Яркая Тьма

«У вампиров есть девиз: В темноту, назад и вниз…» - В. Пелевин

Как зарождается Сущность? Не из мыслей. Не из форм. Не из желания быть каким-то. А из момента, когда всё окончательно — ломается внутри. Когда панцирь жмёт, но покинуть его опасно Однако сила Интенция созрела. Сущность — это не маски, не роли, и даже не Душа. Это ты, оставшийся, когда сгорело всё лишнее. Весь Шум затих, и осталась только Суть Голый нерв смысла, из которого течёт Пульс. Это не поддаётся словам. Не укладывается в жанры, термины и выводы. Оно не просится наружу — оно просто больше не может молчать. Её нельзя вызвать — но можно услышать, если замолчать хоть раз по-настоящему. Сущность — не итог. Она не даёт ответа. Она прощупывает Истину изнутри. И если ты ещё здесь — значит скорлупа треснула И по ней пробежали струйки света Теперь.. Сделай глубокий вдох, Дитя. Не думай. Просто дыши. Набери полную грудь воздуха. Ты не обязано это понимать. Ты Есмь Сущий. ОЧНИСЬ!

***

Маркус резко открыл глаза. Слёзы застеклились где-то по краям, будто не успели решиться - вытечь или остаться внутри. Маркус сморгнул. Веки были тяжёлые, как будто он всю ночь смотрел не сны, а чужую жизнь. «Опять.. Почему так нахуй?», — высплыли первые ругательства из головы с тем же отчаянием, с каким забывают пароль от смысла жизни. Эта идея его разозлила от своей грубости, и гнев был стремительно перенаправлен на его Источник - самого себя. Однако это привело его в ещё большее опустошение. Грустить, казалось бы, было не о чем — он был в этом уверен, по крайней мере до сих пор. Но мысли уже было не остановить: они цеплялись одна за другую, будто давно ждали своей очереди, создавая мыслительный узел, распутать который сейчас не представлялось возможным. Маркус лежал, скручившись на правом боку, словно гусеница в куколке — только вместо шёлка было одеяло из IKEA. Внутри него что-то сжалось, просилось наружу, как глухой зов. Захотелось излить душу в кого-нибудь, просто чтобы отпустило хоть на секунду. Но рядом не оказалось ни психотерапевта, ни родных, ни даже говорящего кота - в прочем, это бы ничего не поменяло. Только он и ранние лучи солнца в комнате, которые будто нарочито не давали снова провалиться в сон. Единственной “жертвой” стала его правая рука, придавленная наполовину телом. Она вся была мокрая — от слёз, от соплей, от того, что не находило выхода, кроме как через плоть. И в какой-то момент она перестала ощущаться частью тела. Она была как будто "другим", внешним, но всё же — самым близким. Единственным, кто остался. Маркусу стали лесть дурные ассоциации после этих мыслей в голову. Встряхнув театрально голову лёжа на подушки, он избавился от этих мыслей, вместе с желанием выговориться кому-нибудь. Всё равно без толку - подумал он Он пытался взять под контроль свой разум. Осмыслить происходящее. Думать: что же ему снилось, там? Откуда слёзы? Это было - единственное, что оставалось. Но выразить, что именно было с ним - не мог. Мыслей было множество, но они не складывались в предложения. Мысли тянулись, как дым в безветренную ночь - будто есть, будто о чём-то, но ухватить и держать их было невозможно. И в этом и была проблема - что смысл был там, а сам Маркус ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Осталась после него только пустота. Он резко перевернулся на левый бок хмыкнув от утраты какой-либо целостности внутри, и ушёл в рефлексию дальше. Одеяло отлетело к краю кровати с такой скоростью, словно всё это время оно молчало, терпело, думало - а теперь выбрало свободу. Это был не просто китайский текстиль в тот момент - это был текстиль с позицией. Покрывало, которое отказалось покрывать. Одеяло, которое осознало себя. И да, быть свободным текстилем — это, ебать, какая привилегированность. Будь у него сознание.. — Почему я такой жалкий?.. — не отставал внутренний голос. Ведь по фактам - всё нормально. Своя квартира, деньги есть, выходной. Вечером придёт Акира, будем смотреть финал "Клинка Рассекающего Демона" — последняя арка в этой истории с Мудзаном. Всё как надо. Всё как у людей. Даже лучше! Он старался. И вроде бы получалось. Даже начало нравиться. Пока не стало ясно - нравится всем вокруг, но не ему. — Очень классное аниме, — отметил про себя не желая расставаться с этой мыслью. Цвет, музыка, паузы — всё на месте. Больше всего ему нравилось выхватывать смыслы. Имена персонажей забывались, но нарративы складывались в цельную картину. А то, что ускользало — оставалось на послевкусие, для раздумий позже. Да и она любит. А ему это было важно. Он вдохнул. Задержал дыхание в лёгкие, которые хранили в себе воспоминания о двух сигаретах что были выкурены перед сном. Выдохнул, словно решал судьбу Вселенной. — «Мне надоело. Сейчас или никогда!» — подумал Маркус с интонацией Пилота готовящего сесть за управление Мегазорда. Он уже собрался со всей силой упереться правой рукой в матрас, как колосс, пробуждающийся среди руин угасшей Империи. Но в последний момент осёкся, сдвинул центр тяжести и попытался использовать левую руку как импровизированный домкрат. — Боже. Там же сопли! Перед глазами промелькнул целый ворох разнообразных сценариев, с декорациями и актёрами: пятно на кровати — трагический взгляд любимой — пауза — немое «фу» с субтитром об этом для зрителя — финальный занавес отношений. В альтернативной версии она молча улыбается, обнимает, прощает, а в режиссёрской — не приходит вовсе. Затем сцена в прачечной. С монологом у стиралки. Скрытая сцена ревности, где рассказчик сетует на мнительность новое поколение. Вспышка гнева на пустом месте. Апокалипсис из-за не вовремя выключенного чайника. Драма и Эпос. Мозг выкатил на сцену всю труппу и раскрасил декорации, лишь бы не делать одно — не признать факт поражения. — И это моя жизнь? — мелькнула мысль Рука тем временем — без согласования с мозгом - сделала акробатическое движение в воздухе больше смахивая на движение из китайских единоборств по типу Тай-Ци, и приземлилась на локоть. Простыни были спасены. Маркус всё больше напоминал не героя, а сбой в нарративе. Как будто Автор забыл выдать ему чёткую роль. В попытке опереться во время этого представления левой рукой он гулким звуком ударился о комод, стоящий у кровати в котором лежали его любимые игрушки. Мысли в тот же момент остановились. Инстинкты — даже и не думали прекращать этот сюр. Внезапная боль в локте резанула так, будто он вспомнил обиды всех своих прошлых жизней за секунду. Локоть с шорохом проехался по ткани, и всё — вся великая конструкция его решимости подняться рухнула вместе с его телом. Маркус плюхнулся обратно на кровать, как мокрая афиша после ливня. Матрас же принял его с тем же сочувствием, с каким асфальт принимает курьера на самокате: холодно, но без осуждения. Лишь одна рука, блестящая от слёз и самоуничижения, осталась поднятой вверх. Символизируя стойкость духа этого мужа. Если бы это была игра, на экране бы всплыло: 'Нажмите F — отдать честь. Для пущей иронии момента. -(＿˃̥﹏˂̥ )ノ В комнате повисла напряжённая тишина. Даже пыль на полке, осевшая ещё до пандемии, казалась ошеломлённой. Где-то вдали, в утробе вселенной, один из богов абсурда, что наблюдал за этим сражением поставил галочку: «ещё один момент человеческой драмы, одновременно достойный греческой трагедии и ситкома в прайм-тайм» Маркус, лицом в подушке, прокручивал всё, что привело его к этой кульминации: Странный сон, куча мыслей в голове, слёзы. Если бы кто-нибудь сейчас спросил: "Ну как ты?" — он бы не стал ничего объяснять. Просто повторил бы свой текущий жест. Только уже двумя руками.

***

Утро было пасмурное, за окном скопились грозовые тучи что несли в себе раздражение за стоявший солнечный зной в последние недели. Погода, как и её намёки, растворялась в собственных туманных мотивах — в прямом, метеорологическом и глубоко экзистенциальном смысле Маркус успел помыться, почистить зубы и сделать всё то что было привычно утренней его рутине. Единственное, что его влекло к себе в то утро — это зеркало. Большое, встроенное прямо в стену, оно находилось в узком проходе между кухней и прихожей. Оттуда оно смотрело прямо в гостиную, создавая иллюзию пространства — и каждый раз ждало его прихода. К зеркалу потянуло, словно оно само звало его. — Наверное, так и начинается нарциссическое расстройство, — пробормотал он, но тут же отмахнулся. Нет, не в этом дело. Это не было похоже на те моменты, когда он любовался собой после съёмок или показов. Сейчас он просто не понимал, что именно его так зацепило в себе В модельное Маркус попал случайно. Ведя светскую беседу, в которых он чувствовал себя легко, ему предложили поучаствовать в показе. У него не было совершенно никаких ожиданий, однако когда первый показ превратился в начало его карьеры, тогда его жизнь завертелась, и круга его общения стали резко расширяться. Расчесав волосы и намазав лицо ВВ-кремом он всматривался в свои русые волосы что спадали ему на лоб, и зеленовато серые глаза отдающие холодом. Нос у него был ровный и чуть больше обычного, а идеально выбритая челюсть подчёркивало его скулы. — И всё же! - Вырвалось как-то у него само проверяя своё лицо рукой Изучая себя в зеркало, он делал это словно в первый раз. Черты казались ему раньше размытые как на старых телефонах снимки. Он видел себя иначе, но видел себя на сквозь. Не отрываясь, он продолжал смотреть в отражение. Сердце забилось чаще, поднимая волну паники изнутри. Слёзы снова стали подступать Оно отражало его лицо — с лёгкой, едва заметной задержкой. Что-то не совпадало: не черты, не движения… ритм. Будто тот, кто по ту сторону стекла, уже знал то, что ему самому ещё только предстояло вспомнить. Будто здесь - искажённая копия, а там - настоящий он — Так вот как ты выглядишь, когда начинаешь догадываться, — произнёс кто-то. Маркус обернулся дважды. Сначала в голове представляя сцену, затем самостоятельно. На оба раза результат был одни и тот же. Никого. — Спокойно. Я здесь — тот же голос. Тихий, ровный, будто мысль, которая решила остаться. Он не звучал в комнате — он разливался внутри, как если бы мозг вспомнил эти слова сам, и они начали говорить сами с собой. Паника нарастала. Казалось, это нереально А если нет? А если именно так — и сходят с ума?.. Мысль пронеслась, прежде чем её можно было остановить. — Ты всегда думал, что реальность — это то, что не исчезает, когда ты перестаёшь в неё верить. И потому искал в ней Истину. Но... что, если она — чуть дальше? Там, где реальность уже не держит Обернувшись обратно, он снова посмотрел в зеркало — но стекло уже потемнело. Не тускло, а как в фильмах, когда прерывается сигнал. Только теперь, прямо на его фоне, в медленной, почти идеальной симметрии, начал проявляться силуэт. Мужская фигура в чёрном с белыми отблесками словно звёзды То ли пальто, то ли мантия — ткань казалась плотной, тяжёлой, но не отражала свет. Как будто само Ничто сшило себе форму. Лицо было скрыто клубчатыми тенями, но не просто из-за темноты — там будто не хватало контекста, чтобы оно могло проявиться. Сомкнув руки, фигура опиралась на рукоять серебристой трости с чешуйчатым узоров, тонкий и живой, как будто оно само двигалось. — Твоё имя — Форма. — Твоя история — Миф. — Ты — Зазор в которой проступает Истина. У Маркуса дёрнулась правая рука. Виски отозвались Пульсом — не болью, а каким-то внутренним звоном, будто сознание перегревалось. Сердце билось так, что казалось — ещё немного, и он отключится. Он пытался за что-то ухватиться. За мысль. За причину. За хоть какое-то объяснение. "Это, наверное, паническая атака… да, скорее всего", — думал он, цепляясь за диагноз, как за спасательный круг. — "Я не выспался. Перегрузил себя вчера. Эмоциональный выгорел. Ничего сверхъестественного. Мне нужно успокоиться" Но разум не слушался его. Он пытался логически объяснить происходящее, но внутри будто что-то трещало. И чем сильнее он старался, тем больше он проваливался в эти трещины. Рациональность гасла, как свеча которую лишили кислорода. Мысли рвутся из него, но не звучат. Дышать трудно. Всё тело знобит, холод скапливается внутри и разливается по полу. — Я точно схожу с ума! — Заорал он. В этот момент что-то обрывается внутри — не как верёвка, а как нерв. Слёзы льются сами собой. Без всхлипов, без рыданий — просто текут, как будто глаза больше не в силах держать. Он даже не успевает моргнуть — мир расплывается, всё внутри расплывается. Грудь будто смыкается изнутри. Как если бы всё, что он копил годами — страх, вина, растерянность — вырвалось наружу сразу, без формы, без слов. Просто сгусток боли, прожигающий тело изнутри. Мысли мечутся, пытаясь собрать хоть что-то осмысленное — но всё рассыпается. Реальность рвётся, как старый плед: всё хрустит, давит, перекрывает дыхание. Рациональность — теперь просто звон сирен в голове. Как будто кто-то выкрутил усилитель на максимум, и теперь весь его мозг — это один сплошной поиск тревоги. Он пытается понять, что происходит, но даже внутри себя не находит ни одной чёткой фразы. Одни обрывки. И страх. Простой, позорный страх. Что его увидят обнажённым и ранимым. Слабым и безумным Размазанным, дрожащим, с красными глазами. Жалкого Окружение не поймёт. Назовут наркоманом. Вызовут скорую. А дальше — халаты, холод, иглы. Люди, глядящие не на него, а сквозь. Как будто он — предмет, проблема, эксперимент. Он не кричит. Не шевелится. Подчиняется Одиночество Тихо, по-настоящему. Без слов. Без драмы. Без уверенности, что это пройдёт. Хотелось забыться И в этот миг — не голос, не слово, а прикосновение. Тёплая ладонь как-будто оказывается в центре спины. Она не толкает. Она согревает. Не удерживает. Просто есть. И с этой тяжестью в груди приходит первое настоящее движение: вдох — как будто не он дышит, а дыхание проходит в сквозь него. Не "дыши", пришло к ему, а: "Позволь воздуху вспомнить тебя." Он посмотрел вниз - на своё тело вспоминая комод, кровать, и своё утро. Его разум стремился привязать себя к Реальным вещам, что его психика могла объяснить. И в то же время - ничего не было своим. Даже тишина в комнате перестала быть тишиной. В ней что-то дышало. И тогда он впервые увидел. Огромная чёрная птица с вытянутым клювом сидела на краю шкафа позади него. Она не появилась — она была. Просто теперь стала видимой. Её глаза — Светящиеся тёмно-синим до густоты сферы. Каждое движение оставляло в воздухе прозрачный след, как млечный путь, освещённый изнутри звёздами. Эти глаза были не глазами. Они были вселенной. Смотрели не на Маркуса, а вовнутрь, сквозь всё, что он привык считать собой. А оперение — не перья. Оно было знанием. Плотным, сложенным, как страницы древнего манускрипта, пережившего пожар. Маркус сжал кулаки. Его ум блуждал желая придумать план побега, но ощущение что он как на виду тормозило эту мысль. Было желание что-то сказать — сорваться, закричать, потребовать объяснений. Но вместо этого отозвалось только одно: — А что, если я не верю? — его взгляд из-под бровей был не бравадой, а последней попыткой удержаться. В нём — и вызов, и страх. Как у ангела, который уже начал падать, но ещё не успел отпустить небо. Слёзы подступили сами, без разрешения. Но где-то глубоко внутри — всё ещё жило тепло дыхания. Сердцебиение выравнивалось Тень в зеркале сделал полшага вперёд. Даже не приближаясь физически — усиливая вибрацию. Как будто весь воздух сжался, и расстояния обнулились. — Ты уже здесь. Маркус сглотнул и перевёл взгляд на птицу. Та по-прежнему смотрела прямо на него, не мигая. Ему показалось, что все голоса, звучавшие в у него в голове, исходили от неё. Взгляд ворона будто связывался с пространством — становилось тише, мягче. Всё вокруг, что до этого пульсировало, начинало медленно затихать. Мерцание стало ровным. Пульс выравнивался. Мысли — растворялись. Он ослабевал. И вдруг он понял. Он не выбирает, верит или нет. Потому что — уже на сцене Театра. Всё происходит быстро, ничего не понятно, сумасшествие какое-то, а в голове прозвучала чужая мысль: "Всё ещё кажется, что это просто история?" Свет погас