял коробку, чувствуя, что она довольно тяжёлая, и внимательно посмотрел на неё. Она была обёрнута простой коричневой бумагой и перевязана тонкой верёвочкой. Никаких надписей, никаких украшений, ничего, что могло бы подсказать, что находится внутри.       — Ты точно не хочешь меня убить? — спрашивает Джисон, поднимая глаза на Минхо.       — Если бы хотел, то сделал бы очень давно, — усмехается Минхо, но Хану показался его смешок болезненным. — Открывай.       Джисон медленно начал развязывать веревочку, стараясь не торопиться, продлить этот волнующий момент предвкушения. Затем, аккуратно развернув коричневую бумагу, он приоткрыл крышку коробки и заглянул внутрь.       И в тот же миг его словно парализовало от неожиданности. Он не мог поверить своим глазам, не мог понять, что это значит. В коробке лежал… фотоаппарат.       В одно мгновение, словно кинолента, в голове Джисона пронеслись воспоминания. Всплывали моменты их первых встреч, когда Минхо, вооружившись своим любимым фотоаппаратом, пытался научить его основам фотографии. Он вспомнил, как Минхо злился, когда узнал про отсутствие камеры у Джисона, как он ворчал на его неуклюжесть, если что-то не получалось.       И теперь, глядя на этот старый фотоаппарат, лежащий в коробке, Джисон понимал, что это не просто подарок. Только он не мог вымолвить и слова.       — Нравится? — тихо интересуется Минхо.       Пальцы Джисона крепко сжали фотоаппарат. Он чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, как в горле пересохло от волнения. Он не знал, что сказать, что чувствовать.       В голове царил полный хаос, смешались воспоминания, эмоции, вопросы. Он хотел поблагодарить Минхо, но не мог подобрать слов. Он хотел спросить, что это значит, но боялся услышать ответ.       — Когда-нибудь он должен же был появиться у тебя, — прыснул Минхо, откидываясь на выставленные за спиной руки.       Находясь под властью нахлынувших воспоминаний и переполнявших его чувств, Джисон, словно в трансе, медленно склонился над Минхо.       — Почему? — только и может выдавить Хан.       — Я думаю, ты понимаешь, — отвечает Минхо, всматриваясь в глаза напротив. — Это мой путь выражения чувств.       Не в силах больше говорить, Джисон продолжал смотреть в глаза Минхо, всё ещё не веря в происходящее.       — С праздником, Джисон.       Повинуясь неудержимому порыву, Хан касается губами губ Минхо.