нефрит разбивается

В царстве Эвтюмии бушует буря — как и всегда, электричество пронизывает воздух, от него колко дышать, а дышать нужно глубоко и ровно, чтобы буря не взвилась уже в груди, неумолимая и безжалостная. Ею можно рассекать небеса во весь континент, острова на мелкие необитаемые куски и морских чудовищ до мгновенно сгорающего прямо в груди сердца. У Яэ Мико поднимается шерсть от колючего воздуха — сама она пахнет влажно камелиями, незнакомо, улыбается хитро без детской щербинки в зубах. На нее всегда по приятному больно смотреть, сердце щемит — от любви, кажется. Как она пряталась нежно-розовым всполохом на плечах Сайгу, когда была ещё малышкой кицунэ, и если обращалась девочкой, то уже пряталась в широких стрелках ее кроваво-алых хакама, боясь грозной молчаливой Вельзевул. Но это совсем бывало редко, обычно она скакала вокруг крохотной большеухой лисичкой, пахла сакурой и пушистыми персиками и сестру, с удовольствием проводящую часы в играх с неуёмной непоседой, любила больше. Все любили сестру больше. — Ты думаешь о Сайгу, когда смотришь на меня, да? Я вижу это в твоём лице, тебе больно. — Ты совсем на нее не похожа, — отвечает Эи, трогая тяжёлую серьгу, оттягивающую ее опущенное вниз ушко привычным жестом. Это когда-то было украшением Сайгу. Мико хихикает. — И что, что? Она не одевается, как положено жрице, не кланяется ей до земли, Мико заходит в божественное царство не как благочестивый гость, а как его хозяйка, приносит с собой человеческие запахи обычной жизни, храмовых благовоний, сезонного цветения, свеже напечатанных книг, написанных так легко и интересно, и забывающихся с той же лёгкостью, крахмалистых сладостей, от которых сводит тысячелетние зубы — всех этих простых радостей, которые в вечности значения и не имеют. Видела бы ее Сайгу, точно бы сначала гневно погналась за ней с метлой или первым, что попалось под горячую руку, а потом все бы смеялись, пока Яэ сидела со скучающим видом, зализывая увечья, совсем не чувствуя себя виноватой. — Это меня злит, — признается таки Эи. — Ужасно злит. — Я так и знала! — хохочет Мико совершенно издевательски театрально, взвиваются ее хвосты, как пламя. Она мгновенно смолкает, уставившись прямо в глаза. — Сколько можно, скажи? Сколько ещё времени ты собираешься провести в своей скорби? Ах, целую вечность. — Пятьсот лет прошло, выросли города, бывшие саженцы теперь царапают небесный купол, острова утонули в море, войны начинались и заканчивались, а ты все ещё там. — Я думала, я сойду с ума. — Но произошло кое-что похуже. Ты совсем не изменилась. Мико отряхивается от песка вечности, собираясь вернуться обратно в храм на Ёго, сделав остановку в поместье комиссии Ясиро, чтобы снова пропахнуть камелиями до самых костей, но только бы не вечностью. Она придет снова, раз Вельзевул больше не хочет медитировать в своем скорбном одиночестве, но и далеко уйти из него не в силах. Или правильнее сказать Баал? — нет, всё-таки подменить сестру без оглядки на все их различия у нее не вышло, Макото бы ни за что не допустила всего, в чем оказалась повинна Эи. Стоит убрать чуть по-другому волосы и улыбнуться хотя бы фальшиво — и вот из обсидианового зеркала на нее снова смотрит Макото, так это просто. Потом Эи расплачется, но совсем не как эмоциональная сестра, пряча лицо в ладонях, и щурясь, и шмыгая носом, и утираясь широкими рукавами, а недвижимо уставившись на себя, почти не моргая — пусть капает на рукава кимоно и жжется под покрасневшими веками. Когда-то у нее была сестра. Тысячи лет у нее была сестра. Какое же это благословение иметь в точности до родинок похожее на нее собственное лицо и никакой возможности, кроме эрозии, его забыть. Кукольное тело ощущается тяжёлым, никакого другого слова не подобрать. Оно в точности повторяет форму самой Эи, но то ощущение плоти, костей, кожи, которое Эи оставила пятьсот лет назад — совсем не то, ведь оно не состоит из них. Сёгун состоит из того, что может просуществовать долго, а если что сломается, пусть она и не хрупка даже по божественным меркам и закалена магией, то может быть с лёгкостью заменено. И в своем палаче Эи первым замечает меч — не положенную ей нагинату, а катану. Только потом и широкие плечи в доспехе, и огромный размах грозовых крыльев, блестящих опаловым переливом на холодном солнечном свету. Эи узнает в тенгу Кудзе черты Сасаюри и вспоминает его так ясно, что становится немного страшно, но под сердце это чувство не стекает тяжестью, а заставляет его вдруг дрогнуть — и словно бы начать биться заново. — Сёгун, — женщина убирает оружие из виду и почтительно склоняется. Составь мне компанию, расскажи мне все — что знаешь, что видела, как жила, как убивала. Скольких убила и скольких ещё убьешь — за одно лишь мое слово. Эи впервые видит ее вживую, не пытаясь представить через сухие рассказы сёгуна или витиеватые описания Яэ, а просто перед собой — протянуть руку и вот она, приемная дочь клана Кудзе, принесшего в ее страну войну одним взмахом руки над пергаментом. Преданность — качество слишком недооцененное в нынешней Инадзуме. Отставить нагинату и взяться за катану — взяться за мужское оружие, ей не положенное, взяться за роль той, кем она никогда не должна была стать, но отец оказался предателем, а старшие братья сопляками, не смыслящими в делах собственной семьи достаточно, чтобы удержать ее от уничтожения. Ведь большего, после предательства Такаюки, Кудзе и не заслуживают. Но Сара берется за катану — она будет мечом ей не положенным, неумолимым клинком сёгуна и главой клана. Сара соглашается пойти следом смиренным кивком, сопровождая сёгуна в ее странном желании посмотреть на деревья. Цветение умэ придется ждать до весны, и сёгун выглядит так, будто собралась его ждать с момента, как садится на скамью, и прямо до появления бутонов на жилистых ветвях. Ее присутствие не фантомно, Сара правда все ещё здесь — Эи имеет свойство терять чувство времени, от того не замечая, сколько его проходит мимо, сидели они здесь несколько часов или несколько недель. Ещё это бесчувственное тело, без потребности дышать, глотать, моргать, идеальное и совершенное, совершенное для бессмертия и вечности, для бытия безучастного наблюдателя. Проржавевшие листья устилают сухую траву, лежат прямо в раскрытых пыльных ладонях и ледяная роса капает с облепившей подбородок паутины, Эи сжимает листья и хохочет, пугая Сару, которая так и уснула сидя, обняв себя крыльями, чтобы не замёрзнуть. Сара прелестно холодна и собрана, Эи ловит себя на том, что завидует ей — хотелось бы снова стать такой же, наводить порядок одним взглядом и быть рукой, исполняющей любой отданный приказ, пусть он даже будет бессердечно безжалостным. Когда-то она была такой ради сестры, исполнительной тенью, бронированным щитом, смогла бы она отбирать у людей души ради Макото? Эи вздыхает, конечно, смогла бы. Быть воином для нее было также легко, как дышать, а сейчас ей не надо делать даже этого. Нужно только вспомнить, каково это, каково — В грудной клетке Сары на это, кажется, нет ответа, только полыхающее сердце, не изъеденное скорбью до гнили бесчувствия, и колючие перья, Эи могла бы давиться ими, могла сожрать своего генерала, как катаклизм, пожравший всех, кого она когда-то любила, без остатка, оставив ее подле тысячеглазого бога со знанием, что вечность этого не стоила, как бы сильно ей не хотелось в это верить. Сара не выглядит нагой без одежды, не выглядит хрупкой — нагой человек беззащитен, но то ли это всё звериное нутро, которое силком вытащили из небес и гор, запаяли в доспехи и приказали служить, то ли она просто не может себе позволить побыть чуть чувственнее, чем обычный воин без своих лат. — О чём ты думаешь? — Я? — Сара переспрашивает рассеянно, переступая через деревянный бортик бассейна. — О моих фигурках. — Моих. — Да. Ваших. Твоих. Я не стёрла тогда с них пыль. Такой позор. — Да? Я даже ничего не заметила, знаешь. Была немного отвлечена? Увлечена, — Эи растягивает руки по бортику. Горячая вода не странная, ощущается как вода — такая глупая мысль. Но что-то в голове в последнее время слишком много глупых мыслей, их бы похоронить в песках вечности вместе со всеми сомнениями, и страхами, и скорбью, и всё-таки сосредоточиться на одном важном. — Они мне нравятся. Мне нравится тебе нравиться. Сара качает головой, пряди её иссиня-темных волос похожи на остроугольные ласточкины крылья — прикрывают едва заалевшие скулы. Как ёкай она, конечно, будет жить долго, застанет уже такую близкую отцовскую смерть, переживет своих человеческих братьев и увидит их праправнуков, но это Эи однажды придётся складывать ее обласканные огнем птичьи кости вместе и прощаться с ними. Сейчас можно не прощаться, она будет мечом невесты, пригретым на теплой, полной счастья груди, и в ней растворится.

***

В храме Наруками неожиданно шумно и весело — сегодня редкий день без посещений, когда жрицы приводят храм в надлежащий вид после затянувшейся зимы, и для обывателей храм закрыт. Жрицам составляют компанию служанки и рабочие из комиссии Ясиро, это можно понять по камелиям, вышитым по их незамысловатым одеждам. Подкрашивают ворота, перекладывают черепицу, пересыпают дорожки свежими морской галькой и песком, остригают деревья от высохших ветвей и выскребают из углов скопившуюся зимнюю грязь. — Отчего здесь столько прислуги Камисато? — Эи принимает от прошмыгнувшей мимо служанки ещё теплую онигири. Все кланяются при встрече, но не останавливают работы — точно боятся высшей жрицы. — А как же, вы не знаете? — Сара удивлённо приподнимает бровь. — Гудзи Яэ ждёт ребенка. Они глупо смотрят подруга на подругу, Сара думала, что она давно знает, вот и не заикалась ни разу. Эи же привыкла, что Мико приходит, когда ей вздумается, и полагала, что у той было много забот с храмом зимой, такая уж она беспощадная в этом году выдалась, поэтому и не выделила ей высшая жрица ни одной своей свободной минуты. — Вот как? — Эи весело вздыхает, позволив неловкой паузе раствориться в воздухе. — Это же так здорово. А скоро? — Скоро, — Сара пожимает неопределенно плечом. В чем-чем, а этом она не смыслит. Тогда Эи впервые за долгое время видит Мико в нормальном одеянии — и сама усмехается этой мысли, как же она закостенела в своих убеждениях. Мико греется в тепле котацу и горького травяного чая и, завидев посетительниц, приглашающе машет рукой. — Какие, какие лица! — Когда же ты собиралась сказать? — О чем? Ах, об этом, — Мико отмахивается, — не повезло, бывает. — Мико, — качает головой Эи. — Что ты хочешь от меня услышать? Я в ужасе, вот что. Всегда этого боялась. Комиссар, подлец, всё шутки мне шутит, вот дошутился. Эи смеётся с того, какой злой выглядит Мико, и благо не по её вине. Сара, не привыкшая к их настолько неформальному обращению, чувствует себя немного лишней, хотя Эи опускает руку на ее, ободряюще погладив, когда Мико отворачивается, отвлеченная на зашедшую с подносом, полном дополнительных приборов и еды, жрицу. Но это же гудзи Яэ, от нее только этого и ожидать. Но Яэ все же помалкивает в ее сторону, оставив свои колкости при себе, и это почему-то успокаивает Сару. По крайней сдаст Мико ее не сразу, может, позже или сёгун, Эи, уже все знает — Сара неловко поглядывает на нее из-за кромки чайной чашки. — Тебя увидели, сразу притихли, — Мико сует за щеку кусок жареного до корочки тофу, обернутого в нори, и блаженно хрумкает его, едва ли глаза не закатывая, — а сейчас чуть что сразу, госпоже надо больше есть, госпоже надо есть нормальную еду. Выдумали тоже, поучать меня, что мне с собой делать. — Но они всё-таки правы. — Не поддакивай, а! — Мико машет рукой над глиняным чайником, заставляя пар полететь в Эи. — Ещё услышат, как ты с ними соглашаешься, совсем с меня живой не слезут. — Дай потрогать, — Эи вытягивает руку через край котацу. Сквозь слои одеяния ничего, кроме оглушительного тепла, и не чувствуется, Мико щипает ее палочками за руку. — А ну, — Мико возвращает свое внимание к тофу. — Тенгу, ты говори. Что это все значит? — Мы пришли смотреть, как расцветет сакура, — Сара складывает руки перед собой, ее чашка пуста. — Ещё рано, — Мико качает головой. — Но хорошо, что пришли, лишних рук сейчас не оберешься. — Ты же не заставишь свое божество ползать с щеткой по твоей обители? Мико загадочно расплывается в улыбке. — И твоего возлюбленного генерала тоже заставлю. Сакура расцветет ещё совсем нескоро, а храм стоит на горе — поближе к ее величественному грозовому гневу — и от того все времена года тут задерживаются немного подольше, здешняя священная сакура зацветёт последней. А в некоторых помещениях все ещё текут крыши и кому-то же надо вычистить озеро от прошлогодней листвы. Сару по ее птичьей природе загоняют на самый верх, она бы жалостливо скосила глаза, но не хочется пререкаться с Мико, которую она иногда так заваливала вопросами о сёгуне, что у Яэ начинал дёргаться глаз. Сара поджимает губы и отправляется помогать рабочим. Сёгуна все боятся, и работы ей не дают, отчего Мико вручает ей охапку новых книг, ещё не вышедших в тираж, и оставляет следить за работой. Её боятся, а с сёгуном будут вдвойне, может, и закончат все быстрее и без халтуры. Искривленная в лису сакура зацветает даже раньше, искрит электро силой, пригретая мартовским солнцем, белые и розовые цветки слетают с ветвей под порывами горного ветра и путаются у всех — жриц, рабочих, служанок, прихожан — в волосах. В день весеннего солнцестояния рождается сын у высшей жрицы. Сара поправляет маску, неудобно съезжающую вниз — надо принести Эи добрые вести и полные карманы вишнёвых цветов, умирающих в самом своем расцвете.

***

У лисёнка белая шерсть, он похож на заморского песца больше, чем на лису — любопытно тыкается черным носиком грозовой богине в запястье. Какая редкость, белая шерсть и с рождения, тем более для полу-кицунэ. — Как мне его назвать, Эи? — А клан Камисато не будет против? — Они будут только рады, — Мико наклоняет голову к плечу, детёныш поменял ее, она стала чуть мягче, терпеливее, но совсем кроху — не зная ее, совсем не заметишь. — Может, Тиё? — Ох, ну и зря я тебя спросила, — Мико недобро улыбается, хвосты раздражённо виляют. Называть своих детей даже в честь выдающихся мертвецов прошлого ей не хочется. — Хорошо-хорошо! — сдается без боя Эи, ловя небрежно выскользнувшего из материнских рук лиса и прижимая к груди, у малыша бешено трепещет его маленькое сердечко. — Хаджиме? Пытаешь меня без ножа. — А я говорила подлецу, что с тебя никакого толку, — Мико зевает до щелчка в челюсти. — Зато будешь знать сама, как называть следующих сыновей. — Следующих?! Кто тебя за язык тянет! — Мико ахает и выхватывает лисёнка из рук Эи, но ему не страшно, потому что знакомый, горячий и цветочный запах матери успокаивает его почти сразу. — Пойдем, Хаджиме, тетушка Райден сегодня совсем не в себе. Тетушка. Эи фыркает, потянувшись к утерянному теплу рукой, теряя и стойку, и равновесие, заставляя бурю вокруг стихнуть — чтобы не пугать. — Не уходите, посидите ещё со мной. Мико хмыкает. — Нет, ты выходи к нам. Какова цена твоей вечности, если в ней ничего не происходит? Сколько можно сделать — выйдя отсюда окончательно, перестав существовать лишь свадебным клинком сестры, которую уже никак не вернуть. Посмотреть, как вырастет первый сын её верховной жрицы — с хитрым зеленоглазым прищуром и теми же манерами Сайгу, которые, Эи казалось, совсем истёрлись из памяти. Он будет смеяться также и также пить, как его не шибко далекая, но давно утонувшая в вехах времени родственница — и здорово бесить этим Мико. Но это всё хорошо, правильно — пусть у шебутного лиса будет лицо той, кого все когда-то любили, и пусть его любят снова. Просмотреть, как расцветет заново страна, отстроятся новые города и деревни, наполнятся тысячами новых лиц, откроются торговые пути, как рухнут небеса в море под гнетом ее гневных молний и раскроются ярким алым, как свежая рана, какими всегда и должны были быть.

Полюбить своего верного палача — Эи так и запомнит ее палачом, назвав так однажды, пусть и душа ее, полная медовых кровоцветов, всегда тяготилась этими бессмысленными смертями, но Сара до последнего от своей роли не откажется и умрет ею и, вдыхая имя вечности напоследок, будет уверена, что была права в своем выборе. И приговор ее — смиренно скорбеть, ведь в этом и весь великий замысел круговорота жизни, принимать и отдавать, рождаться и умирать, радоваться и страдать — без ужаса не будет счастья, без потери у вечности нет никакого смысла. Пусть у вечности появится смысл.