Ни своих, ни чужих

      Колючие ветки хлестали по лицу, цеплялись за рваный рукав гимнастерки. Я бежала, спотыкаясь о корни, вжав голову в плечи, сердце колотилось где-то в горле, выбивая единственную мысль: Только бы не туда… только бы не в ту сторону… За спиной оставался разгромленный лагерь, дым и крики. Моя сумка с красным крестом тяжело била по бедру — единственное, что удалось схватить.       Воздух свистел в ушах вместе с кровью, но сквозь этот шум прорвался новый звук. Резкий, сухой, окончательный. Выстрел. Не одиночный, потом еще несколько — короткая, яростная перестрелка где-то совсем рядом, слева. Я шарахнулась за толстый ствол сосны, прижалась к шершавой коре, стараясь слиться с ней, стать невидимой. Дышать было больно.       Голоса. Грубые, отрывистые, на чужом языке. Их язык. Враги. Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь в коленях. Шаги, треск валежника. Они приближались. — Петрович! Где ты, блять?! — крикнул кто-то недалеко. — Здесь! — ответил другой голос, ближе и сдавленнее. — Сука… попала… Ребята, позовите врача! Срочно! У него… пиздец полный!       Врача? У них тут уже был свой медик? Или… Или они кричали в пустоту, в надежде? Адреналин подстегнул мозг. Медик. Даже здесь, дрожа за стволом сосны, эта часть меня включилась автоматически. Раненый. Тяжело, раз кричат «врача» и «пиздец».       Я рискнула выглянуть, пригнувшись к самой земле, из-за корней. Метрах в пятнадцати, на небольшой прогалине, залитой косыми лучами запоздалого солнца, копошились трое в камуфляже чужого образца. Двое стояли, растерянно озираясь, третий сидел на корточках. А между ними, на темной, почти черной промокшей земле, лежало тело. Нет, не просто тело. Мужчина. Он лежал неестественно прямо, раскинув руки. Темные, почти черные волосы падали на лоб, слипшиеся от пота или… чего-то еще. Лицо — меловая маска на фоне грязи, резко очерченные скулы, плотно сжатые, побелевшие губы. А на его груди, чуть левее центра, на темно-зеленой ткани формы, расползалось алое пятно. Оно было влажным, зловеще блестящим в косом свете, и казалось, растет прямо на глазах, впитываясь в ткань и растекаясь по земле под ним. Маленькая, темная кровавая лужица уже обрисовала его плечо и часть спины. — Доктора, блять! — заорал тот, что сидел на корточках, тряся плечо раненого. — Беги, Семен, ищи Лебедева! Быстро! Дыши, командир! Слышишь? Дыши!       Командир? Мысль пронзила ледяной иглой. Важная цель. Враг. Но… Но он лежал там, в этой кровавой луже, бледный как смерть, и пятно на его груди пульсировало с каждым, судя по всему, слабым вздохом. Я видела, как его грудь едва-едва приподнималась — поверхностно, часто. Пневмоторакс? — автоматически диагностировала внутренняя медсестра. Или просто шок, кровопотеря…       Один из солдат рванул с места, скрылся между деревьев. Второй нервно щелкнул затвором автомата, водя стволом по опушке. Тот, что сидел, продолжал что-то говорить раненому, голос срывался на хрип. А я стояла за своим деревом, прилипшая к нему, не в силах оторвать взгляд от этого бледного лица и алого, все разрастающегося цветка смерти на его груди. Враг. Тот, чьи приказы, возможно, привели к гибели моих товарищей. Но в эту секунду он был просто человеком. Человеком, истекающим кровью под крики своих солдат в грязном лесу. И мои пальцы, против моей воли, уже сжимались, представляя, как нащупать пульс на его шее, как надавить на эту ужасную рану, как… спасать. Сумка с красным крестом внезапно показалась невыносимо тяжелой. Что я делаю? Что я должна делать?       Секунда. Еще одна. Время спрессовалось в комок ледяного ужаса и жгучего, невыносимого долга. Шепот разума: Он умрет. Сейчас. Пневмоторакс усугубляется, кровопотеря критическая… Этот внутренний голос, голос медика, перекрыл все остальное — страх, ненависть, память о дыме и криках из лагеря. Он был просто раненым. А я была медиком. Я не помнила, как оторвалась от дерева. Ноги понесли меня сами, низко пригнувшись, используя каждый куст, каждую кочку как укрытие. Сумка с красным крестом болталась на бедре, каждое движение отдавалось гулким эхом в тишине, которая вдруг навалилась после криков. Солдат, что сидел на корточках, услышал. Его голова резко дернулась в мою сторону, глаза, широкие от паники и злобы, впились в меня. Он вскинул автомат. — Стой! Кто идет?! — его голос сорвался на визгливую ноту. Второй солдат, нервно метавшийся у края поляны, тоже замер, наводя ствол.       Я застыла, подняв руки ладонями вперед. Пыль, пот и, возможно, чья-то кровь размазались у меня по лицу. Я знала, как выгляжу — изможденная, в грязной, порванной форме, но сумка… Сумка была кричаще ярким пятном в серо-зеленом лесу. — Медик! — выдохнула я, с трудом выдавливая слова сквозь пересохшее горло. Голос звучал чужим, хриплым. — Я… я врач. С вашего лагеря? — солгала я автоматически, надеясь, что в их панике это сработает. Мой взгляд неотрывно был прикован к фигуре на земле. Алый цветок на его груди стал еще больше, влажным пятном, сливающимся с темной землей под ним. Его грудь почти не двигалась. Он уходит. — Брось оружие! Руки! — рявкнул солдат у раненого, его палец белел на спусковом крючке. Его напарник нерешительно шагнул ко мне.       У меня не было оружия. Я лишь медленно опустила руки, показывая пустые ладони, и двинулась вперед, не сводя глаз с раненого командира. Каждый шаг был как по битому стеклу. Они могут выстрелить. Сейчас. Просто так. Но я не могла остановиться. — Я хочу помочь. — сказала я тише, но тверже, глядя прямо в глаза солдату с автоматом. — Он умирает. Вы звали врача. Вот он. — я кивнула на сумку. — Позвольте мне попробовать.       Солдат колебался. Злоба и страх боролись в его лице с отчаянной надеждой. Он посмотрел на своего командира, на это ужасающее пятно, на бледное, как воск, лицо, и что-то дрогнуло в его глазах. — Быстро! — прошипел он, не опуская автомата, но слегка отвел ствол в сторону. — И никаких фокусов! Семен, следи за ней!       Второй солдат, Семен, нервно кивнул, его автомат теперь был направлен прямо на мою спину. Я почувствовала холодок между лопаток, но уже падала на колени в грязь рядом с раненым, отстегивая сумку. Близко он был еще страшнее. Темные ресницы лежали на щеках густыми тенями, резко контрастируя с мертвенной бледностью. Губы были синюшные. Пахло порохом, потом, землей и… медью. Кровью. Очень много крови. Лужа под его левым боком была липкой и теплой даже сквозь ткань моих брюк. Я нащупала пульс на шее. Слабый, нитевидный, бешено частый. Шок. Гиповолемия. Мои пальцы автоматически потянулись к ножницам в сумке. Надо было добраться до раны. Сейчас. — Что с ним? Вытащишь? — солдат, тот что был рядом, наклонился, его дыхание частое, горячее. Он все еще сжимал автомат, но в его голосе была животная мольба. — Не знаю… — честно ответила я, разрезая ткань мундира вокруг зияющего входного отверстия чуть ниже ключицы. Кровь сочилась пульсирующей струйкой. Артериальное? Нет, слишком темная… венозное? Повреждена подключичная? — Пуля внутри. Возможно, задела легкое. Кровотечение сильное. — я надавила стерильным пакетом из сумки прямо на рану, пытаясь хоть как-то сдавить источник. Он не шевелился, лишь слабо застонал сквозь бессознание. Его кожа была ледяной и липкой от холодного пота. — Слышал, Семен? Легкое! — завопил солдат. — Где Лебедев, блять?! Беги, найди его, он тут должен быть!       Семен метнулся в сторону деревьев, оставив меня наедине с раненым и его охранником, чье оружие теперь снова было направлено на меня, но без прежней уверенности. Я увеличила давление на рану. Кровь пропитывала перевязочный пакет, теплая и живая, несмотря на холод тела. Его лицо было так близко. Резкие черты, даже в беспамятстве хранящие отпечаток власти и воли. Враг. Тот, кто мог отдать приказ убить меня и моих. Но сейчас его жизнь истекала у меня между пальцев. Каждая капля крови на моих руках была тяжелым, липким обвинением и… вызовом. — Держись… — прошептала я, не зная, слышит ли он. Говорила ли я это ему? Или себе? — Держись, черт тебя дери.       Я потянулась к сумке в поиске кровоостанавливающего жгута, на случай, если придется пережимать выше раны. И в этот момент его рука, лежавшая в грязи, внезапно дернулась. Ледяные, слабые пальцы нащупали мою кисть, сжимавшую пакет на его ране, и сжали ее с неожиданной силой отчаяния. Его глаза приоткрылись. Невидящие, затуманенные болью и шоком, но такие… человеческие. В них не было вражды. Только бесконечная глубина страдания и немой вопрос. — Ты… кто…? — хрип вырвался из его синих губ.       Я замерла. Автомат солдата уперся мне в затылок. — Говори! — рявкнул охранник. — Кто ты? Откуда?!       Его пальцы все еще сжимали мою руку, прижимая ее к его смертельной ране. Связь, прямая и неразрывная, между жизнью и смертью, между врагами. Я подняла глаза на солдата, чувствуя, как пакет выскальзывает из дрожащей руки. — Я та, кто пытается его спасти, — сказала я тихо, глядя в дуло автомата. — А теперь либо стреляй, либо дай мне работать. Выбор за тобой. Но он умирает прямо сейчас.       Солдат замер. Его палец дрожал на спуске. В лесу повисла звенящая тишина, нарушаемая только моим бешеным сердцебиением и хриплым, прерывистым дыханием умирающего командира, чья рука все еще цепко держала мою, как якорь в бушующем море. Время остановилось. Холодное дуло автомата впивалось в затылок точной, неумолимой точкой. Дыхание солдата позади меня было горячим и прерывистым, его палец на спусковом крючке дрожал. В его глазах я читала дикий клубок эмоций: ярость, страх за командира, недоверие ко мне — этой внезапно свалившейся с неба, грязной и подозрительной «медичке». Любой резкий звук, любое неверное движение — и он нажмет. Его психика была натянута, как тетива. Но ледяные пальцы командира все еще сжимали мою руку, пригвождая ее к его ране. Его взгляд, мутный и страдальческий, цеплялся за мое лицо, ища ответа на немой вопрос. Кто ты? Враг? Ангел смерти? Последняя надежда? Я не отвечала ему. Не отвечала и солдату. Вместо этого я сделала единственное, что могла сделать в этот адский миг. Я увеличила давление на кровавый пакет у него на груди. Резко. Целенаправленно. — А-а-аргх! — хриплый, животный стон вырвался из его горла. Его тело напряглось в агонии, глаза на миг закатились, пальцы ослабили хватку. — Что ты делаешь, сука?! — взревел солдат, толкнув меня дулом так, что я едва удержала равновесие. Его палец белел на спуске. — Останавливаю кровь, идиот! — рявкнула я в ответ, срываясь на крик от адреналина и отчаяния. Я больше не боялась. Вернее, страх превратился в ледяную ярость. — Видишь это?! — я резко отдернула на мгновение пропитанный кровью пакет, показывая пульсирующую темную струю из раны. — Это вена! Может, артерия! Если я не надавлю — он истечет за минуты! Ты хочешь быть тем, кто его добил?!       Моя ярость, моя абсолютная уверенность медика, знающего свое дело, ошеломила его. Он отпрянул на шаг, глаза округлились. Автомат опустился на сантиметр. Этого было достаточно. Я снова вдавила пакет в рану, уже не стесняясь силы. Командир застонал, слабо дернув головой. Его рука упала в грязь, бессильная. — Жгут! — скомандовала я солдату, не глядя на него, уже копаясь в сумке свободной рукой. — Ищи что-то прочное! Ремень, тряпку! Быстро! Выше раны, под мышку!       Он замер на секунду, парализованный неожиданным поворотом ролей. Она командовала ему. — Я сказала БЫСТРО! — прошипела я, бросая на него взгляд, полный такой яростной решимости, что он инстинктивно рванулся с места. — Ремень снять! Ищи палку! Толстую!       Он, бормоча что-то под нос, стал лихорадочно отстегивать свой ремень, озираясь по сторонам в поисках подходящего обломка ветки. Автомат он повесил на плечо — руки были заняты. Момент наивысшей физической угрозы миновал. Сейчас он был просто растерянным солдатом, выполняющим приказы того, кто взял на себя ответственность. Я вытащила жгут и стерильный бинт. Кровь все еще сочилась сквозь пакет, но уже не пульсировала так угрожающе. Нащупала ключицу, плечо. Надо было найти место для жгута, чтобы пережать магистраль, не повредив нерв. Его кожа под моими пальцами была холодной и влажной. Шок. Гипотермия. Он терял тепло быстрее, чем я могла остановить кровь. — Вот… вот! — солдат сунул мне под нос кривоватую, но прочную палку и свой ремень. Его глаза были прикованы к лицу командира, ставшему еще более мертвенно-бледным. — Он… он дышит? — Еле-еле… — пробормотала я, обматывая ремень вокруг его плеча, чуть выше раны. Пальцы скользили от крови и грязи. Я пропустила палку под петлю ремня и начала закручивать импровизированный жгут. — Держи это! — бросила я солдату конец палки. Он послушно схватил, его лицо было сосредоточено, как у ребенка, выполняющего важное поручение.       Я закручивала. Мышцы на плече командира напряглись под ремнем. Он не стонал. Он был где-то на грани, глубже бессознательного. Его дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Нет. Нет. Держись, черт тебя дери! — Туже! — приказала я солдату. Он изо всех сил потянул за палку, закручивая ремень. Кровотечение из раны под моим пакетом наконец-то ослабело до тревожного, но уже не фатального подтекания.       Я быстро наложила поверх пакета толстую давящую повязку, фиксируя ее бинтом вокруг его груди и под мышкой. Работала на автомате, пальцы помнили каждое движение, разум был отстранен, наблюдал со стороны: Вражеский командир. На его форме нашивки… Знаки отличия… Тот, чьи приказы… Но руки делали свое дело. Спасали. — Теперь… перевернуть. — выдохнула я, чувствуя, как дрожь наконец-то добирается до моих рук. Адреналин начинал отступать, оставляя пустоту и леденящую усталость. — Надо проверить выходное отверстие. И согреть. У него шок.       Солдат, теперь уже безропотный помощник, кивнул. Мы осторожно перевернули тяжелое, безвольное тело на правый бок. Я разрезала гимнастерку на спине. И да, там было — аккуратное, небольшое выходное отверстие чуть ниже лопатки. Чище, чем входное. Крови из него почти не было — вся хлынула вперед. Я быстро обработала и его, наложила чистую повязку. Перевернули его обратно на спину. Он был как тряпичная кукла. Бледный. Холодный. Дыхание — редкое, хриплое. Но пульс… пульс на шее был! Слабый, нитевидный, но был! — Одеяло! Плащ-палатку! Все, что есть! — приказала я солдату. Он снова бросился к рюкзакам, валявшимся неподалеку.       Я сидела на корточках в липкой грязи и крови, глядя на лицо врага, которому только что подарила шанс. Его черные волосы слиплись на лбу, резкие черты смягчились в беспамятстве. Без той жесткой воли, что, наверное, светилась в его глазах обычно, он казался… молодым. Уязвимым. Я машинально вытерла тыльной стороной ладони капли его крови, брызнувшие мне на щеку. Она была теплой на моей холодной коже. — Вот! — солдат набросил на командира плащ-палатку, стараясь укрыть его как можно лучше. — Лебедев… Семен не вернулся. И выстрелы… слышишь?       Я насторожилась. Да, где-то не так далеко, глухо, донеслась короткая автоматная очередь. Потом еще одна. Ближе. Потом крик — нечленораздельный, полный боли или ярости. Солдат вскинул автомат, его лицо исказилось от страха и решимости. — Наши… или ваши? — он глянул на меня, и в его глазах снова вспыхнуло недоверие. Он вспомнил, кто я.       Я не знала. Наши ли это, прорывающиеся из окружения? Или его товарищи, наткнувшиеся на засаду? Или… та девушка, которая выстрелила в командира? Она могла быть где-то рядом. — Не знаю… — честно сказала я. Моя рука инстинктивно легла на сумку с красным крестом. Защитный жест. — Но если это бой… нам надо уходить отсюда. Его нельзя трясти. Нужны носилки. — Носилки?! — он фыркнул с отчаянием. — Откуда тут носилки?! — Две палки. Плащ-палатка. Быстро! — снова скомандовала я, используя его растерянность. — Пока нас не накрыло!       Он заколебался, оглядываясь на командира, потом на лес, откуда доносились уже не одиночные выстрелы, а перестрелка. Голоса. Ближе. Гораздо ближе. — Блять! — выругался он и снова бросился искать палки.       Я наклонилась к лицу командира. Его дыхание было едва ощутимым. Я приложила ладонь к его щеке — ледяная. — Держись… — прошептала я снова, уже без злости. Только с усталой настойчивостью. — Выживешь — потом разберемся, кто мы друг другу.       В этот момент из чащи справа, ломая ветки, вывалился Семен. Весь в грязи, лицо в царапинах, глаза дикие. За ним никто не шел. — Их! — он закричал, задыхаясь, указывая пальцем в сторону стрельбы. — Наши… наткнулись на заслон! Человек пять! Лебедева… Лебедева убили! Пуля в голову! Мы одни, Михаил! Надо уходить! Сейчас они сюда прорвутся! — он увидел меня, командира под плащ-палаткой, и своего товарища, орущего что-то про палки. Его глаза полезли на лоб. — Что она тут делает?! Почему она жива?! — он вскинул автомат, направляя его прямо на меня.       Михаил, таща две длинные, неровные палки, резко встал между нами. — Она медик! Она Дмитрия… она его… — он запнулся, не зная, как объяснить этот сюрреализм. — Командир жив пока! Благодаря ей! Теперь молчи и помоги сделать носилки!       Семен замер, его взгляд метался от моего лица к бледному лицу командира, к повязке на его груди, к моим рукам, все еще в крови врага. Недоверие, ненависть и животный страх за своего командира боролись в нем. Выстрелы раздались уже совсем рядом. Пули со свистом пронеслись над поляной, врезаясь в стволы деревьев. — Решай, Семен! — заорал тот, уже набрасывая плащ-палатку на палки. — Или стреляй в нее и тащи командира на себе под пули, или помоги нам его вытащить! ВЫБИРАЙ!       Семен посмотрел на меня. В его глазах горела ненависть. Но он опустил ствол. Чуть-чуть. — Если он умрет по дороге… — он не договорил, но смысл был ясен. — Тогда убьешь меня, — холодно закончила я за него, хватая один конец импровизированных носилок. — А теперь БЫСТРО! Вон туда, в чащобу! Глубже!       Мы подхватили носилки с безжизненной ношей. Он был тяжелым. Кровь проступала сквозь повязку на груди. Выстрелы гремели со всех сторон, крики приближались. Лес превратился в адский калейдоскоп. Стволы деревьев мелькали, как частокол теней, ветки хлестали по лицу, цеплялись за носилки. Мы бежали, спотыкаясь о корни, задыхаясь, оглушенные грохотом боя, который, казалось, окружал нас со всех сторон. Пули свистели где-то сзади, слева, справа — невозможно было понять, откуда именно летит смерть. — Левее! В овраг! — орал Михаил. Его лицо было багровым от напряжения, жилы на шее надулись, как канаты. Он тащил передний конец носилок, изо всех сил пытаясь удержать равновесие на скользкой от дождя и хвои земле.       Семен, бежавший сзади, сжимал свой конец так, что костяшки пальцев белели. Его автомат болтался на груди, бесполезный груз в этой сумасшедшей гонке. Он то и дело оглядывался назад, в его глазах читался чистый, неразбавленный страх — не только за себя, но и за бесчувственную ношу между нами. Я держалась за середину палок, изо всех сил стараясь амортизировать толчки для Дмитрия. Каждый удар носилок о кочку отдавался во мне острой болью. Его легкие… Переломы? Внутреннее кровотечение? Мысли скакали, как бешеные. Повязка на его груди промокла насквозь — алый цвет проступил сквозь плащ-палатку, укрывавшую его. Он не стонал. Не двигался. Его лицо под капюшоном плаща было мертвенно-белым, как мраморная маска. Только слабое, прерывистое дыхание, которое я ловила ухом каждую секунду, напоминало, что в нем еще теплится жизнь. — Тормози! Осторожно! — закричала я, когда Михаил резко рванул вниз по крутому склону оврага. Носилки накренились, Дмитрий едва не съехал с них. Сердце у меня ушло в пятки. — Куда осторожно?! Там стреляют, дура! — рявкнул Семен, подталкивая меня сзади. Его дыхание было злым и тяжелым. — Тащи!       Мы сползли вниз, в сырую, пахнущую гнилью и тиной темень оврага. Выстрелы здесь звучали глуше, но не прекращались. Крики тоже доносились — уже неразборчивые, полные боли и ярости. Чей-то последний вопль прорезал воздух и оборвался. — Здесь… здесь должно быть… — Михаил, тяжело дыша, шарил фонариком по заросшему папоротником склону. Луч света выхватил из темноты черный провал — вход в какую-то старую землянку или блиндаж, почти скрытый корнями и кустарником. — Вот! Затаскивай!       Мы втащили носилки в низкое, промозглое укрытие. Запах плесени, сырой земли и чего-то давно разложившегося ударил в нос. Михаил зажег трофейную блиндажную свечку, прилепив ее к земляной стене. Скупой свет выхватил маленькое пространство, заваленное обломками досок и пустыми консервными банками. Бункер явно давно заброшен. Семен сразу же бросился к выходу, настороженно прислушиваясь. Михаил опустился на колени рядом с Дмитрием, скинув каску. Его лицо было серым от усталости и страха. — Командир? Дмитрий Иваныч? — он осторожно тронул плечо раненого. Ответа не было. Только тот же ужасающе слабый хрип вдоха-выдоха.       Я уже рылась в своей сумке, отбрасывая пустые упаковки, ища то немногое, что могло помочь сейчас. Антибиотики? Позже. Обезболивающее? Бесполезно, он без сознания. Физраствор? Капельницы нет… Осталось немного стерильных бинтов, кровоостанавливающая губка и ампула адреналина. Последняя надежда. — Открой его, быстро! — скомандовала я Михаилу. — Надо сменить повязку, посмотреть рану. И согреть его любой ценой. У него гипотермия.       Михаил послушно расстегнул плащ-палатку, разрезанный мундир. Кровавое пятно на груди разрослось еще больше. Давящая повязка была пропитана насквозь. Жгут из ремня и палки все еще сдавливал плечо, но кровь находила путь. — Жгут… ослабить? — неуверенно спросил Михаил, видя мрачное выражение моего лица. — Ненадолго. На минуту. Каждые 15-20 минут нужно ослаблять, иначе начнется некроз тканей. — автоматически объяснила я, уже снимая старые бинты. Рана под ними зияла, влажная, воспаленная. Пуля вошла под острым углом, разворотив ткани. Признаков гноя пока не было, но они появятся. Скоро. — Держи фонарик ближе.       Я промыла рану скудными остатками чистой воды из своей фляжки, наложила кровоостанавливающую губку и свежий пакет, туго забинтовала. Пульс под пальцами на шее был едва уловимым, нитевидным. Его кожа оставалась ледяной. — Разденься. — резко сказала я Михаилу. — Ч-что? — он отпрянул, ошарашенный. — Твой теплый свитер. Сейчас. — я кивнула на Дмитрия. — Тепло тела — единственный способ согреть его здесь и сейчас.       Михаил колебался лишь секунду, потом стащил свой толстый вязаный свитер и сухую футболку из-под мундира. Семен, услышав это, обернулся от входа, его лицо исказила гримаса негодования. — Ты с ума сошла?! Отдавать свои вещи… ей?! — он кивнул на меня с ненавистью. — Он замерзает, Семен! — крикнул Михаил, уже заворачивая Дмитрия в свой свитер поверх плащ-палатки. — Видишь?! Он синий уже! — А если это их разведгруппа там, наверху?! Если они сейчас нас найдут?! Нам самим потом замерзнуть?! — Семен шагнул ближе, его рука снова потянулась к автомату. — Тогда мы все умрем тепленькими! — парировала я, не отрывая рук от Дмитрия. Я растирала его ледяные руки, пытаясь хоть как-то разогнать кровь. — Но если он умрет от переохлаждения сейчас, тебе будет легче? Ты выполнишь долг, солдат?       Семен заскрипел зубами. Он ненавидел меня. Ненавидел эту ситуацию. Ненавидел свою беспомощность. Но отвернулся, сдавленно выругавшись, и продолжил наблюдать за входом. Его спина была напряжена, как струна. Я взяла ампулу адреналина. Последняя. Последняя попытка подстегнуть его угасающую сердечную деятельность. Сердце, работай. Работай, черт тебя дери. Игла вошла в мышцу плеча. Я ввела препарат. Михаил, сняв свою куртку, прижался боком к Дмитрию с другой стороны, пытаясь отдать хоть немного тепла. Мы сидели в промозглом холоде землянки, трое врагов, сбившихся в кучу вокруг четвертого, самого главного врага, чья жизнь висела на волоске. Свеча коптила, отбрасывая наши гигантские, дрожащие тени на стены. Снаружи, как отдаленный гром, грохотал бой. Казалось, весь мир сошел с ума.       Прошло несколько бесконечных минут. Вдруг Дмитрий резко вздрогнул всем телом. Его грудь судорожно взметнулась, из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Глаза открылись. Невидящие, полные нечеловеческой боли и ужаса. Он закашлялся, и на его синих губах выступила розовая пена. — Он… он захлебывается! — в ужасе прошептал Михаил. — Пневмоторакс усугубился… — сквозь стиснутые зубы прошипела я. Воздух в плевральной полости сжимал легкое. Нужен был дренаж. Игла. Шприц. Что угодно, чтобы выпустить воздух. Но у меня ничего не было… Только бинты да пустые ампулы. Бессилие сдавило горло. — Помоги перевернуть его! На здоровый бок! Быстро!       Мы с Михаилом кое-как перевернули Дмитрия на правый бок. Кашель стал чуть тише, но пена все еще пузырилась на губах. Его глаза метались по тесному пространству землянки, цепляясь за лицо Михаила, за Семена, стоявшего в тени… за меня. Они остановились на мне. В них не было осознания, только первобытный страх и вопрос. Но в этот раз… в этот раз в них промелькнула искра узнавания? Или мне показалось? — К… ты… — хрип вырвался из его горла. Капля крови смешалась с пеной на его губе. — Молчи, командир! — Михаил прижал руку к его здоровому плечу. — Все в порядке. Ты ранен. Мы в укрытии. Это… это медик. Она помогает. — Медик… — губы Дмитрия беззвучно повторили слово. Его взгляд, мутный, но уже чуть более осознанный, снова уперся в меня. В мою грязную форму, в сумку с красным крестом, в мои руки, все еще в его крови. В его глазах смешались боль, недоумение и… что-то еще. Что-то глубокое, темное, невозможное. Не благодарность. Нет. Скорее… осознание кошмара. Она. Та самая. Которая… И она здесь? Спасает?       Он попытался пошевелиться, слабо дернувшись, но боль сковала его. Сдавленный стон. Его глаза закатились, сознание снова начало уплывать. — Дмитрий Иваныч! — Михаил тряхнул его осторожно. — Он не может так… Ему нужен хирург. И антибиотики. И тепло. Настоящее тепло… — прошептала я, чувствуя, как ледяная пустота затягивает меня саму. — Иначе… он не доживет до утра. — я посмотрела на Семена, стоявшего спиной к нам. Его фигура в дверном проеме была напряжена, как у зверя, готового к прыжку. Наши взгляды встретились в полумраке. — Значит… — голос Семена прозвучал тихо, но с лезвием стали. — Ты знаешь, что ему нужно. И где это взять. Говори, медик. И думай очень хорошо, что ты скажешь. Потому что если твой совет приведет нас в западню… — он не договорил. Достаточно было одного его взгляда.       Жизнь Дмитрия висела на волоске. Моя судьба — на острие ножа. И тикали секунды, каждая из которых могла стать последней для нас всех. Низкий, натужный рокот двигателя, скрежет гусениц по камням где-то совсем близко, выше по склону оврага. И голоса! Четкие, отрывистые команды на их языке. Михаил вздрогнул, как от удара током. Семен резко обернулся к узкому входу, забыв на мгновение обо мне. Его глаза загорелись дикой надеждой. — Наши! БТР или Урал! Слышишь?! Проезжают мимо оврага! — прошипел он, прильнув к щели между корнями. Скупой свет извне высветил его напряженный профиль. — Эй! Э-ей! Свои! Здесь! Помогите! — Не кричи, дурак! — Михаил бросился к нему, пытаясь приглушить его порыв. — Кто знает, кто там! Может, свои, а может…       Но Семен был неудержим. Отчаяние и надежда пересилили осторожность. Он высунул руку из укрытия, отчаянно маша: — Товарищ капитан! Сюда! Ранен командир! Срочно нужен врач! СЮДА!       Рев двигателя на мгновение стих. Машина остановилась. Голоса стихли, сменившись настороженной тишиной. Потом — скрежет открываемого люка, тяжелые шаги по земле, осторожное приближение. — Кто там? Отзывайтесь! — донесся окрик сверху, грубый и недоверчивый.       Михаил вытолкнул Семена вперед: — Иди! Объясни! Быстро! Я с ними. — он кивнул на меня и Дмитрия. В его глазах читался приказ: Не своди с нее глаз.       Семен выскользнул наружу. Я слышала его сдавленный, торопливый доклад: — …Командир Орлов, тяжело ранен… пуля в грудь… с нами медик… пленная… она его держит пока…       Слово «пленная» прозвучало как плевок. Михаил метнул на меня взгляд, полный предупреждения и… странной жалости? Он придвинулся ближе к Дмитрию, его рука легла на пистолет у пояса. Не на меня. Пока. Но барьер был ясен. Снаружи разговор стал громче, резче. — Пленная? Какая еще пленная? Откуда? Ты уверен, что это Орлов? Покажи!       Шаги приблизились к входу. Свет фонаря ударил в лицо, ослепив. Я зажмурилась, инстинктивно прикрывая Дмитрия своим телом — не от пули, а от этого яркого, беспощадного света, вырывающего нас из тьмы. — Выходите! По одному! Руки на виду! Быстро! — приказ прозвучал как удар хлыста.       Михаил первым выполз наружу, подняв руки. Я услышала его короткий доклад, голос напряженный, но твердый. Потом очередь дошла до нас. Я отползла от Дмитрия, медленно поднялась на ноги, поднимая затекшие, дрожащие руки. Грязь и кровь на моей форме выглядели красноречиво. — А теперь — тащи его! Аккуратно! — скомандовал голос сверху.       Двое здоровенных ребят в камуфляже спустились в землянку. Их лица были усталыми, жесткими, глаза сканировали пространство с холодной оценкой. Один из них, видимо старший, с нашивками сержанта, бросил беглый взгляд на Дмитрия, на окровавленные повязки, на его мертвенно-бледное лицо. Его глаза сузились. — Блять… Орлов… Жив? — резко спросил он у Михаила. — Еле дышит, товарищ сержант. Медик… она… — Михаил кивнул в мою сторону.       Сержант впервые по-настоящему посмотрел на меня. Его взгляд, тяжелый и подозрительный, скользнул по моей форме, сумке с красным крестом, остановился на моих руках, все еще в темных пятнах запекшейся крови Дмитрия. Безразличие сменилось холодной ненавистью. — Это она его? — он кивнул на рану. — Нет! Нет, товарищ сержант! — Михаил поспешно вступил. — Она… она пыталась помочь. — Помочь? — сержант фыркнул, шагнул ко мне. Он был на голову выше. Запах пота, пороха и агрессии. — Помочь своему врагу? Или просто тянула время, сволочь? — он ткнул пальцем мне в грудь. — Говори! Кто ты? Откуда? Какая часть?       Я открыла рот, чтобы сказать первую пришедшую в голову ложь, но Семен, стоявший рядом с сержантом, перебил: — Она знает, что ему нужно! Хирург, антибиотики, говорила! Везите его в лазарет! А ее… ее можно допросить потом! — в его голосе звучала не столько забота обо мне, сколько отчаянная попытка зацепиться за единственный шанс спасти командира, используя мои знания как козырь.       Сержант колебался. Его взгляд перешел с моего лица на Дмитрия, которого его солдаты уже осторожно подхватили, чтобы вынести к машине. Бледное, безжизненное лицо командира, алый цветок смерти на груди — аргумент был сильнее слов. — Ладно, — буркнул он. — Забираем. И ее — в наручниках. В машину! Быстро! Пока опять стрельба не началась!       Один из солдат грубо схватил меня за руку, провернул, щелкнул холодными стальными браслетами за спиной. Боль сдавила запястья. Я увидела, как Дмитрия, бережно, но быстро, понесли к краю оврага, где тускло светил одинокий фонарь БТРа. Его голова безвольно упала на плечо несущего солдата. — Иди! — солдат толкнул меня в спину. Я споткнулась о корень, упала на колени в грязь. Сзади раздался грубый смех. — Вставай, шлюха! Не притворяйся! — другой солдат рванул меня за плечо.       Я поднялась, чувствуя, как жгучий стыд и ярость поднимаются к горлу. Враги. Они были везде. Снаружи. И здесь. Даже Михаил избегал моего взгляда, помогая грузить Дмитрия в открытый люк БТРа. Только Семен смотрел на меня. Его взгляд был странным: злоба смешивалась с неким удовлетворением. Он жив. Пока. А ты… ты теперь наша.       Меня втолкнули в тесное, пропахшее соляркой и потом нутро бронетранспортера. Дмитрия уложили на брезент у самого люка. Я прижалась к холодной броне напротив. Наручники впивались в запястья. В машине было еще трое чужих солдат. Их глаза — усталые, равнодушные, любопытные, враждебные — уставились на меня. На пленную. На врага. Двигатель взревел. БТР дернулся с места. Я ударилась головой о броню. Мир закружился. В просвет люка мелькали черные силуэты деревьев, небо, окрашенное в багровые отблески далеких пожаров. И рядом, в полумраке, на брезенте, лежал он. Дмитрий Орлов. Вражеский командир. Его жизнь, которую я так отчаянно цепляла в лесу, теперь висела на ниточке дороги в неизвестность. Его люди везли его к спасению. А меня везли к плену. Или к расстрелу. Один из солдат наклонился к Дмитрию, поправил плащ-палатку. Луч фонаря скользнул по лицу командира. Его губы шевельнулись. Беззвучно. Но мне показалось, я прочла по ним: …ты…       БТР резко затормозил, вписываясь в поворот. Я снова ударилась о броню. Где-то совсем рядом грохнул взрыв. Война напомнила о себе. Она не отпускала. Ни на секунду. Стоило ли выходить из-за того дерева? Стоило ли спасать его, обрекая себя на это? Его рука в бессознательном движении упала с брезента, коснувшись моей ноги. Холодная. Безжизненная. Но все еще цепляющаяся за этот мир.       Холодная сталь наручников впивалась в запястья, каждое рывковое движение БТРа отдавалось болью в плечах. Я сидела, прижавшись спиной к ледяной броне, пытаясь не смотреть на солдат, чьи глаза скользили по мне с откровенным любопытством, презрением или просто усталой апатией. Воздух внутри был спертым — смесь солярки, пота, крови и чего-то металлического. Рев двигателя заглушал хрипы Дмитрия, но я видела, как его грудь едва поднимается под окровавленным брезентом при каждом ухабе. Его рука, холодная и тяжелая, больше не касалась моей ноги — ее убрали, когда перекладывали. — Живой еще? — крикнул сержант через рев мотора, глядя на Дмитрия.       Михаил, сидевший рядом с командиром, наклонился, проверил пульс на шее. — Еле-еле, товарищ сержант! — Блять… Держись, командир! Скоро в лазарет! — сержант бросил взгляд на меня. — А с этой… разберутся.       Лагерь возник внезапно. БТР миновал КПП под короткую перекличку, проехал мимо рядов серых палаток, грузовиков с приспущенными брезентами и групп солдат, устало копошащихся у костров. Ощущение было гнетущим — чужая территория, чужие порядки, чужие лица, полные подозрения. Мы остановились перед длинным, низким блиндажом с красным крестом, нарисованным грубой краской на двери. Медпункт. Люк распахнулся, впуская поток холодного ночного воздуха и яркий свет фар. Солдаты быстро и ловко вытащили носилки с Дмитрием. Его лицо в свете фонарей казалось восковым, почти прозрачным. Я попыталась встать, но солдат грубо толкнул меня обратно на место. — Ты — сиди!       Михаил выпрыгнул следом за носилками, обернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное — долг? Жалость? Осознание того, чем он обязан? Он что-то быстро сказал сержанту, указывая на меня. Сержант недовольно махнул рукой. — Выводи ее! Но наручники не снимать! И в сторону — к караулке, пока!       Меня вытолкнули из БТРа. Ноги подкосились от онемения, и я едва устояла. Передо мной разворачивалась сцена спасения Дмитрия Орлова. Двери медпункта распахнулись, выбежали санитары в белых, уже запачканных халатах. Их лица стали профессионально-сосредоточенными, когда они увидели рану. Кто-то крикнул: — Орлов? Господи… На стол, быстрее! Готовьте наркоз, кровь, грудной дренаж!       Дмитрия быстро внесли внутрь, в ярко освещенную чистоту, где пахло антисептиком и надеждой. Михаил бросился следом, но его остановили у двери. Он остался снаружи, беспомощно сжимая кулаки, глядя на захлопнувшуюся дверь. Я стояла в стороне, под конвоем, наручники холодно блестели на моих запястьях за спиной. Эта картина — его, несущего к спасению, и меня, стоящую здесь, как ненужный хлам, — резанула по живому. Я спасла его для этого. Чтобы его спасли его же врачи. А я… я просто инструмент, который можно выбросить. — Двигай! — конвоир толкнул меня прикладом автомата в спину. — Не задерживайся!       Меня повели мимо медпункта, к небольшому, крепко сколоченному сараю с решеткой на единственном окне — караулка или временная тюрьма. Но не успели мы сделать и десяти шагов, как дверь медпункта снова распахнулась. Вышел человек в белом халате, запачканном кровью уже поверх старой грязи. Не врач. Старший фельдшер или санитарный начальник. Его лицо было усталым и жестким, глаза прищурены от напряжения. Он окинул взглядом площадку, и его взгляд упал на меня. На мою грязную форму, сумку с красным крестом, на наручники. — Это она? — резко спросил он у сержанта, который как раз подходил. — Та самая пленная, что с ними была? — Так точно, товарищ полковник медицинской службы. — сержант вытянулся. — Говорят, помогала. Но кто ее знает…       Полковник (теперь и я разглядела его звание на погонах) подошел ко мне. Его взгляд был острым, скальпельным. Он не видел врага. Он видел медика. — Ты накладывала жгут? Давящую повязку? — спросил он без предисловий, его голос был хриплым от усталости, но твердым.       Я кивнула, слишком ошеломленная, чтобы говорить. — Опиши рану. Точнее. Что видела? Угол входа? Выход? Кровотечение — артериальное, венозное? Капиллярное? Была ли пена при дыхании? — его вопросы сыпались градом, профессиональные и безжалостные.       Я заставила себя собраться. Голос звучал хрипло, но четко: — Входное под левой ключицей, под острым углом вниз. Выходное — под лопаткой, меньше размером. Кровотечение пульсирующее, темное — вероятно, подключичная вена или крупная ветвь. Артериальное исключено — фонтанчика не было. Пена… да, розовая, при кашле. Пневмоторакс. И гипотермия. Я ввела адреналин… последнюю ампулу. — я перечислила все, как на отчете.       Полковник слушал, не перебивая. Его глаза сузились, когда я упомянула пену и адреналин. Он кивнул, почти незаметно. — Жгут наложен слишком высоко. Пережимает плечевое сплетение. Риск ишемии. Идиотка. — последнее слово прозвучало не столько в мой адрес, сколько констатацией факта. Он повернулся к сержанту. — Ее сумку. Конфисковали? — Еще нет, товарищ полковник… — Отдайте мне. Сейчас. — его тон не допускал возражений. Сержант неохотно снял с меня сумку и протянул. Полковник быстро, профессионально обыскал ее. Пустые упаковки, бинты, ножницы… Он вытащил пустую ампулу от адреналина, посмотрел на маркировку, кивнул. Потом его взгляд упал на мои наручники, на конвоира. — Снимите это. — Но товарищ полковник, она же пленная! Приказ сержанта… — Я здесь старший по медчасти! — голос полковника загремел, заставив даже сержанта вздрогнуть. — Она медик. И она только что спасла жизнь офицеру, предоставив точные данные. Пока он на моем столе — она под моей ответственностью. Наручники — снять! И проводите ее в приемный покой. Помыть руки. Стерильно. Она будет ассистировать.       Мое сердце бешено заколотилось. Ассистировать? Здесь? Врагам? Сержант побледнел от возмущения: — Товарищ полковник, вы не можете! Она враг! Она может… — Она может то, чего не могут мои санитары после трех суток без сна! — перебил его полковник. В его глазах горела яростная решимость спасти пациента любой ценой. — Она знает анатомию. Она видела рану в полевых условиях. И она, — он ткнул пальцем в мою сторону. — единственная, кто дал ему шанс добраться сюда живым. Снять наручники! Или я доложу коменданту о препятствовании оказанию помощи тяжелораненому офицеру!       Напряжение висело в воздухе, густое, как пороховой дым. Сержант сжал челюсти, его лицо побагровело. Он ненавидел этот приказ. Ненавидел меня. Но звание и авторитет полковника, а также судьба Орлова, висевшая на волоске, перевесили. Он кивнул конвоиру сквозь зубы: — Сними.       Холодные кольца разомкнулись. Кровь хлынула к онемевшим рукам, вызывая мучительное покалывание. Я растирала запястья, не веря своему положению. — Следуй за мной. — бросил полковник, уже поворачиваясь к двери медпункта. — И помни, девушка: одно неверное движение, один подозрительный взгляд — и тебя пристрелят как бешеную собаку, не дожидаясь допроса. Твое место здесь — только потому, что его жизнь дороже принципов. Поняла? — Поняла. — я кивнула, глотая ком в горле.       Он распахнул дверь. Волна теплого воздуха, смешанного с резкими запахами антисептика, крови и лекарств, ударила мне в лицо. Я шагнула через порог, из холодной ночи военнопленной — в яркий, напряженный ад полевого госпиталя, где на столе под сильной лампой лежал человек, которого я ненавидела и которого только что спасла. Его жизнь теперь зависела не только от скальпеля полковника, но и от моих рук. А моя жизнь — от его дыхания и воли этого усталого, жестокого врача, решившего, что враг-медик полезнее трупа.       Михаил стоял у стены, его глаза широко раскрылись, когда он увидел меня без наручников, следующей за полковником к операционному столу. В его взгляде читалось немое: Как?       Семен, только что подошедший, увидел ту же картину. Его лицо исказилось от ярости и непонимания. Он сделал шаг вперед, но сержант грубо схватил его за плечо и оттащил назад, что-то резко шепча. Семен вырвался, но не полез дальше. Он смотрел на меня, как на предателя, пробравшегося в самое сердце. Его взгляд обещал: Это не конец. Мы еще поговорим.       Полковник уже мыл руки у раковины, резко бросил мне: — Мойся! До стерильности! Халат — там! Маску! Быстро! Он уходит!       Я подошла к раковине, автоматически открывая кран. Горячая вода, мыло… Это казалось невероятной роскошью после грязи и крови леса. Я мыла руки, впитывая взгляды санитаров — удивленные, недоверчивые, враждебные. Потом надела выданный халат, маску, шапочку. Они были велики, чужие. Я подошла к столу. Под ярким светом Дмитрий казался еще бледнее, почти неживым. Но монитор рядом показывал слабую, неровную линию пульса. Полковник уже работал — быстрыми, точными движениями рассекал ткани вокруг раны, устанавливал расширители. Кровь, темная и густая, сочилась в рану. — Пинцет! Там, слева! Подавай! — его команда прозвучала как выстрел.       Мои пальцы, против моей воли, нашли нужный инструмент и вложили его ему в руку. Я смотрела на рану, на знакомые разрушения, но теперь под мощным светом, в стерильной обстановке. Вот здесь… подключичная… вот край легкого… вот осколок ребра… — Аспиратор! Отсасывай! Не вижу ничего! — полковник не смотрел на меня. Он смотрел в рану, в глубину, где была жизнь и смерть.       Я взяла аспиратор, поднесла трубку к месту, где пульсировала темная кровь. Шум отсоса заполнил тишину вокруг стола. Я видела, как кровь уходит, как открывается поле для работы скальпеля полковника. Я видела его сосредоточенность, его мастерство. И видела бледное лицо Дмитрия под маской наркозного аппарата. Враг. На столе. Его жизнь — в моих руках, держащих аспиратор. Его кровь — в трубке. Его дыхание — в ритме аппарата. А вокруг — чужие стены, чужие лица, чужая война. И только одно было своим: моя ярость на него за то, что он заставил меня это сделать. И тихая, безумная надежда, шепчущая сквозь ненависть: Выживи. Выживи, чтобы я могла тебя возненавидеть по-настоящему. Выживи, чтобы ты узнал, кто тебя спас. Выживи… потому что если ты умрешь сейчас, все это было зря.       Полковник ловко зажал кровоточащий сосуд. — Наконец-то… Зажим! Теперь лигировать… Нитку!       Я подавала инструменты, отсасывала кровь, ловила его резкие команды. Враги. Все вокруг — враги. Но здесь, у этого стола, под ярким светом, борясь за одну жизнь, мы на мгновение стали просто медиками. А потом дверь приоткрылась, и сержант просунул голову: — Товарищ полковник! Комендант требует доклада о пленной. И допрос назначен на завтра, на рассвете. С пристрастием.       Профессиональный транс полковника дрогнул. Он метнул на меня быстрый, непроницаемый взгляд. В нем читалось: Твое время куплено кровью на столе. Но оно истекает. Я сжала ручку аспиратора, глядя на уязвимое горло Дмитрия, открытое под маской. Так легко… Так нечаянно ошибиться… Но мои руки продолжали делать свою работу чисто и точно. Хирургический свет горел, как маленькое солнце, выжигая все, кроме раны, скальпеля и хриплого дыхания аппарата ИВЛ. Мои руки двигались автоматически: подавала зажимы, отсасывала кровь аспиратором, ловила вылетающие из-под рук полковника команды. Профессиональная часть мозга работала на чистом адреналине и долге: Артериола пережата… Пневмоторакс дренирован… Коллабированное легкое расправляется… Другая часть, та, что была просто женщиной в ловушке, оцепенела от ужаса. Слова сержанта висели в стерильном воздухе: Допрос на рассвете. С пристрастием. — Лигатуру! Толще! — рявкнул полковник, его лоб блестел от пота под шапочкой. Я вложила ему в пальцы нить с иглой. Его движения были быстрыми, точными, почти изящными посреди кровавого хаоса. Он работал как одержимый, спасая жизнь, которая была его долгом. И моим проклятием.       Взгляд скользнул к лицу Дмитрия под прозрачной маской наркоза. Бледность отступила на сантиметр, сменившись смертельной восковой желтизной. Но пульс на мониторе бился. Неровно, слабо, но бился. Живой. Пока.       Операция длилась вечность. Полковник сшивал разорванные мышцы, устанавливал окончательный дренаж, зашивал кожу. Последний шов лег аккуратным рядом. Он выпрямился, сбросил окровавленные перчатки в таз с характерным шлепком. — Стабильно. Пока. — пробормотал он больше для себя, глядя на мониторы. — Переливание продолжать. Антибиотики широкого спектра. Наблюдать за дренажом каждые 15 минут.       Санитары закивали, засуетились вокруг стола, готовя Дмитрия к переносу в послеоперационную. Полковник повернулся ко мне. Его глаза, усталые до боли, изучали меня поверх маски. — Ты… умеешь. Хорошо умеешь… — признал он, без одобрения, просто как констатацию. — Откуда? Госпиталь? Институт? — Фельдшер. Полевой госпиталь 42-й дивизии. — ответила я честно. Лгать сейчас было бессмысленно и опасно.       Он кивнул, как будто ожидал этого. — 42-я… Под Кривцовом вчера разгромили. Пленных брали мало. — в его голосе не было злорадства, только тяжелая правда войны. — Ты — редкость. И невезение. — он снял окровавленный халат. — Иди умойся. Сержант ждет.       Холодный ужас снова сжал горло. Яркий свет операционной вдруг стал враждебным. Сержант. Допрос. С пристрастием. Мои руки, только что помогавшие спасать, дрожали. — Полковник… — я заставила себя говорить, глядя ему прямо в глаза. — Он… командир Орлов. Он знает. Что я сделала. В лесу. И здесь. — я кивнула в сторону увозимого на каталке Дмитрия. — Когда придет в себя… может, он… — я не договорила. Может, он подтвердит, что я не пыталась его добить? Может, прикажет не трогать меня? Слабая, безумная надежда.       Полковник нахмурился. — Когда он придет в себя… если придет… это будет не скоро. А допрос — на рассвете. — он взглянул на часы. — Через час. Сержант Зубов не будет ждать. — он подошел ближе, понизив голос. — Он потерял там, в лесу, брата. Месяц назад. Твои… хорошо работают. — это объясняло ненависть сержанта. — Совет: говори то, что говорила мне. Только факты. Про рану, про помощь. Не выдумывай. И… молись, чтобы Орлов выкарабкался. Быстро.       Меня вывели из операционной. Чистый халат сняли. Конвоир, тот же угрюмый солдат, снова щелкнул наручниками у меня за спиной. Стальная прохлада вернулась, жесткая и неумолимая. Сержант Зубов ждал у дверей медпункта. Его лицо было каменным в свете утренней зари, едва брезжившей над лагерем. — Отвела душу, играя в доктора? — спросил он ледяным тоном. — Теперь поиграем в мои игры. В камеру. Допрос через час.       Меня повели через спящий лагерь. Палатки, орудия, замерзшие лужи. В окне одной из походных кухонь мелькнуло знакомое лицо — Михаил. Он стоял, сжимая кружку, его глаза встретились с моими. В них не было триумфа, только усталое сочувствие и… тревога? Он что-то быстро сказал стоявшему рядом Семену, но тот лишь злобно усмехнулся, плюнул на землю и отвернулся.       Камера была крошечной, холодной и вонючей. Конура из досок внутри бревенчатого сарая. Солдат втолкнул меня внутрь, захлопнул дверь на тяжелую щеколду. Темнота. Только узкая полоска света под дверью. Я прислонилась к гнилым доскам, скользнула вниз на солому, пахнущую плесенью и мочой. Наручники мешали, впиваясь в спину. Адреналин окончательно отступил, оставив ледяную пустоту и дрожь во всем теле. Допрос. С пристрастием. Образы, пронесшиеся через мозг, заставили сжаться в комок. Зубов не будет церемониться. Брат… Он сказал про брата.

***

      Время тянулось мучительно. Я прислушивалась к звукам лагеря: крики команды, лязг железа, рокот двигателя. Где-то рядом храпел часовой. Потом — шаги. Тяжелые, неторопливые. Остановились у двери. Щеколда грохнула. Сержант Зубов стоял на пороге. За ним — два солдата с автоматами. В руках у Зубова не было плети или палки. Только фонарь, который он резко направил мне в лицо, ослепляя. — Встать! — приказ был коротким, как выстрел.       Я поднялась, щурясь от света. Сержант вошел, его тень заполнила каморку. Он медленно обошел меня, изучая, как скот на продаже. Фонарь высвечивал грязь на лице, порванный рукав, испуг в глазах. — Ну что, героиня? — его голос был тихим, опасным. — Повеселилась у хирурга? Подержала зажимы, пока он нашего командира латал? Думаешь, это тебе зачтется? — он остановился передо мной. Запах табака и пота. — Забыла, кто ты? Шпионка? Диверсантка? Убийца? — Я медик… — прошептала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Я помогала раненому. — Медик? — он фыркнул. — Медик из 42-й дивизии? Той, что вчера моих ребят под Кривцовом как баранов резала? Той, где твои «коллеги» добивали раненых? — он резко ткнул пальцем мне в грудь. Больно. — Где мой брат, а? Где Сашка Зубов?! Ты его видела? Добивала лично?! — Я не знаю! — голос сорвался. — Я была в другом секторе! Я спасала, а не убивала! — Врешь! — он ударил. Не кулаком. Открытой ладонью по лицу. Звонко. Голова дернулась назад, ударилась о стену. Искры в глазах. — Все вы там убийцы! А теперь прикидываетесь ангелами, когда попадаетесь! Где ваша база?! Где склады?! Кто командир вашей диверсионной группы в лесу?! Говори! — Я одна была! Бежала! Не знаю никакой группы! — слезы предательски выступили, смешиваясь с кровью на губе от удара. — Одна? — он усмехнулся. — А кто тогда стрелял в Орлова? Эльфы?! — он сделал знак солдатам. — Развести руки.       Один из солдат грубо схватил мои руки за наручники, растянул их в стороны, приковывая к железным скобам, вбитым в стену. Поза была унизительной, болезненной. Я висела на руках, как тряпка. Сержант подошел вплотную. — Последний раз, шлюха. Где группа? Сколько их? Куда ушли? — его дыхание обжигало щеку. — Не знаю… — выдохнула я.       Он ударил. Кулаком в живот. Воздух вырвался со стоном. Боль разлилась горячей волной. Я повисла на руках, задыхаясь. — Говори!       Молчание. Еще удар. В ребра. Хруст. Боль острая, тошнотворная. — Пароль вашего района! Назови!       Слезы текли ручьями. Я трясла головой, не в силах вымолвить слово. Зубов отступил на шаг. Его лицо было искажено яростью и разочарованием. Он достал что-то из кармана. Не нож. Плоскогубцы. Холодный металл блеснул в свете фонаря. — Медик, говоришь? Красивые пальчики… — он взял мою левую руку, зажатую в наручнике. Его прикосновение было омерзительным. — Очень нужны тебе пальцы, чтобы держать скальпель? Или иглу? Скажи, что знаешь и они останутся при тебе.       Ужас парализовал. Я смотрела на плоскогубцы, сжимавшие мой мизинец. Холод металла. Боль от сдавливания. — Нет… — прошептала я. — Не знаю…       Он надавил. Боль резкая, костная. Я вскрикнула. — Стоп!       Голос прозвучал с порога. Резкий, хриплый, но полный неожиданной власти. Все замерли. Сержант Зубов обернулся, не выпуская моей руки. В дверном проеме, опираясь на плечо Михаила, стоял он. Дмитрий Орлов. Бледный как призрак, в госпитальном халате, поверх которого накинута солдатская шинель. Из-под повязки на груди торчала трубка дренажа. Дыхание было поверхностным, прерывистым, но глаза… Глаза горели. Не физической силой, а чистой, нечеловеческой волей. Он смотрел на сержанта Зубова, и в его взгляде была сталь. — Отпусти ее, сержант! — выдохнул он. Голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Сейчас же. — Товарищ командир! Вы не должны… вы после операции! Она же враг! Она… — Зубов попытался оправдаться, но голос дрогнул. — Я сказал: отпусти. — Дмитрий сделал шаг вперед, оттолкнув Михаила. Он шатался, лицо покрылось испариной от боли, но взгляд не дрогнул. — Ее руки… спасли мне жизнь. В лесу. И на столе у Кащенко. — он перевел взгляд на меня. В его глазах не было благодарности. Была тяжелая, непостижимая смесь боли, осознания и… приказа. — Она… под моей защитой. Пока я не решу иначе. Понятно, сержант?       Зубов замер. Плоскогубцы все еще сжимали мой палец. Его лицо пылало от бессильной ярости и страха перед командиром, который, вопреки всему, стоял перед ним. Михаил напряженно смотрел на Дмитрия, готовый подхватить его. — Понятно, сержант? — повторил Дмитрий, и в его голосе зазвучала опасная хрипотца. Он поднес руку к повязке на груди, как будто боль разрывала его изнутри, но не опустил глаз.       Сержант Зубов резко разжал плоскогубцы. Мой палец онемел, пронзенный болью. Он отступил, опустив голову, но ненависть в его глазах была острее любого ножа. — Понятно, товарищ капитан Орлов. — Уйти… — прошептал Дмитрий. Сил хватило только на это. Он закрыл глаза, его колени подогнулись. Михаил мгновенно подхватил его.       Солдаты Зубова поспешно вышли. Сержант бросил на меня последний взгляд, полный обещания, что это не конец, и вышел, хлопнув дверью. Михаил осторожно усадил Дмитрия на ящик у стены. Тот сидел, согнувшись, дыша коротко и часто, лицо было искажено гримасой боли. Михаил вытер ему лоб грязным рукавом. Я все еще висела на наручниках, прикованная к стене, дрожа всем телом. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Боль в животе, в ребрах, в пальце пульсировала. Дмитрий открыл глаза. Они были туманными от слабости и боли, но сфокусировались на мне. На моем положении. На слезах. На синяке, расцветающем на щеке. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое. Усталое понимание. Осознание цены. Цены его жизни. — Снимите… наручники… — прохрипел он Михаилу, не отводя от меня взгляда. — И… принесите воды. И бинты.       Михаил, не задавая вопросов, достал ключ, отомкнул наручники. Я рухнула на колени, потирая онемевшие, исколотые запястья. Михаил вышел. В тесной, вонючей каморке остались мы вдвоем. Он — едва живой, дышащий с хрипом командир врагов. Я — избитая, униженная пленная, которая ненавидела его всем сердцем, но чьи руки предали и спасли его. Тишину нарушал только его тяжелый хрип и мое прерывистое дыхание. Он смотрел на меня. Я не могла оторвать глаз от его дренажной трубки, от повязки, за которой скрывалась пуля, пущенная моей соотечественницей. Пуля, которая связала нас в этом кровавом узле. — Почему? — выдохнул он. Одно слово. Голос был слабым, но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неразрешимый. Почему вышла из-за дерева? Почему не дала умереть? Почему ассистировала Кащенко? Почему не перерезала ему глотку, когда была возможность?       Я подняла голову. Наши взгляды встретились — его, требующий ответа, и мой, полный слез, боли и немой ярости. Я открыла рот. Чтобы крикнуть? Чтобы обвинить? Чтобы сказать правду, которую не понимала сама? Но из груди вырвался только сдавленный, надломленный звук. Не слово. Рыдание. Я закрыла лицо руками, содрогаясь от беззвучных слез. Ответа не было. Был только лес, выстрел, кровавая лужа и невыносимая тяжесть того, что было после. Он не сказал больше ни слова. Просто сидел, сгорбившись, глядя сквозь меня, в какую-то свою бездну боли и долга, только прерывистое дыхание Дмитрия и мои сдавленные всхлипы нарушали тягостный покой. Михаил вернулся, осторожно просунувшись в дверь с жестяной кружкой воды и горстью серых, нестерильных бинтов. Его взгляд метнулся от своего командира, бледного и согбенного от боли на ящике, ко мне, сидевшей на грязной соломе, потирающей онемевшие запястья и прикрывающей лицо. — Вода. — Михаил протянул кружку сначала Дмитрию. Тот еле заметно мотнул головой, отказываясь. Его глаза, полуприкрытые, были прикованы ко мне с тяжелым, нечитаемым выражением. Михаил вздохнул, опустился передо мной на корточки. — Пей. — сказал он тихо, почти по-человечески, поднося кружку к моим губам.       Я отпила. Вода была тепловатой, с привкусом железа, но для пересохшего горла — бальзам. Она смыла кровь с губ, но не смыла ужас, налипший на душу. Михаил взял тряпку, смочил ее, неловко попытался протереть мне щеку под синяком. Я вздрогнула от прикосновения. — Я сама… — прошептала я, выхватывая тряпку. Руки дрожали. Я вытерла лицо, стараясь не касаться распухшей губы и ноющего ребра. Боль при каждом движении напоминала о плоскогубцах, о глазах Зубова.       Михаил отступил, уступив моему порыву. Он посмотрел на Дмитрия. — Командир, вам нельзя тут. Надо в лазарет. Полковник Кащенко прибьет меня…       Дмитрий медленно поднял руку, останавливая его. Его пальцы сжали ткань халата над повязкой, где скрывалась свежая рана и дренаж. — Позови… Кащенко. Сюда. — голос был хриплым выдохом, но приказом.       Михаил метнул взгляд на меня, потом на командира, и исчез за дверью. Мы снова остались вдвоем. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить боль в боку. Он сидел напротив, опираясь локтями на колени, низко опустив голову. Его шинель сползла с одного плеча, обнажив больничный халат и повязку. Каждая его попытка сделать глубокий вдох заканчивалась сдавленным стоном. Он был так же сломлен, как и я. Физически. Но воля… воля в нем все еще тлела. Он поднял голову. Его глаза, запавшие и окруженные синевой, встретились с моими. — Имя? — спросил он. Одно слово. Тихо.       Я замерла. Зачем? Чтобы вписать в протокол расстрела? Чтобы знать, кого ненавидеть? — Анна. — выдохнула я, не в силах солгать. Голос звучал чужим, надтреснутым.       Он кивнул, медленно, как будто запоминал. — Дмитрий. — он представился. Как будто мы встретились в мирной жизни. Абсурдность ситуации сдавила горло. — Почему? — повторил он свой вопрос, заданный в пыточной каморке. Но теперь в нем не было требовательности. Была усталая потребность понять. — В лесу. За деревом. Почему вышла?       Я закрыла глаза. Видела колючие ветки, хлеставшие по лицу. Слышала крики: «Позовите врача!» Видела его в луже крови, бледного, с темными волосами на лбу. Видела алый цветок смерти на его груди. И чувствовала — как тогда — неумолимая, всепоглощающая обязанность. Не перед ним. Перед самой собой. Перед клятвой, которую дала когда-то. — Я медик. — сказала я просто, открыв глаза. Больше не было слов. Это было всем объяснением. И единственной правдой.       Он смотрел на меня долго. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Не благодарность. Не смягчение. Может быть, просто… признание факта. Признание этой страшной силы долга, которая сильнее страха и сильнее ненависти. Он опустил взгляд на свои руки, сжимающие ткань халата над раной. Раной, которую я, враг, пыталась остановить. Дверь распахнулась. Полковник Кащенко ворвался, как ураган. Его лицо было багровым от ярости. — Орлов! Ты спятил?! Через час после торакотомии шляться по лагерю?! Тебе жить надоело?! — он не смотрел на меня, его гнев был целиком направлен на Дмитрия. Он схватил его за плечо, ощупал лоб. — Температура за сорок! Ты в сепсис вползешь, идиот! Михаил! Носилки! Сию секунду!       Михаил, стоявший за спиной Кащенко, бросился исполнять. Полковник наконец заметил меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку, по запачканной одежде. Что-то жесткое мелькнуло в его глазах — понимание? Презрение к методам Зубова? — И ее. — кивнул он в мою сторону Михаилу, который вернулся с двумя санитарами и импровизированными носилками. — В лазарет. В бокс к медсестре Марии. Осмотреть, обработать, укол успокоительного. — он бросил взгляд на Дмитрия, которого санитары уже грузили на носилки. — И чтобы она была под рукой. Если ему станет хуже… ее знания могут пригодиться. — его взгляд встретился с моим. — Под моим присмотром. Поняла?       Я кивнула. Лазарет. Чистота. Антисептик. Защита от Зубова. Пусть временная, пусть под присмотром — но это был шанс перевести дух. Шанс не быть избитой в темнице. Меня подняли. Шатаясь, я пошла за носилками Дмитрия, которых несли в сторону знакомого блиндажа с красным крестом. У входа в медпункт стоял сержант Зубов. Его лицо было каменным. Он проводил Дмитрия взглядом, полным вымученной почтительности, а затем перевел этот взгляд на меня. Холодный, обещающий. Это не конец. Ты еще моя.

***

      Внутри лазарета царила знакомая суета. Дмитрия сразу понесли в операционную-реанимацию. Меня отвела в сторону маленькая, сухонькая старушка в белоснежном халате и безупречно белом чепце — медсестра Мария. Ее глаза, острые, как булавки, мгновенно оценили мое состояние. — Ох, дитятко… что ж они с тобой сделали-то… — она цокнула языком, но без лишних сантиментов. — Иди сюда. Раздевайся до пояса. Показывай ребра.       Она привела меня в маленькую боковую комнату с койкой и тумбочкой. Чисто. Пахнет лекарствами. Я с трудом стянула гимнастерку. Мария ахнула, увидев огромный сине-багровый кровоподтек на боку, следы от наручников на запястьях, ссадины. — Звери… просто звери… — бормотала она, смачивая бинт в дезинфицирующем растворе. Прикосновения были уверенными, но удивительно нежными. Она обработала ссадины, туго забинтовала мне ребра, дала таблетку от боли и кружку сладкого, обжигающе горячего чая. — Пей. Согрейся. Ты ледяная.       Пока я пила, дрожащими руками, она сидела рядом, вязала что-то из серой шерсти и внимательно наблюдала. Ее взгляд был проницательным. — Он, значит, Орлов… тебя вытащил? — спросила она негромко. — Из каморки этой?       Я кивнула, не в силах говорить. — Хм… — Мария нацепила петлю на спицу. — Капитан он строгий. Но справедливый. Чести не уронил. Зубова этого… все терпеть не могут. Зверь. — она помолчала. — А ты… молодец. Рану ему правильно обработала. Кащенко сказал. Спасла ему жизнь, по сути. — она посмотрела на меня прямо. — Враги вы, говоришь? А по мне… война войной, а человек человеку должен быть человеком. Особенно когда жизнь на волоске.       Ее простые слова врезались в самое сердце. Я опустила голову, чувствуя, как комок подступает к горлу снова. Усталость, боль, страх и это странное, невыносимое облегчение от человеческого участия свалились на меня лавиной. Мария встала, поправила одеяло на койке. — Спи, дитятко. Пока можешь. Кащенко приказал — тебя не тронут. Я тут. — она выключила верхний свет, оставив только тусклый ночник. — А за Орлова не волнуйся. Полковник Кащенко — ас. Вытащит. А там… посмотрим.       Она вышла, тихо прикрыв дверь. Я осталась одна. В тишине. В чистоте. В относительной безопасности. Боль в боку и в запястьях пульсировала, но укол и чай делали свое дело. Тело требовало покоя. Ум лихорадочно работал.       Дмитрий Орлов. Его имя теперь было не просто званием врага. Оно было связано с болью в моем боку от ударов Зубова, с холодом наручников, с ужасом перед плоскогубцами. И… со спасением. С его хриплым «Отпусти ее». С его волей, заставившей его встать с операционного стола. Почему? — его вопрос висел в воздухе. Почему? — спрашивала я себя. Я спасла его, потому что была медиком. Он спас меня… почему? Из чувства долга? Потому что мои руки были ему еще полезны? Чтобы сохранить лицо перед подчиненными? Или… или в этом жестоком мире даже враг может признать акт милосердия?       Тихий гул лазарета стал фоном моей тревожной дремы. Боль утихла до тупого нытья, но каждый вдох напоминал о ребрах, а холодок страха перед возвращением Зубова не отпускал. Я ворочалась на жесткой койке в боксе медсестры Марии, прислушиваясь к звукам из-за стены — туда, в реанимацию, где боролся за жизнь Дмитрий Орлов.

***

      Раннее утро прокралось серым светом в узкое окошко. Дверь скрипнула. Мария вошла с подносом — миска мутной овсянки, ломоть черного хлеба. — Подкрепись, милочка. — сказала она деловито, но в глазах читалось беспокойство. — Там… не очень. Температура не падает. Кащенко не отходит.       Я проглотила комок в горле. Мысль о том, что он может умереть, несмотря на все усилия, вызвала не облегчение, а странную, леденящую пустоту. Что тогда? Зубов не упустит своего шанса. Я доела безвкусную кашу машинально, чувствуя, как страх снова сжимает желудок. Дверь распахнулась резко. Полковник Кащенко. Его лицо было серым от усталости, глаза запали, но горели прежним стальным огнем. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. — На ноги, фельдшер. — приказал он резко. — Он в бреду. Кричит твое имя.       Меня будто ударило током. Мое… имя? — Анна, да? Бесконечно повторяет. И что-то про лес. Про выстрел. Мешает сосредоточиться, сводит с ума персонал. — Кащенко подошел ближе, его взгляд был тяжелым. — Я не знаю, что между вами было там, в том проклятом лесу. И не хочу знать. Но он цепляется за тебя, как за последнюю нить в бреду. Пойдешь. Будешь сидеть. Говорить. Успокаивать. Любой ценой стабилизировать его состояние. Поняла? — в его голосе не было просьбы. Был приказ хирурга, для которого жизнь пациента превыше всего. Даже превыше идеологии.       Меня повели по короткому коридору. Запах антисептика стал гуще, смешанный с тяжелым дыханием больных. В палате реанимации было полутемно, горел только ночник над койкой Дмитрия. Он метался. Не сильно — не хватало сил — но его голова беспокойно поворачивалась на подушке, руки слабо дергали простыню. Лицо было багровым от жара, губы пересохшие, потные пряди темных волос прилипли ко лбу. Из-под повязки на груди торчали трубки дренажей и капельниц. Монитор показывал бешеный пульс и скачущее давление. — Анна… — вырвалось у него хрипло, с надрывом. — Где… лес… выстрел… не дай…       Санитарка у койки смотрела на меня с нескрываемым страхом и недоверием. Кащенко кивнул на табуретку. — Садись. Говори. О чем угодно. Только чтобы он слышал твой голос. Успокой его.       Я опустилась на табурет. Неловко. Страшно. Он был врагом. Он был причиной моих синяков и страха. И теперь я должна была его успокаивать? Я взяла его руку — ту, что была поверх одеяла. Она была обжигающе горячей и влажной. Он вздрогнул, его пальцы судорожно сжали мои. — Я здесь… — прошептала я, ненавидя хриплый, неуверенный звук собственного голоса. — Дмитрий, я здесь. В лазарете. Ты в безопасности.       Его веки затрепетали, но не открылись. Губы беззвучно шевелились: — Анна… вышла… почему…? — Потому что я медик. — повторила я, как заклинание, глядя на его страдальческое лицо. — Я не могла иначе. Ты жив. Держись. — я говорила бессвязно, повторяла фразы, гладила его раскаленную руку, чувствуя, как мое собственное сердце колотится как бешеное. Это было невыносимо. Видеть его таким — сильного командира, сломившего волю Зубова, — беспомощным и горящим в бреду. И знать, что его смерть станет и моей гибелью. — Лес… холодно…— простонал он, его тело напряглось в слабой судороге. — Кровь… твои руки… холодные… — Сейчас тепло. — сказала я, сжимая его руку сильнее. — Ты в тепле. Операция прошла. Полковник Кащенко — лучший хирург. Ты будешь жить. — я говорила это, молясь, чтобы это была правда. И для него. И для себя.       Он постепенно утих. Дыхание оставалось частым и хриплым, но метания прекратились. Его пальцы все еще сжимали мои, но уже без прежней судорожной силы. Я сидела, не смея пошевелиться, прислушиваясь к его хрипам и равномерному писку монитора. Усталость накатывала волной, смешиваясь с адреналиновым похмельем. Голова тяжело клонилась.       Я не заметила, как задремала, сидя на табурете, все еще держа его руку. Меня разбудил тихий звук. Шорох. Я резко открыла глаза. Дмитрий смотрел на меня. Не в бреду. Его взгляд был мутным, запавшим, но осознанным. Он видел меня. Видел мои руки, обхватывающие его горячую ладонь. Видел мою усталость, страх, растерянность, написанные на лице. Мы молчали. Его пальцы слабо шевельнулись в моей хватке. Не чтобы высвободиться. Просто… движение. Признание контакта. — Ты… все еще здесь… — прошептал он. Голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Кащенко приказал. — ответила я слишком быстро, отводя взгляд. — Ты… кричал. — глупая, ненужная правда.       Он закрыл глаза на мгновение, как будто собираясь с силами. Потом снова открыл. Взгляд был тяжелым, полным невысказанного. — Спасибо… — выдохнул он. Одно слово. Простое. Неловкое. Не отменявшее войну, не стирающее боль и страх. Но оно повисло в воздухе между нами, хрупкое и невероятное.       Я не знала, что ответить. «Пожалуйста» звучало бы кощунственно. Я лишь кивнула, чувствуя, как жарко становится моим щекам.       Дверь палаты приоткрылась. Вошел Кащенко. Он мгновенно оценил ситуацию: бодрствующего пациента, наши сплетенные руки, мое смущение. Ни тени удивления не мелькнуло на его усталом лице. Он подошел к койке, проверил дренаж, пульс, посмотрел на мониторы. — Температура начала падать. — констатировал он без эмоций. — Кризис, кажется, миновал. Чертова удача. — он бросил взгляд на меня. — Ты можешь идти. Отдохнуть. Он теперь, думаю, поспит нормально.       Я осторожно высвободила свою руку. Пальцы Дмитрия слабо сопротивлялись, потом разжались. Он уже смотрел куда-то в потолок, но его губы снова сложились в беззвучное «спасибо».       Я вышла в коридор, шатаясь от усталости и эмоциональной опустошенности. Мария ждала. — Ну что, милая, ожил? — спросила она, поднося мне кружку воды.       Я кивнула, не в силах говорить. — Слава Богу! — перекрестилась она. — А то и ему плохо, и тебе… туда дорога. — она кивнула в сторону, где, я знала, находилась караулка и сержант Зубов. — Иди спи. Ты еле на ногах стоишь.       Я вернулась в свой бокс. Но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо — сначала в бреду, искаженное страданием, потом — осознанное, с этим тяжелым, благодарным взглядом. И его рука в моей… Горячая, живая. Вражеская рука.

***

      Днем Мария принесла чистую, хоть и грубую, солдатскую рубаху и штаны вместо моей рваной формы. — От Михаила. — пояснила она. — Говорит, спасибо за командира. — она помолчала, разглаживая складки на рубахе. — Зубов тут был. У Кащенко спрашивал, когда пленную к допросу. Кащенко послал его… ну, очень далеко. Сказал, что ты теперь санитарка при лазарете. По его личному распоряжению. Пока Орлов не встанет на ноги. — Мария усмехнулась. — Зубов аж позеленел. Но спорить не посмел.       Санитарка. При лазарете. Это была не свобода. Это была другая клетка. Но клетка под защитой Кащенко и, косвенно, Дмитрия. И в ней была работа. Знакомая, спасительная работа. Меня определили помогать Марии — менять белье, мыть полы, разносить еду неходячим, стерилизовать инструменты. Солдаты в палатах смотрели на меня с подозрением, враждебностью, иногда с открытой ненавистью. Шептались за моей спиной: — Шпионка… Пленная… Та, что Орлова спасла? Да ну… Наверное, подослана…       Я опускала глаза, старалась работать быстро, незаметно. Через день Дмитрия перевели из реанимации в отдельную маленькую палату. Он был слаб, как ребенок, но сознание было ясным. Кащенко запретил ему вставать и разговаривать больше пяти минут в час. Мои обязанности «санитарки» теперь включали уход за ним. Приносить еду, воду, помогать Марии с перевязками.       Первая перевязка была пыткой для нас обоих. Я стояла рядом с Марией, подавая бинты, антисептик, стараясь не смотреть на его обнаженный торс, на аккуратный шов и дренажные трубки на его груди. Он лежал с закрытыми глазами, но я чувствовала его взгляд на себе, когда думала, что он не смотрит. Его молчание было громче любых слов. Стыд, неловкость, остатки страха — все смешалось во мне. — Держится хорошо, рана. — бормотала Мария, накладывая свежую повязку. — Молодец, капитан. Терпел ведь, когда дренаж ставили. — она обернулась ко мне. — Анна, подай тазик с раствором.       Я подала. Наши пальцы случайно коснулись. Он вздрогнул. Я отдернула руку, как от огня. Мария ничего не заметила, погруженная в работу. Потом, когда Мария вышла, я осталась убрать бинты и инструменты. В палате повисло напряженное молчание. Я чувствовала его взгляд на своей спине. — Анна. — его голос был тихим, но тверже, чем вчера.       Я обернулась. Он смотрел на меня. Не так, как в бреду. И не так, как в каморке после допроса. Сложно, оценивающе. — Зубов… Он больше не придет к тебе. — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. — Полковник Кащенко… — начала я. — Я знаю, что сказал Кащенко. — перебил он. Слабая тень усталой улыбки тронула его губы. — Но это я приказал Зубову держаться от тебя подальше. Официально. Под страхом трибунала за препятствование лечебному процессу. — он замолчал, переводя дух. Говорить ему было еще тяжело. — Он ненавидит тебя. Но он солдат. Ослушаться не посмеет. Пока. — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты в безопасности. Здесь. Пока я здесь. — Почему? — сорвалось у меня. Тот же вопрос, что висел между нами с самого начала. Почему он это делает? Защищает врага?       Он долго смотрел на меня. Его глаза, все еще запавшие, но уже более живые, были полны той же неразрешимой загадки, что и мои. — Потому что я в долгу. — сказал он наконец, просто и тяжело. — И потому что… я видел твои глаза. В каморке. Когда Зубов… — он не договорил. Сжал кулак поверх одеяла. — Война войной, фельдшер Анна Фауст. Но есть черта. — он откинулся на подушку, закрыв глаза. Разговор исчерпал его силы. — Иди. И… спасибо. За перевязку.       Я вышла из палаты и пошла по коридору лазарета, моя тень колебалась на стене в свете керосиновой лампы. Клетка оставалась клеткой. Вокруг были враги. Впереди — неясность. Зубов не простил и не забыл.

***

      Работа стала спасением. Я погрузилась в монотонный ритм обязанностей санитарки: кипячение бинтов, резкий запах хлорамина, скрип влажной тряпки по полу, раздача мутных баланд в жестяных мисках. Физическая усталость притупляла острые углы мыслей. Солдаты в палатах по-прежнему косились, шептались, но под присмотром Марии или Кащенко — молчали. Зубов не появлялся. Его незримое присутствие ощущалось лишь как холодное пятно страха где-то на краю сознания. Дмитрий медленно, но неуклонно шел на поправку. Кащенко разрешил ему сидеть в кресле у окна его маленькой палаты. Каждый день я приносила ему еду, меняла воду в кувшине, помогала Марии с перевязками. Ритуал. Каждый раз — натянутое молчание, наши руки, случайно соприкасающиеся у тазика с раствором, его изучающий взгляд, от которого я спешила отвернуться. Он почти не говорил. Иногда спрашивал что-то практическое: «Кащенко приходил?», «Какое число?». Однажды, глядя в окно на серое небо, спросил: — Далеко ли до леса?       Я ответила не сразу, вспоминая чащу, выстрел, алую лужу. — День пути. — сказала наконец.       Он кивнул, замолчал надолго.       На четвертый день его «выздоровления» в лазарет ворвался Михаил. Его лицо было возбужденным, но не радостным. — Командир! С фронта вести! И… комиссия!       Дмитрий, сидевший в кресле с книгой, напрягся. — Какие вести? — Наши! Прорвали оборону под Смородинкой! Отбросили их на десять километров! Командование поздравляет! — Михаил вытянулся. Но в его глазах не было ликования. — И комиссия… из особого отдела. Майор Громов. Уже здесь. Интересуются… обстоятельствами ранения. И пленными. — его взгляд скользнул по мне, стоявшей у двери с подносом грязной посуды.       Ледяная волна прокатилась по спине. Особый отдел. Обстоятельства ранения. Пленные. Дмитрий отложил книгу. Его лицо стало каменным, каким я видела его впервые — лицо командира, несущего груз решений. — Где Громов? — У Кащенко. Потом… наверное, сюда. — Михаил понизил голос. — Зубов с ними, командир. Весь сияет. — Понятно… — Дмитрий откинулся на спинку кресла, закрыв глаза на мгновение. Когда открыл, в них была привычная сталь. — Фауст. — Да? — мой голос прозвучал хрипло. — Убери посуду. И оставайся здесь. У двери. — приказ. Четкий. Без права обсуждения. — Михаил — принеси мою гимнастерку. Чистую. И ордена.       Михаил бросился исполнять. Я замерла у двери, прижимая к себе поднос, как щит. Грохот прорыва под Смородинкой — это означало, что мои отступали. Несли потери. А здесь… майор Громов. И Зубов, «сияющий». Страх вернулся, холодный и липкий. Шаги в коридоре. Голоса. Кащенко — раздраженный, отрывистый. Другой голос — гладкий, как масло, но с металлическим подтоном. — …Совершенно необходимо, полковник. Приказ командующего. Капитан Орлов — ценный офицер. Его ранение… требует тщательного рассмотрения. Особенно учитывая присутствие вражеского элемента при спасении.       Дверь открылась без стука. Первым вошел Кащенко, его лицо было бурей сдерживаемого гнева. За ним — мужчина в безупречно чистой форме особого отдела, майор Громов. Худощавый, с лицом аскета и холодными, всевидящими глазами цвета мокрого асфальта. И замыкал шествие — сержант Зубов. Его лицо светилось мрачным торжеством, взгляд, скользнув по мне, выражал одно: Твои дни сочтены. — Капитан Орлов. — Громов шагнул вперед, игнорируя Кащенко и меня. Его улыбка была холодной и безупречной. — Рад видеть вас на пути к выздоровлению. Поздравляю с успехом наших войск под Смородинкой. Ваша часть отличилась. — Спасибо, товарищ майор. — Дмитрий кивнул, не пытаясь встать. Его гимнастерка с орденами, принесенная Михаилом, сидела на нем мешковато, подчеркивая худобу, но он держался прямо, с достоинством. — Чем обязан визиту?       Громов сделал легкий жест рукой. — Формальности, капитан. Расследование обстоятельств вашего ранения. Очень… необычных обстоятельств. — его взгляд, наконец, упал на меня. Как буравчик. — Это и есть та самая… фельдшер Фауст? Из 42-й дивизии? — Да. — ответил Дмитрий прежде, чем я успела открыть рот. — Анна Фауст. Она оказала мне первую помощь в поле. Без ее действий я бы не дожил до лазарета. — Так… — протянул Громов, подходя ко мне. Он был высоким, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. От него пахло дорогим мылом и чем-то химически чистым. — Анна Фауст. Вышла из леса. К врагам. Добровольно. Чтобы спасти командира части, которая громит твоих товарищей. — он медленно обошел меня, как хищник вокруг добычи. — Очень… благородно. Или очень расчетливо? — Я медик. — выдавила я, повторяя свое единственное оправдание. — Я видела тяжело раненого человека. — Человека? — Громов усмехнулся. Звук был неприятным, как скрежет металла. — Интересно. А когда ваши «коллеги» добивали наших раненых под Кривцовом, они тоже видели перед собой… людей? — его голос стал ледяным. — Или только врагов? Выбирай, Фауст. Либо ты святая, либо лгунья. Третьего не дано.       Я молчала. Глоток воздуха казался ножом в горле. Зубов едва сдерживал злорадную ухмылку. — Товарищ майор. — голос Дмитрия прозвучал резко, привлекая внимание. Он говорил с усилием, но властно. — Фауст действовала в критической ситуации согласно своей врачебной клятве. Ее действия позволили сохранить ценного офицера. Это факт. Зафиксированный полковником Кащенко и сержантом Гусевым. — он кивнул в сторону Михаила, стоявшего навытяжку у стены. — Ее мотивы не важны. Важен результат.       Громов медленно повернулся к нему. Его улыбка не исчезла, но в глазах засверкали опасные огоньки. — Результат, капитан, может иметь много граней. Она спасла вас. Прекрасно. Но почему? Чтобы заслужить доверие? Чтобы получить доступ к лагерю? К информации? К вам? — он сделал шаг к койке. — Вы же опытный офицер, Орлов. Вы не можете не видеть риска. Эта… женщина… враг. И она рядом с вами. Слишком близко. — Она под постоянным наблюдением. — отрезал Дмитрий. Его лицо побледнело от напряжения. — И выполняет черновую работу в лазарете. Доступа к чему-либо, кроме грязного белья, не имеет. — Пока. — вставил Зубов, не выдержав. Громов жестом заставил его замолчать. — Пока. — эхом повторил майор. — Но обстоятельства меняются, капитан. Ваше выздоровление… продвигается. И ее присутствие здесь становится все более сомнительным. — он снова посмотрел на меня. — Особый отдел требует ее передачи для полного допроса. Чтобы выяснить истинные мотивы. И возможные связи. — Нет. — слово Дмитрия прозвучало как выстрел. Тихо, но окончательно. Кащенко резко поднял голову. Михаил замер. Даже Зубов остолбенел. — Она необходима мне.       Громов поднял бровь. — Необходима? В каком качестве, капитан? Сиделка? Или… нечто большее? — намек был грязным и очевидным. По щекам Дмитрия прокатилась краска гнева и, возможно, стыда. — В качестве свидетеля! — он почти сорвался на крик, схватившись за повязку на груди. Кащенко сделал предупреждающий шаг вперед, но Дмитрий отстранил его жестом. — Она единственная, кто видел ту, что стреляла в меня! Видела ее в лицо! Когда я смогу давать показания — ее описание будет ключевым для поимки диверсантки!       В палате повисла тишина. Громов рассматривал Дмитрия с новым, холодным интересом. Зубов растерянно моргал. Даже Кащенко выглядел удивленным. Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он выдумал это. На ходу. Чтобы меня оставить. Чтобы защитить. — Диверсантка? — медленно проговорил Громов. — Вы уверены, капитан? Может, просто снайпер? — Маскировка, маневры — это была подготовленная группа. — Дмитрий говорил уверенно, вживаясь в роль. — Фауст видела ее отчетливо. Молодая. Темные волосы. Особые приметы… Она запомнила. — он посмотрел на меня. Его взгляд горел, приказывая, умоляя сыграть роль. — Не так ли, Фауст?       Все взгляды впились в меня. Громов — с холодным анализом. Зубов — с яростным недоверием. Кащенко — с тревогой. Дмитрий — с мольбой и стальной решимостью. Я открыла рот. Сердце колотилось, как птица в клетке. Солгать особому отделу? Играть в эту опасную игру? Или сказать правду — что видела лишь мельком силуэт, скрывшийся в деревьях? Что это был лишь предлог? — Да. — прошептала я, глядя в глаза Дмитрию. Голос дрожал, но слова были четкими. — Я видела ее. Хорошо. Темные волосы. Шрам… над левой бровью. И… родинка. На шее. — я выдумывала на ходу, вкладывая в слова всю силу отчаяния. — Я запомнила.       Громов изучал меня долгими, тягучими секундами. Его лицо было непроницаемой маской. Потом он медленно кивнул. — Шрам и родинка. Хорошо. Эти детали… ценны. — он повернулся к Дмитрию. — Ваша аргументация принята, капитан. Фауст остается при лазарете. Пока вы не дадите официальные показания. — его взгляд скользнул по мне. — Но учтите: любая ложь в показаниях особому отделу… карается строже, чем шпионаж. Гораздо строже. — он сделал знак Зубову. — Сержант, вы свободны. Ваше усердие… отмечено.       Зубов бросил на меня взгляд, полный чистой, немой ненависти, и вышел. Громов кивнул Кащенко и Дмитрию. — Выздоравливайте, капитан. Ваша информация может быть крайне полезной. Фауст… мы еще поговорим. Подробно.       Он вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив за собой шлейф ледяной угрозы. В палате повисло гнетущее молчание. Кащенко первым нарушил его, подойдя к Дмитрию и нащупывая пульс. — Идиот! Ты мог сорвать швы! Ради чего?! — Ради времени, полковник. — Дмитрий откинулся на подушку, закрыв глаза. Он был смертельно бледен, на лбу выступил пот. — Просто… времени.       Михаил бросился поправлять подушки. Кащенко бормотал что-то про безответственность, готовя укол успокоительного. Я стояла у стены, все еще сжимая поднос. Мои ноги были ватными. Я солгала. По приказу вражеского командира. Солгала особому отделу. Влезла в ловушку, из которой, возможно, не было выхода. И все ради отсрочки. Ради его защиты. — Фауст. — Дмитрий открыл глаза. Его взгляд нашел меня сквозь суету Кащенко и Михаила. В нем не было благодарности. Была усталая тяжесть и… понимание. Он знал, во что меня втянул. — Забери поднос. И… спасибо. За хорошую память. — его губы тронула слабая, горькая тень улыбки.       Я кивнула, не в силах говорить. Вышла в коридор, прислонилась к холодной стене, глядя на свои руки — руки, которые мыли полы, перевязывали раны и только что подписали себе возможный смертный приговор ложью. Они дрожали. Поднос с грязной посудой вдруг ставший невыносимо тяжелым. Мои пальцы впивались в жесть. Ложь. Я солгала особому отделу. Подписала себе приговор. Холодный ужас сменялся волнами тошноты. Но сквозь страх пробивалось другое — яростное, почти безумное облегчение. Он защитил меня. Снова. Ценой новой лжи, новой опасности. Дверь палаты Дмитрия открылась. Вышел Кащенко, его лицо было мрачнее тучи. Увидев меня, он остановился. — Идиотский спектакль. — процедил он сквозь зубы. Неясно, к кому относилось — к Дмитрию, ко мне, или к обоим. — Громов не купится надолго. А Зубов теперь точно не успокоится. — его взгляд уперся в меня. — Твоя «диверсантка» с родинкой и шрамом… Запомни ее хорошо, Фауст. Потому что если ты спутаешь детали на допросе… — он не договорил. Жесткий взгляд сказал все. — А теперь иди работай. У нас полно реальных раненых, а не выдуманных диверсанток.

***

      Работа. Снова спасение. Я погрузилась в рутину с удвоенной силой. Мыла полы до скрипа, терла пробирки до блеска, меняла повязки солдатам, которые косились на меня с немым вопросом: Шпионка? Спасительница Орлова? Кто ты? Я молчала, опускала глаза. Только Мария иногда клала свою морщинистую руку мне на плечо, когда мы оставались вдвоем в стерилизационной. — Держись, дитятко… — шептала она, гремя автоклавом. — Всякое бывало на войне. И хуже. Главное — жива. А капитан… он крепкий. Вытащит.       Вытащит? Или втянет глубже? Вечером, когда я принесла Дмитрию ужин (жидкую кашу и компот), он сидел у окна. Темнота за стеклом была непроглядной. Он не читал. Просто смотрел в черное зеркало ночи. Его профиль в свете керосиновой лампы казался вырезанным из камня — резкие скулы, тень от длинных ресниц, плотно сжатые губы. На нем была та же мешковатая гимнастерка, поверх — одеяло. Рука лежала на повязке, как будто придерживая боль внутри. Я поставила поднос на тумбочку. Звон ложки заставил его вздрогнуть. Он медленно повернул голову. Его глаза встретились с моими. Усталые. Глубокие. Без прежней командной стали, но с новой, незнакомой тяжестью. — Спасибо. — сказал он тихо. Не за ужин. За ложь. За риск. — Зачем? — сорвалось у меня. Голос звучал хрипло. — Зачем вы это сделали? Теперь… теперь они не отстанут. Ни от меня. Ни от вас.       Он долго смотрел на меня. Потом перевел взгляд на черное окно, в отражении которого мерцали наши силуэты — хрупкий и сломанный. — Потому что Громов прав. — произнес он наконец, так тихо, что я едва расслышала. — Ты… слишком близко. И отдать тебя им на растерзание… после того, что было… — он замолчал, сжав кулак. — Это было бы… недостойно. Даже здесь. Даже в этом аду.       Недостойно. Слово повисло в воздухе. Оно не отменяло войну. Не делало нас друзьями. Но оно рисовало новую черту — не его, а нашу общую. Черту чести, странным образом пролегшую между врагами. — А что будет, когда вы выздоровеете? — спросила я, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Когда дадите показания? Что я скажу про эту… женщину? Которую не видела?       Он повернулся ко мне. В его глазах горел тот же вопрос, та же бездна неопределенности. — Будет время подумать. — уклончиво ответил он. — А пока… пока учись запоминать несуществующие лица. — слабая, горькая тень улыбки мелькнула на его губах. — И живи. День за днем. Как и все мы здесь.

***

      Дни текли, отмеренные тиканьем часов в ординаторской и сменой повязок. Опасность не исчезла, она затаилась. Зубов избегал лазарета, но его тень чувствовалась. Разговоры солдат затихали при моем появлении, взгляды становились колючими. Слух о «диверсантке» и моей роли в ее поимке разошелся по лагерю, обрастая нелепыми подробностями. Одни смотрели на меня с опасливым любопытством, другие — с откровенной злобой.       Дмитрий креп. Разрешили ходить по палате, потом — выходить в коридор. Его возвращение к жизни было мучительным и медленным. Каждая перевязка оставалась испытанием. Мария кряхтела, снимая старые бинты, ее ловкие пальцы обрабатывали шов, дренажные отверстия. Я стояла рядом, подавая инструменты, ловя его сжатые губы, подавленные стоны, испарину на лбу. Иногда наши пальцы сталкивались у тазика с раствором — и мы оба резко отдергивали руки, как от огня. Молчание между нами стало другим. Напряженным, но не враждебным. Насыщенным невысказанным.       Однажды, когда Мария ушла за чистым бинтом, а я осталась промывать дренажную трубку, он неожиданно заговорил, не глядя на меня: — Твоя дивизия… 42-я. Их отбросили за реку. Под Смородинкой. — он произнес это ровно, как доклад, но в голосе была осторожность.       Меня будто ударило в грудь. Река? Отступление? Значит, разгром. Значит, потери… Мои друзья? Палатки полевого госпиталя? Я судорожно сглотнула, чувствуя, как подступают слезы. Но не от горя. От бессилия. Я здесь. В плену. У постели врага. А там… — Я знаю. — прошептала я, глядя на янтарную жидкость в пробирке. — Спасибо, что сказали.       Он помолчал. Потом добавил, все так же глядя в стену: — Пленных брали. Много. Их везут в тыл. Возможно… твои знакомые.       Это не было утешением. Это была еще одна щель в стене отчаяния. Мираж надежды. Я кивнула, не в силах говорить. Когда Мария вернулась, я была спокойна. Только руки дрожали.       Еще через несколько дней Кащенко вынес вердикт: — Ходишь, дышишь, кашляешь без крови — иди, командир, в свою палатку. Место в лазарете занято теми, кто действительно нуждается. — это был приговор и мне. Без Дмитрия здесь, в лазарете, под защитой Кащенко и его авторитета, я была легкой добычей. Для Зубова. Для Громова. Для любого, кто захочет напомнить мне, кто я.       Дмитрий собирался молча, с помощью Михаила. Надел поношенную, но чистую полевую форму без знаков различия. Его движения были осторожными, но уверенными. Когда он вышел в коридор, где я мыла пол, он остановился. Михаил отошел, давая пространство. — Приказ Кащенко. — сказал Дмитрий, глядя куда-то поверх моей головы. — Ты остаешься санитаркой при лазарете. Формально — под моим командованием. Для… продолжения работы с показаниями. — формальность. Фикция. Но необходимая. Его взгляд опустился, встретился с моим. — Ты будешь приходить в мою палатку. Каждый день. Отчитываться о работе. И… тренировать память. — в его глазах читалось предупреждение: Это не просто отчет. Это твоя страховка. Доказательство, что ты мне еще нужна. — Хорошо, товарищ капитан. — я кивнула.       Он задержался на мгновение, как будто хотел что-то добавить. Потом резко кивнул Михаилу и вышел, опираясь на его плечо. Его уход оставил ощущение пустоты и новой, более зыбкой опасности.

***

      Жизнь в лагере вне лазарета была другим уровнем ада. Моя «палатка» оказалась уголком за печкой в том же сарае-караулке, где меня допрашивал Зубов, отгороженным рваным брезентом. Спала я на соломе, завернувшись в старое одеяло. Работала с утра до ночи: в лазарете — с Марией, потом — на кухне, потом — уборка штабной палатки. Солдаты тыкали пальцами, отпускали «шпионские» шуточки. Один раз кто-то плеснул в меня помоями. Я промолчала, отряхиваясь. Жаловаться было некому. Кащенко был погружен в своих больных. Дмитрий… Дмитрий восстанавливал силы и власть в своей роте.       Ежедневные «отчеты» в его палатке были кратким островком относительной безопасности. Я стучалась. — Войдите! — звучал его голос из-за брезента.       Внутри было тесно, но чисто. Пахло кожей, махоркой и лекарствами. Он сидел за походным столиком с картами или донесениями, иногда лежал на койке. Михаил обычно находился рядом. — Доклад, санитарка Фауст. — начинал он формально.       Я отчитывалась: сколько перевязок сделала, что мыла, кто из больных пошел на поправку. Все сухо, по делу. — И диверсантка? — спрашивал он каждый раз, глядя мне прямо в глаза. — Детали? Ничего нового не вспомнила? — Нет, товарищ капитан. — отвечала я. — Темные волосы. Шрам над левой бровью. Родинка на шее. Все, как прежде. — Хорошо. Иди.       Эти минуты были странной игрой. Ритуалом поддержания лжи перед Михаилом, который, я была уверена, все понимал. Но в его взгляде, когда он спрашивал про «диверсантку», было что-то большее. Проверка? Поддержка? Напоминание о нашей общей тайне и общей опасности? Иногда, когда Михаил выходил на минутку, напряжение спадало. Мы молчали. Он смотрел на карту, я — на свои грубые, покрасневшие от работы руки. Но тишина была уже не враждебной. Она была… общей. Тяжелой, как свинец, но общей.       Однажды, когда я пришла, он был один. Сидел на койке, расстегнув гимнастерку на горле, растирая виски. Выглядел изможденным. — Михаил с донесением в штаб. — сказал он, не глядя. — Садись.       Я осторожно опустилась на табурет у входа. — Зубов… — произнес он, глядя в пустоту. — Он подал рапорт. На тебя. И… на меня. — он усмехнулся беззвучно. — Недовольство мягкотелостью командира. Риск укрывательства шпиона. Стандартный набор.       Сердце упало. — И что? — Рапорт лег на стол Громову. — Дмитрий посмотрел на меня. Его глаза были усталыми, но спокойными. — Громов… вызвал меня. Завтра.       Холод пробежал по спине. Завтра. Все может закончиться. — Что вы скажете? — прошептала я. — Правду. — ответил он просто. — Что ты необходима для идентификации опасной диверсантки. Что твоя работа в лазарете полезна. Что я несу ответственность. — он помолчал. — И что сержант Зубов позволяет личным мотивам влиять на службу.       Это была игра ва-банк. Его слово против слова Зубова. Слово капитана против сержанта. Но Громов… Громов был непредсказуем. — А если он не поверит? — голос сорвался.       Дмитрий встал, медленно, преодолевая скованность в груди. Подошел к походному шкафчику, достал оттуда что-то маленькое, металлическое. Подошел ко мне и протянул. — Это — на случай… — сказал он тихо. В моей ладони лежал маленький, холодный трофейный пистолет «Вальтер». Почти игрушечный, но смертоносный. — Дмитрий… — я задыхалась. Оружие. Вражеское оружие в руках пленной. Это был не выход. Это был прямой путь к расстрелу. — Не для них. — он перебил, его взгляд был жестким. — Для себя. Если… если будет невыносимо. Если Громов решит передать тебя Зубову. — он смотрел мне прямо в глаза. — Выбор всегда есть, Анна. Даже здесь. Даже в самом конце.       Я сжала холодный металл, чувствуя, как он прожигает кожу. Страх смешался с чем-то диким, первобытным. Он давал мне выбор. Последний, страшный выбор. Но выбор. — Спасибо. — прошептала я, сунув «Вальтер» глубоко в карман грубых штанов. — Иди. И… будь осторожна завтра. Везде. — он кивнул, отступил.       Я вышла в холодный вечерний лагерь. В кармане лежала тяжесть стали и невыносимой свободы. Над головой — черное, беззвездное небо войны. Завтра Громов решит мою судьбу. Или Дмитрий своей волей снова отстоит ее. Или я решу сама. Окончательно. Выстрелом из вражеского пистолета, подаренного врагом, который стал… чем? Тюремщиком? Покровителем? Соучастником в лжи? Или чем-то еще, чему не было названия в этом проклятом мире? Я шла к своему углу за печкой, чувствуя на себе чужие, враждебные взгляды. Но теперь внутри горел крошечный, холодный огонек. Огонек выбора. Огонек опасной, безумной воли к жизни, которую мне дал человек по имени Дмитрий Орлов. Враг. И единственная надежда.

***

      Весь следующий день висел над лагерем как натянутая струна. Каждый звук — шаги за брезентом караулки, скрип двери штаба, отдаленная команда — заставлял сердце колотиться как бешеное. Пистолет в кармане грубых штанов был холодной, жгучей реальностью. Я работала в лазарете на автомате: руки мыли пол, перебирали бинты, а ум лихорадочно проигрывал сценарии. Громов поверит Дмитрию. Зубова отстранят. Или… не поверит. Придут за мной. Сейчас. Сейчас. Сейчас. Мария легонько щелкнула меня по лбу своим вязальным крючком. — Не витай, дитятко! Раствор переливаешь! Ты вся белая как стенка. Что стряслось? — Ничего, Мария Ивановна. — солгала я, едва не уронив бутыль с хлорамином. — Просто… устала.       Она хмыкнула, не веря, но не стала допытываться. Ее старые глаза видели слишком много, чтобы не понимать, какая тень нависла над моим углом за печкой.       Полдень. Потом — долгие, тягучие сумерки. Я отнесла ужин в палатку Дмитрия. Михаил открыл, его лицо было непроницаемо. Внутри пахло махоркой и чем-то резким — лекарством? Дмитрий сидел за столиком, склонившись над картой. Свеча бросала дрожащие тени на его резко очерченное, бледное лицо. Он не поднял головы при моем входе. — Поставь там. — бросил он в сторону тумбочки.       Я поставила миску с похлебкой. Молчание было гнетущим. Михаил стоял у входа, словно каменный идол. — Доклад, санитарка Фауст. — голос Дмитрия был ровным, безжизненным.       Я отбарабанила привычный список: перевязки, уборка, состояние больных. Голос дрожал, несмотря на все усилия. — И диверсантка? — он наконец поднял голову. Его глаза в свете свечи были темными, бездонными колодцами. Усталыми. Очень усталыми. — Ничего нового? — Нет, товарищ капитан. Темные волосы. Шрам. Родинка. Все как прежде. — я впилась взглядом в грубые доски пола, чувствуя, как жжет карман с пистолетом. — Хорошо… — он отложил карандаш, которым водил по карте. — Михаил. Принеси донесение в штаб роты. Срочно.       Михаил метнул быстрый взгляд на меня, на Дмитрия, кивнул и вышел. Брезент захлопнулся. Мы остались одни. Тишина зазвенела громче, чем когда-либо. Он встал. Медленно. Опираясь рукой о стол. Казалось, каждое движение дается ему огромным усилием. Подошел ко мне. Слишком близко. Я почувствовала запах его кожи, лекарств, усталости. И что-то еще… напряжение, излучаемое им, как жар. — Громов… — сказал он тихо, так что я едва расслышала. — Он… принял мои доводы. Пока.       Слово «пока» повисло в воздухе лезвием. Я подняла глаза. Его лицо было в тени. — Зубов? — прошептала я. — Отстранен от должности. За… превышение усердия и личную неприязнь, мешающую службе. — в его голосе не было триумфа. Была лишь горечь. — Его перевели на передовую. В штрафную роту.       Отстранен. Штрафная рота. Это звучало как смертный приговор. И как… гарантия мести. Если он выживет. Я сглотнула. — А… вы? — спросила я. — Громов… он поверил?       Дмитрий усмехнулся. Коротко, сухо. — Громов не верит никому. Он терпит. Пока я полезен. Пока ты полезна для моих… показаний. — он сделал шаг еще ближе. Теперь я видела тени под его глазами, тонкую сеть морщин у висков, которых раньше не замечала. — Он дал срок. Месяц. Через месяц я должен предоставить детализированные показания о диверсантке. И ты — ее полное описание. Под протокол. — его взгляд впился в меня. — Месяц, Анна. У нас есть месяц.       Месяц. Не отсрочка. Отсчет времени до новой пропасти. Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Не от страха. От безнадежности. Месяц лжи, которая рано или поздно рухнет. Месяц под дамокловым мечом Громова. Месяц ожидания мести Зубова, если тот выживет в штрафниках. — Зачем вы так рисковали? — вырвалось у меня. Голос звучал сдавленно, почти зло. — Зачем защищали меня? Теперь… теперь мы оба в ловушке! Из-за меня! — я ткнула пальцем себе в грудь, чувствуя, как слезы предательски подступают. — Лучше бы вы отдали меня тогда Громову! Или… или Зубову! Чем так… чем так тянуть!       Он не отступил. Не рассердился. Его глаза горели странным, незнакомым огнем — не гневом, а чем-то более глубоким, более опасным. — Потому что я не мог иначе! — его голос сорвался на хриплый шепот. Он схватил мою руку — не грубо, но с такой силой, что я вскрикнула. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. — Потому что когда я увидел тебя в той каморке… когда Зубов… с этими клещами… — он сжал веки, как будто вытирая ужасную картину. — Я увидел не врага. Я увидел человека. Испуганного. Гордого. Сломленного, но не сдавшегося. — он открыл глаза. В них была буря. — Как и я в той кровавой луже. Как и все мы здесь, в этом аду! Ты научила меня видеть человека, Анна! Сквозь форму, сквозь ненависть, сквозь войну! И я не могу… я не хочу это забывать! Даже если это убьет нас обоих!       Его слова обрушились на меня, как шквал. Признание общей человечности в самом сердце бесчеловечности войны. Признание того, что мы — зеркала друг друга. Его пальцы все еще сжимали мою руку. Я не вырывалась. Я смотрела в его глаза — в эти темные, бесконечно усталые и бесконечно живые глаза врага, который стал… чем? — Месяц… — прошептала я, чувствуя, как слезы наконец прорываются, текут по щекам, смешиваясь с грязью и отчаянием. — Что мы будем делать? Через месяц… — Будем жить! — резко оборвал он. Его голос окреп, в нем зазвучала прежняя командирская сталь, смешанная с новой, дикой решимостью. — День за днем. Час за часом. Искать выход. Думать. Бороться. — он отпустил мою руку, но его взгляд не отпускал. — Ты сильная, Анна Фауст. Сильнее, чем думаешь. Ты пережила лес. Пережила Зубова. Переживешь и Громова. — он сделал шаг назад, переводя дух. Боль скользнула по его лицу. — А теперь иди. И… не теряй тот «подарок». На всякий случай.       Я стояла, оглушенная, опустошенная и… странно живая. Его слова — «Будем жить!» — звенели в ушах громче страха. Он верил. В меня. В нас. В возможность выжить даже здесь. Даже так. Я кивнула, машинально повернулась к выходу. Ноги были ватными, мир плыл. Месяц. Всего месяц. И Громов. И тень Зубова. И эта невыносимая тяжесть его доверия, его веры в меня… Вдруг его рука схватила мое запястье. Не как раньше — не для приказа, не для поддержки. Резко. Горячо. С такой силой, что я вскрикнула от неожиданности и боли в ещё не заживших ребрах. — Анна. — моё имя на его губах прозвучало не как обращение. Как стон. Как последний аргумент в споре с самим собой, с войной, с безумием всего происходящего.       Я обернулась. Его лицо было в сантиметре от моего. Глаза — не бездонные колодцы усталости, а бушующее море. Гнев? Отчаяние? То самое «не могу иначе», вырвавшееся наружу с яростью загнанного зверя? Я почувствовала его дыхание — горячее, прерывистое — на своих губах. Запах кожи, махорки, лекарств и чего-то дикого, первобытного. — Ты научила меня видеть человека. — прошипел он, и его голос сорвался на хрип. — Сквозь всё это… сквозь грязь, кровь, ненависть… Ты! И я… черт возьми… — он не договорил. Его свободная рука вцепилась мне в затылок. Не удержать. Притянуть. Его губы грубо, отчаянно нашли мои.       Это не был поцелуй. Это было нападение. Поглощение. Актом отчаяния и ярости против невыносимой реальности. В нём не было нежности. Только жгучая боль неразделённого долга, страх завтрашнего дня, горечь взаимного спасения, которое могло погубить обоих. Его зубы больно прижались к моей нижней губе. Его рука на затылке не позволяла оторваться, прижимая так, что в висках застучало. Я замерла. Парализованная. Не сопротивлялась. Не отвечала. Тело онемело от шока. В ушах звенело. Враг. Командир. Тот, кто держит мою жизнь на волоске… Целует меня. Мысль не укладывалась. Это было кощунство. Предательство всего — моих погибших, его солдат, самой войны. Но… где-то глубоко, под слоями страха, ненависти и отчаяния, дрогнуло что-то теплое и страшно знакомое. Человек. Тот самый человек, которого он увидел в каморке у Зубова. Которого я увидела в кровавой луже. Его губы были грубыми, обветренными. Его тело — напряженным, как тетива лука, и я чувствовала, как дрожит его рука на моем затылке. Не от слабости. От количества чувств, вырвавшихся наружу. Поцелуй длился мгновение и вечность одновременно. Он оторвался так же резко, как и начал. Оттолкнул меня, но не отпустил запястье. Мы стояли, тяжело дыша, почти касаясь лбами. Его глаза метались по моему лицу — по распухшей от удара Зубова губе (теперь она горела под его поцелуем), по следам слёз, по немому шоку в моих глазах. В его взгляде не было ни триумфа, ни сожаления. Только дикая, животная растерянность и остатки той же ярости. — Вот… вот что ты со мной сделала, фельдшер Фауст. — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. Его пальцы разжали моё запястье. На коже остались белые отметины. — Иди. Пока я… пока я не сделал чего-нибудь ещё более глупого.       Я отшатнулась, спина ударилась о брезент стенки палатки. Губы горели. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Я не смотрела на него. Не могла. Рванулась к выходу, сдернула полог и выскочила в ледяную ночь. Ветер обжёг пылающее лицо. Я прислонилась к холодным брёвнам сарая, пытаясь перевести дух. Вкус его губ — крови, махорки, отчаяния — был у меня во рту. В кармане безжалостно давил холодный «Вальтер». В ушах звенели его слова: «Будем жить!» и этот хриплый стон моего имени. Он поцеловал меня. Враг. Человек, который подарил мне пистолет для последнего выбора и отнял право на простое отчаяние одним грубым, безумным прикосновением. Мы перешли новую черту. Точнее, он перешёл её, утащив меня за собой. И теперь в нашем месяце отсрочки появилось нечто новое. Невыносимое. Опасное. Не имеющее названия. Но от этого не менее реальное, чем пистолет в кармане или зловещая тень Громова.       Я оттолкнулась от стены и почти побежала в сторону своего угла за печкой. Не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью в боку, но физическая боль была ничто по сравнению с жжением на губах и огненным хаосом в голове. Безумец. Животное. Почему? Чтобы доказать власть? Чтобы унизить? Или… Всплыл его взгляд перед поцелуем — не хищный, не торжествующий. Отчаянный. Как у загнанного волка. Как у меня самой в каморке у Зубова. «Человека… Я увидел человека…» Его слова, оброненные в ярости, ударили с новой силой.       Я ворвалась за свой рваный брезент, в тесное, пропахшее дымом и плесенью пространство. Упала на солому, зарывшись лицом в жесткое, колючее одеяло. Тело трясло. Не только от холода. От адреналина, от шока, от невыносимой смеси ярости, стыда и… чего-то еще. Чего-то запретного, пугающего, что проросло сквозь ненависть в те долгие дни у его постели и теперь вырвалось наружу с его грубым поцелуем.       В кармане безжалостно давил холодный металл «Вальтера». Я вытащила его, сжала в ладони. Маленький, смертоносный, чуждый. Символ его доверия? Или его презрения? «Для себя. Если будет невыносимо». А что было сейчас? Невыносимо? Да. Но мысль направить ствол на висок или на него… вызывала только новую волну дрожи. Не страха. Отвращения к такому концу. Он загнал меня в угол, но и сам загнал себя.       Снаружи донесся окрик часового, лязг затвора. Обычные лагерные звуки. Но мир перевернулся. Месяц до Громова казался не отсрочкой, а тюрьмой с камерой пыток, где палачом был он сам. Дмитрий Орлов. Человек, который видел во мне человека. И который только что растоптал эту хрупкую грань одним порывом.       Сон не приходил. Я лежала в темноте, слушая скрип печки и бешеный стук собственного сердца. Образы мелькали: его бледное лицо в свете свечи перед поцелуем, глаза — темные, безумные; алый цветок на его груди в лесу; синяк на моей щеке от Зубова; холод дула у затылка. И снова — жгучее прикосновение его губ.       Под утро, когда серый свет только начал пробиваться в щели, я услышала шаги у своего занавеса. Тяжелые, знакомые. Не Михаил. Он. Я замерла, вцепившись в «Вальтер», спрятанный под одеялом. Сердце прыгнуло в горло. Что он хочет? Извиниться? Повторить? Приказать забыть? Шаги замерли по ту сторону брезента. Последовала долгая пауза. Я почти слышала его дыхание. Напряженное. Прерывистое. Потом — глухой звук. Что-то мягкое упало на землю у входа в мой «угол». Шаги удалились. Быстро. Твердо. Я ждала, не дыша, пока звуки не стихли. Потом, украдкой, отодвинула брезент. На грязном полу лежал сверток из грубой ткани. Я подняла его. Тяжелый. Развернула. Внутри лежал свежий, еще теплый черный хлеб. И маленькая жестяная баночка. Я открыла ее — густой, темный джем, пахнущий лесными ягодами. Роскошь в этом голодном лагере. И… чистый, сложенный вчетверо, белый носовой платок. Без единой метки. Ни записки. Ни слова. Просто… хлеб. Джем. Платок. Для вытирания слез? Или крови? Я стояла на коленях в грязи у входа, сжимая жестяную баночку и чистый платок, и смотрела в серую предрассветную мглу, куда он ушел. Ярость боролась с недоумением. Голод — с отвращением. А в глубине, под всеми этими чувствами, шевельнулось что-то крошечное и опасное. Не прощение. Не понимание. Признание его собственного смятения. Его попытку… что? Загладить? Поддержать? Остаться командиром, раздающим пайки, даже после того, как он перешел все границы? Я сунула хлеб и джем под солому, спрятала платок в карман поверх холодного пистолета. Вкус его поцелуя все еще горел на губах, но теперь к нему примешивался сладковатый призрак ягод. Месяц до Громова только начался. И первый его день принес не только взрыв и унижение, но и этот немой, двусмысленный подарок. Враг оставался врагом. Но он же был и единственной реальностью. И борьба за выживание в этом аду теперь включала в себя не только страх перед Громовым, но и необходимость понять человека, который мог быть грубым насильником и… принести джем на рассвете.

***

      Рассвет застал меня сидящей на соломе, жестяная баночка с джемом нелепо теплилась в руках, а платок — чистый, слишком чистый — жег карман у бедра, поверх холодного металла «Вальтера». Вкус его поцелуя притупился, забитый терпкой сладостью лесных ягод, которые я машинально слизала с пальца. Безумие. Абсолютное безумие. Он — нападает, я — замираю от шока, он — приносит джем на рассвете. Война стирала грани, но не до такой же степени!       Работа в лазарете в тот день была сродни хождению по канату над пропастью. Руки автоматически выполняли привычные движения: стирали бинты, разносили баланду, скребли пол. Но голова гудела. Мысли путались: ярость на его наглость, стыд за свою парализованную реакцию, жгучее недоумение от подарка. И постоянный, назойливый вопрос: Что это было? Властный жест? Срыв? Попытка связи? Или… проверка границ дарованной им же «защиты»?       Мария щурилась на меня, вязала свои вечные носки и цокала языком: — Весь день как пришибленная, дитятко. То белая, то красная. Уж не лихорадка ли? Подойди-ка, лобик померяю. — Я в порядке, Мария Ивановна. — бормотала я, отстраняясь. — Просто не выспалась. — От этого джема, поди. — фыркнула она, кивнув на спрятанную под мою куртку баночку, которую я невольно погладила. — Капитан прислал? Добрый же. Раньше только офицерам доставалось. — в ее глазах мелькнуло что-то знающее, но она не стала допытываться.       «Отчет» в его палатку вечером был испытанием. Я шла, чувствуя, как «Вальтер» бьется о ногу, а платок жжет кожу. Михаил открыл, пропуская. Внутри пахло кожей, махоркой и… свежим хлебом? Дмитрий стоял у стола, изучая карту. На нем была походная форма, подпоясанная ремнем, подчеркивавшая худобу, но и остатки былой подтянутости. Он не обернулся. — Доклад, санитарка Фауст. — голос был ровным, командным, без следов вчерашнего хрипа или ярости.       Я отбарабанила список дел, глядя в точку над его плечом. Голос не дрогнул. Гордость? Или оцепенение? — И диверсантка? — он повернулся. Его глаза были спокойными, профессиональными. Ни тени смущения, ни намека на поцелуй или подарок. Как будто ничего не было. — Ничего нового? — Нет, товарищ капитан. Темные волосы. Шрам. Родинка. Все как прежде. — мои слова прозвучали деревянно. — Хорошо. — он кивнул, будто удовлетворенный. — Завтра с утра — на кухню. Двойная норма картошки. Иди.       Он отвернулся к карте. Притворялся, что ничего не случилось. Что он не прижимал меня к себе, что я не чувствую до сих пор его губы. Что под моей курткой не спрятана банка с его джемом. Я развернулась, готовая выскочить вон. — Анна.       Я замерла у выхода, не оборачиваясь. Спина напряглась. — Джем… — его голос прозвучал тише, без командирских ноток, почти бытовым тоном. — Он… не отравлен. Если что.       Я рванула полог и выбежала, не дожидаясь продолжения. Его тихий смех, глухой и безрадостный, проводил меня. Он издевался? Или… это была его неуклюжая попытка разрядить удушливую атмосферу? Бессонная ночь повторилась. Джем на хлебе из пайка казался пеплом на языке. Платок я не использовала. «Вальтер» лежал под соломой, холодный и немой укор.

***

      Через несколько дней лазарет взорвался новостью. С передовой привезли тяжелораненых. Среди них — пленный. Не простой солдат. Врач. Наш. Капитан медицинской службы Зиверт. Меня будто ударило обухом по голове. Иоганн Зиверт? Из соседнего корпуса? Высокий, вечно улыбающийся Иоганн, с которым мы пересекались на медконференциях до войны? Его привезли с раздробленной ногой, в полубреду, но узнали по документам. Кащенко, бледный от усталости и гнева (врач врачу — конкурент? или коллега?), приказал готовить операционную. — Фауст! — рявкнул он, увидев меня. — Ты знаешь этого… Зиверта? Говорят, он из ваших краев?       Ложь застряла в горле комком. Громов. Зубов (где бы он ни был). Месяц отсрочки. Все поплыло перед глазами. — Нет. — выдавила я. Голос прозвучал чужим. — Не знаю.       Кащенко пристально посмотрел на меня, но кивнул: — Ладно. Тогда заливай пол в операционной хлорамином. До блеска. И жди, если понадобишься ассистировать.       Я мыла пол, втирая едкую жидкость в доски, пока пальцы не покраснели и не зачесались. Из предоперационной доносились стоны, голос Кащенко, отдающего резкие команды, и… его голос. Слабый, но узнаваемый. Иоганна. Он был в сознании. Он мог меня увидеть. Узнать. Крикнуть мое имя. Один звук — и карточный домик, построенный Дмитрием, рухнет. Громов не простит лжи. Ни мне. Ни ему. Страх сковал сильнее наручников Зубова. Я ловила каждое слово из-за двери, каждую интонацию. Потом началась операция. Долгая, тяжелая. Крики Зиверта под наркозом, звон инструментов, сдержанные команды Кащенко. Я стояла наготове у автоклава со стерильными бинтами, дрожа как в лихорадке. Мария косилась на меня, но молчала. Операция закончилась ближе к вечеру. Зиверта, бледного как смерть, с гипсом до бедра, выкатили в палату для тяжелых. Кащенко, снимая окровавленный халат, мрачно бросил: — Крепкий орешек. Выживет. — он посмотрел на меня. — Ты вся трясешься, Фауст. Иди, выпей водички. И… держись подальше от его палаты. Не надо ему лишних стрессов.       Я кивнула, едва держась на ногах. Отстрелялась. Пока. Но он здесь. Свидетель моей прошлой жизни. Живая бомба под нашими с Дмитрием ногами.       Вечерний «отчет» был похож на предыдущий. Сухой доклад. Вопрос про диверсантку. Мой монотонный ответ. Он кивал, не поднимая глаз с бумаг. Ни слова про Зиверта. Но я чувствовала — он знает. Михаил доложил, конечно. Воздух в палатке сгущался от невысказанного. Я ждала приказа. Предупреждения. Угрозы. Но он лишь махнул рукой: — Иди. Завтра с утра — помоги Марии с перевязками. Всех. Особенно новых.       «Особенно новых». Намек? Приказ следить за Зивертом? Я вышла, не глядя на него. Страх за будущее смешался с горечью. Он снова в роли командира. Расчетливого. Контролирующего. А поцелуй? Джем? Казались бредом уставшего мозга.

***

      Утром я вошла в палату к тяжелым. Мария уже копошилась у соседней койки. Зиверт лежал у окна, глаза закрыты, лицо серо-зеленое от боли и потери крови. Я подошла к его соседу, стараясь не смотреть в ту сторону. Но когда я наклонилась, чтобы поправить подушку, он открыл глаза. Мутные, запавшие. Они скользнули по моему лицу без интереса. Потом… замерли. Сфокусировались. В них мелькнуло недоверчивое узнавание, сменившееся шоком. — Ан… Анна? — хрип вырвался из его пересохших губ. Слабо. Но достаточно громко. Мария замерла, обернулась. Все в палате затихли. — Фауст? Это… ты? Как ты… здесь?       Ледяная волна накрыла с головой. Земля ушла из-под ног. Я замерла, чувствуя, как взгляд Марии, взгляды других раненых впиваются в меня. Враги. Все вокруг — враги. И один — свой — только что подписал мне приговор. — Вы… ошибаетесь, товарищ. — прошептала я, отчаянно глядя ему в глаза, умоляя молчать. — Я вас не знаю. Меня зовут… — Анна Фауст, фельдшер 42-й дивизии. — перебил он, силясь приподняться на локте, глаза горели лихорадочным блеском. — Мы встречались в Сморгелях, на курсах! Помнишь? Ты же… как ты здесь? Ты… пленена?       Слово «пленена» прозвучало как выстрел. В палате повисла мертвая тишина. Мария смотрела на меня с ужасом и… жалостью. Солдаты перешептывались. Один злобно усмехнулся. Я стояла, парализованная. Все кончено. Сейчас позовут охрану. Придет Громов. Или Кащенко. Или… он. В дверях палаты возникла высокая тень. Дмитрий. Он стоял, опираясь одной рукой о косяк, бледный, но собранный. Его глаза, холодные как сталь, скользнули по Савицкому, потом устремились на меня. — В чем дело? — его голос, тихий, но не терпящий возражений, разрезал тишину. — Почему шум? Больному нужен покой. — Товарищ капитан! — Зиверт, не узнавая чина, но видя командира, заговорил с лихорадочной поспешностью. — Эта женщина! Она наша! Фельдшер Анна Фауст! Она же… она же в плену! Как она здесь? Что происходит?       Дмитрий медленно вошел в палату. Его шаги были мерными, тяжелыми. Он подошел к койке Зиверта, посмотрел на его документы, висевшие на спинке кровати. — Капитан Зиверт. — прочел он вслух. Потом поднял глаза на врача. — Вы тяжело ранены. У вас высокая температура. Галлюцинации — не редкость. — его голос был ровным, убедительным. — Эта женщина — санитарка. Местная. Помогает в лазарете. Никакого отношения к вашей дивизии не имеет. Вы ошибаетесь. — Но я… я уверен! — настаивал Зиверт, но в его голосе уже слышались сомнения, наведенные авторитетом Дмитрия и собственной слабостью. — Она же… — Вы ошибаетесь. — повторил Дмитрий, и в его голосе зазвучала сталь. — Успокойтесь. Вам вредно волноваться. — он повернулся ко мне. Его взгляд был нечитаемым. — Анна, принесите капитану Зиверту успокоительного. Двойную дозу. Чтобы выспался. И… отошел от галлюцинаций.       Приказ. Четкий. Спасительный и одновременно леденящий. Он давал мне шанс. Шанс заткнуть рот Зиверту лекарством. Но это был и приговор — приговор моей совести. Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и выскользнула из палаты за лекарством.       Возвращаясь, я услышала его тихий, но жесткий голос, обращенный к Зиверту: — Забудьте то, что вам померещилось, капитан. Ради вашего же блага. И ради ее. Здесь свои законы. Свои… договоренности. Не усложняйте.       Я вошла со шприцем. Зиверт смотрел на Дмитрия с немым ужасом и пониманием. Потом его взгляд упал на меня. В нем было отчаяние, упрек и… покорность. Он доставил руку для укола. Его глаза закрылись почти сразу. Я стояла у его койки, не в силах пошевелиться, чувствуя, как взгляды других раненых — любопытные, подозрительные, злобные — впиваются в спину. И его взгляд. Дмитрия. Тяжёлый, как броня, не читаемый, но ощутимый физически. — Всё, Фауст? — его голос прозвучал резко, как выстрел, возвращая меня в адскую реальность. — Убери инструменты. И проветри палату. Смердит лекарствами.       Я кивнула, не глядя на него, схватила поднос с использованным шприцем и пузырьками и почти выбежала из палаты.

***

      Работа не спасала. Руки тряслись так, что я едва не уронила поднос в коридоре. В ушах звенело: «Она наша! Фельдшер Анна Фауст!» Голос Иоганна, слабый, но такой ясный в своем обвинении. Я была предателем. Дважды. Перед своими — потому что жила под защитой врага. Перед ними — потому что позволила этому врагу заставить замолчать своего же. Морфий купил время, но Зиверт проснется. И вопрос «как?» висел в воздухе, ядовитый и неотвратимый.       Весь день я избегала палаты тяжелых. Мыла полы в дальних коридорах, драила автоклав до блеска, который слепил глаза и не давал думать. Мария молчала, но ее старые глаза видели слишком много. Она сунула мне в руки кружку кипятка с мутным настоем трав. — Пей, дитятко. — сказала коротко. — От дрожи. Сама знаю — страшное дело, когда земляки при тебе страдают. Да еще и не свои кругом.       Она поняла по-своему. Не знала всей глубины пропасти. Я выпила обжигающую жидкость, не чувствуя вкуса. «Не свои кругом» — это было ещё мягко сказано. Я была в логове волка. И сама стала его частью.       Вечерний «отчёт» был похож на казнь. Я стояла по стойке «смирно» перед его столом, глядя куда-то в пространство над его головой, где висела потрепанная карта. Голос автоматически выдавал сухие фразы о работе. Он слушал, не перебивая, перебирая бумаги. Воздух в палатке был спёртым, насыщенным невысказанным ужасом и взаимными обвинениями. — Диверсантка? — спросил он наконец, подняв глаза. В них не было прежней игры. Была усталость. И что-то ещё. Тяжёлое. Как камень на дне колодца. — Ничего нового. Темные волосы. Шрам. Родинка. — мои слова прозвучали безжизненно.       Он откинулся на спинку скрипящего походного стула, изучая меня. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. — Зиверт. — произнес он наконец, тихо, отчеканивая каждое слово. — Он опасен. Не только для тебя. Для него самого. Громов… если узнает, что он знал и молчал… или что пытался говорить… — он не договорил. Достаточно. Штрафная рота. Расстрел. Я сглотнула ком, вставший в горле. — Что мы будем делать? — прошептала я, впервые за долгое время глядя ему прямо в глаза. В них отразилось моё собственное отражение — изможденное, испуганное. — Он должен замолчать. Добровольно. Или… — он не стал договаривать. Взгляд скользнул в сторону походного сейфа, где, я знала, лежал его пистолет. — Через два дня — этап пленных в тыл. Его должны включить. Если нога выдержит. До этого… он должен понять, что молчание — единственный шанс для него выжить. Для вас обоих.       «Понимание» Зиверта. Добровольное молчание. Под дулом незримого пистолета Дмитрия и тенью Громова. Цинично. Жестоко. Единственный возможный вариант. — Я… я поговорю с ним. — вырвалось у меня. — Когда он придет в себя. Объясню… — Нет! — он резко встал, опираясь руками о стол. Лицо исказила гримаса боли — физической и, возможно, моральной. — Ты не подойдешь к нему близко! Ни слова! Громов мог подсадить к нему своих людей. Или просто чей-то лишний взгляд… Нет. Михаил поговорит с ним. Тонко. Намеками. О последствиях. О том, что здесь… свои порядки. И что нарушители исчезают.       Михаил. Его верный солдат. Который слишком много знает про нас. Который теперь будет угрожать моему земляку, чтобы спасти меня и своего командира. Круг замкнулся еще теснее. Я была не просто пленницей. Я была узником системы, которую создал Дмитрий, и соучастницей её преступлений. — Понятно. — выдавила я. — Разрешите идти?       Он кивнул, отвернувшись к карте. Его спина, прямая, но неестественно напряженная, была последним, что я увидела, прежде чем вырваться на волю холодного вечера.       Ночь была кошмаром наяву. Я металась на своей соломе, не в силах найти покой. Образы смешивались: Зиверт с его ужасным взглядом; Дмитрий, угрожающий раненому; Михаил с его каменным лицом; Громов с ледяными глазами; Зубов где-то в штрафниках, точащий нож мести. И над всем этим — алый цветок на груди Дмитрия в лесу и жгучая память его поцелуя. Ненависть к нему боролась с безумной благодарностью за спасение и ужасом перед тем, во что это спасение превратилось. Я чувствовала себя загнанной в угол крысой. Пистолет под соломой звал холодным металлическим шёпотом.

***

      Перед рассветом, когда лагерь только начинал шевелиться, я не выдержала. Не думая, куда иду, я выскользнула из своего угла и почти побежала по промерзшей земле. Не к лазарету. Не к его палатке. К дальнему краю лагеря, где колючая проволока очерчивала границу этого ада. Я встала у забора, вцепившись пальцами в холодные, ржавые спирали и смотрела в серую мглу за лагерем. Туда, где были леса. Где, возможно, еще бродили мои. Где была свобода. Или смерть. Неважно. Лишь бы не это. Не ложь. Не страх. Не соучастие. Слёзы текли ручьями, замерзая на щеках. Я подавила рыдания, кусая губу до крови. «Будем жить!» — его слова эхом отдавались в пустоте. Как? Как жить, когда каждый шаг — по трусости или по приказу — затаптывает в грязь то, кем ты была? Когда единственный свет — это враг, который может быть и защитником, и палачом, и… тем, чей поцелуй до сих пор жжёт губы?       Вдруг я услышала шаги. Тяжёлые, неторопливые. Знакомые. Я не обернулась. Не смогла. Он остановился в шаге позади. Не говорил. Просто стоял. Я чувствовала его присутствие, как физическое давление. Запах махорки, кожи, усталости. — Сбежишь — убьют на месте. — прозвучал его голос. Тихо. Без угрозы. Констатация факта. — Или поймают. И передадут Громову. А он… он заставит тебя говорить. Всё. Про диверсантку. Про меня. Про лес. И это будет хуже, чем у Зубова.       Я сжала проволоку так, что острая колючка впилась в ладонь. Боль была слабым отвлечением. — А здесь? — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Здесь я уже говорю! Молчанием! Соучастием! Я… я предаю их! Себя! Каждый день!       Я обернулась. Он стоял близко. Без шинели, только гимнастерка под ремнем. На рассвете он выглядел невероятно бледным и уставшим. Глаза запали, но горели тем же странным, неукротимым огнём, что и в ночь поцелуя. — Я знаю. — сказал он просто. — Я тоже предаю. Каждый день. Своих. Свою присягу. Свои принципы. Ради чего? Ради лжи? Ради того, чтобы отсрочить неизбежное? — он сделал шаг ближе. Его дыхание белыми клубами таяло в морозном воздухе. — Ради того, чтобы утром увидеть, что ты ещё жива? Что я ещё могу тебя защитить? Хотя бы на день. Хотя бы на час?       Его слова обрушились на меня, как лавина. В них не было оправдания. Была страшная, обнажённая правда его собственного падения. Мы были в одной яме. Оба предатели. Оба цепляющиеся за жизнь, которая стала невыносимой. Но цепляющиеся вместе. — Месяц… — прошептала я, глядя на его бледное лицо, на тень от ресниц на щеках. — У нас был месяц… чтобы придумать выход. А мы только глубже… — Выход есть. — перебил он резко. Его рука вдруг схватила мою — не грубо, но крепко. Ту, что не была ранена о колючку. — Один. Бежать. Вместе. Пока есть время. Пока Зиверт молчит. Пока Громов ждет. Пока Зубов не вернулся с передовой.       Я остолбенела. Бежать? Вместе? Это было безумием, большим, чем поцелуй или угрозы Зиверту. — Куда? — выдохнула я. — Леса? Там ваши и наши патрули! Мороз! У тебя рана… — У меня карты. — он говорил быстро, горячо, его пальцы сжимали мою руку. — Знание местности. Оружие. И… и этот месяц я не просто командовал. Я готовил. Небольшой запас. Аптечка. Консервы. Тёплая одежда. Для тебя. — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не мог не думать о… запасном выходе. На случай, если Громов… или если бы я не выдержал этого ада. Ад не только вокруг, Анна. Он — внутри.       Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он готовил побег. Все это время. Для нас обоих. Потому что знал — рано или поздно карточный домик рухнет. Потому что не мог смотреть, как я умираю по частям. Потому что сам тонул. — Доверишься мне ещё раз? — спросил он тихо. Голос дрогнул. Впервые. — В последний раз? Доверишься врагу, чтобы выжить? Чтобы попытаться… стать просто людьми? Хотя бы на время побега?       Рассвет разгорался за его спиной, окрашивая небо в грязно-розовые тона. Колючая проволока блестела ледяными каплями. Его рука в моей была единственной тёплой точкой во всем этом ледяном аду. Враг. Палач моей совести. Единственная надежда. Человек, который предложил путь из кромешной тьмы, ценою невероятного риска. Я посмотрела на нашу сплетённые руки. На его лицо, искажённое ожиданием и болью. На бескрайние, враждебные леса за проволокой. И кивнула. Всего один раз. Коротко. Решительно. — Когда? — одно слово было ответом на все. На доверие. На безумие. На последнюю ставку.       Его губы тронула тень не улыбки, а невероятного облегчения и новой, смертельной тревоги. — Послезавтра. Ночь. Когда луна скроется. Будь готова. И… не теряй тот «подарок». Он нам понадобится.       Он отпустил мою руку, резко развернулся и зашагал прочь, растворившись в утренней полутьме между бараками. Я осталась стоять у колючей проволоки, сжимая в кулаке холодную, кровавую от колючки ладонь и ощущая жгучий след его пальцев на другой руке. Два дня. До побега. До свободы. Или до смерти. С врагом.

***

      Два дня. Сорок восемь часов, наполненных ледяным страхом и лихорадочной тишиной. Каждый звук за стеной барака, каждый шаг часового за моим рваным брезентом заставлял сердце сжиматься в комок. Я жила в предсмертной агонии, уже наполовину мертвая для лагеря, наполовину — для себя. Работала на автомате: руки мыли, скребли, перевязывали, а глаза искали его в щели между палатками. Краткий взгляд, кивок — безмолвное подтверждение: «Готово. Жди ночи».       Лагерь утонул в чернильной, почти осязаемой тьме, нарушаемой лишь редкими проблесками фонарей на вышках. Холод сжимал горло, пробирая до костей даже сквозь дополнительную телогрейку. Его «запас». Он возник из тени между складами, как призрак. Беззвучно. Только белый пар от дыхания выдавал живое существо. В руках — два компактных вещмешка. — Готова? — его шепот был едва слышнее ветра.       Я кивнула, не в силах выговорить слово. Горло пересохло. — За мной. Ни звука.       Мы поползли. Не к главным воротам, а вдоль забора, к дальнему, полуразрушенному сектору ограждения, где колючка провисала, а земля под ней была изрыта крысиными норами и гнилыми досками от старого укрепления. Он знал. Готовил. Пахло ржавчиной, мерзлой землей и страхом. Я пролезла следом за ним, острые концы проволоки цеплялись за шинель, царапали руки. Каждый скрип, каждый шорох казался громом. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется и останется тут, на грязном снегу у лагерной ограды. Мы выкатились на другую сторону. Свобода? Нет. Просто другая форма смертельной ловушки. — Вперед. Быстро. — он подал мне один вещмешок. Легкий. Консервы? Сухари? Аптечка? Неважно. Главное — пистолет и нож в его руке, короткий, как клык хищника.       Мы рванули в чащу. Лес встретил нас колючими объятиями. Голые ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, как цепкие пальцы, пытаясь удержать. Земля под ногами была неровной — промерзшие кочки, скользкие корни, невидимые под тонким слоем снега ямы. Я спотыкалась, падала, впиваясь руками в ледяную хвою и грязь. Он не останавливался, лишь оглядывался, его дыхание было хриплым, прерывистым — рана в груди, холод, адреналин. «Будем жить!» — эхом стучало в висках, но теперь это звучало как насмешка. Мы не жили. Мы удирали. Как затравленные звери.       Бежали без карты, без компаса — только его инстинкт, его знание этого проклятого клочка земли, выжженного войной. Бежали от света, от звуков, от любого признака человеческого присутствия. Каждый крик ночной птицы, каждый треск ветки заставлял замирать, прижиматься к стволам, вжиматься в промерзшую землю, сжимая холодный «Вальтер» в кармане до боли в пальцах. Он вел, я следовала, слепая и глухая от усталости и страха, чувствуя только жгучую боль в боку и ледяное прикосновение металла у бедра.       Часы слились в мучительный, бесконечный поток темноты, холода и отчаяния. Ноги стали ватными, дыхание рваным, в легких — вкус крови. Лес хрустел костями под ногами. Каждый шаг отдавался болью в сломанных ребрах, но это было ничто по сравнению с ледяной тяжестью «Вальтера» в кармане. Его подарок. Его последний подарок. Мы вывалились на поляну, и лунный свет, холодный и беспощадный, залил знакомую прогалину. Здесь. Те же корявые сосны. Те же вывороченные корни, обнаженные, как кости земли. Место, где я увидела его впервые — бледное лицо в черной луже. Теперь снег был белым саваном. Он замедлился, оперся о сосну, сдавленно закашлялся. Звук был ужасен — глухой, булькающий, как будто что-то рвалось внутри. — Не… могу, Анна… — выдохнул он, вытирая тыльной стороной руки алую пену с губ. — Раненые легкие… холод… Кащенко был прав…       Он съежился на корточках, трясясь от озноба. Я накинула плащ-палатку, наши взгляды скрестились в лунном свете. В его глазах не было прежней стали. Только усталая, животная боль и… что-то вроде извинения за то, что подвел. За то, что не смог убежать достаточно далеко. — Круг… — прошептал он, слабая, кривая тень улыбки. — Та же поляна… Я опять у твоих ног… Только теперь ты не спасаешь… Ты… — новый приступ кашля выгнул его дугой. — Жаль… так и не узнаю… кого ты придумала… ту диверсантку…       Я не ответила. «Вальтер» был уже в моей руке, холодный металл жёг кожу. В голове грохотало каруселью: Его поцелуй в душной палатке. Банка теплого джема на рассвете. Всегда добрая Мария. Зиверт, его глаза — немой крик предательства, пока Михаил шептал угрозы. Громов. Всегда Громов. И его слова, выкрикнутые в отчаянии: «Будем жить!». Ложь. Все было ложью. — Зачем? — голос сорвался, ржавый, как у него. — Зачем всё это? Защита? Побег? Джем по утрам? Чтобы сдохнуть здесь? Чтобы я… стала твоим палачом?       Он поднял на меня взгляд. Глаза — глубокие колодцы усталости и смирения. — Чтобы… побыть людьми. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы… соврать себе, что это возможно… — он перевел дух, каждый вдох давался с трудом. — В лесу… тогда… я видел только врага. В луже. Потом увидел тебя. С твоими холодными руками… спасающими врага. И моя война… внутри… кончилась. Я не мог… отдать тебя Зубову. Громову. Даже Зиверта… знаю, подло… Но твой страх… он был как мой… тогда… — он замолчал, силы покидали его. — Просто… хотел дать нам шанс. Хотя бы на побег. Хотя бы на… надежду.       Надежда. Слово прозвучало как издевательство в ледяной тишине. И вдруг, откуда-то совсем близко, из чащи за поляной — резкий, знакомый голос, полный ненависти и торжества: — Так и есть! Орлов-предатель со своей шлюхой-шпионкой! Руки вверх! Оружие на землю!       Зубов. Он выжил в штрафниках и нашел нас. За его спиной в лунном свете замерли несколько теней с автоматами. Стволы — черные дыры, направленные на нас. Дмитрий попытался встать, опираясь на ствол. Его лицо исказила гримаса боли и ярости. — Беги, Анна! — прохрипел он. — В лес! Пока…       Выстрел. Не из моего «Вальтера». Из автомата. Пуля ударила Дмитрия в плечо, отшвырнув его назад, к корням сосны. Он вскрикнул, хватаясь за рану, кровь проступила сквозь шинель. — Никуда она не побежит, предатель! — орал Зубов, выходя на поляну. Его лицо, изуродованное шрамом и ненавистью, светилось злорадством. — Живыми возьмем! Громов жаждет побеседовать! Твоя Аннушка все расскажет! Как вы снюхались! Как она шпионила! Как ты секреты сливал! — он плюнул в снег. — А потом… потом я с ней разберусь. За брата. За все. При тебе, может, если доживешь.       Он сделал шаг к Дмитрию, который лежал, прижимая окровавленное плечо, дыхание прерывистое, взгляд мутный от боли и потери крови. Зубов наклонился, злобно усмехаясь. — А тебя, командир, мы выходим. Чтобы ты видел, как мы ее…       Я видела это. Видела торжество Зубова. Видела, как Дмитрий пытается подняться, чтобы броситься на него — и падает, обессиленный. Видела будущее: Громов. Допросы. Пытки. Зубов… его руки на мне. Его дыхание. А Дмитрий, прикованный к больничной койке, вынужденный слушать мои крики. Или умирающий под пытками «особистов», зная, что я уже в аду Зубова.       «Вальтер» в моей руке стал не тяжестью, а единственной ясной точкой в рушащемся мире. Дмитрий встретил мой взгляд. В его глазах не было страха за себя. Только ужас за меня. И мольба. Мольба не за себя. За меня. Чтобы я бежала. Чтобы я выжила. Чтобы не видела, что с ним сделают. Чтобы не испытала того, что готовил Зубов.       Но бежать? Куда? В морозный лес, где их патрули? С двумя патронами в «Вальтере» против автоматов? Чтобы замерзнуть? Или быть пойманной и отданной Зубову? Нет. Бегство было иллюзией. Подарок был не для этого. Он был для последнего выбора. Того, который он мне дал в самом начале. Я подняла руку. Не для бегства. «Вальтер» дрожал, мушка плясала на его груди. Зубов обернулся, увидел пистолет, захохотал: — О! Шлюха решила пострелять! Давай, сука! Стреляй! В меня попробуй!       Дмитрий смотрел на меня. Не на ствол. На глаза. И в его взгляде вдруг стало понятно. Он знал. Знает, что я выберу. Знает, что это единственная милость, которую я могу ему оказать. И единственное спасение для себя. От пыток. От Зубова. От Громова. Его губы шевельнулись беззвучно: «Стреляй». Не в него. В него. Потому что потом… Я нажала на спуск. Выстрел грохнул, оглушая в тишине. Гораздо громче, чем тот первый, когда-то сваливший его здесь. Пуля вошла чуть левее центра груди. Туда, где когда-то цвел алый цветок его первой раны. Он не дернулся. Просто обмяк, как подкошенный, у корней сосны. Голова упала на грудь. Темные волосы упали на лоб. На шинели, чуть левее центра, расползалось маленькое, темное пятно. Быстро. Неудержимо. Зловеще блестя в лунном свете. Кровавая лужица растеклась по снегу, почти сливаясь с тенью от сосны.       Зубов остолбенел. Его торжество сменилось шоком, потом бешеной яростью. — Ты… ты сука! — завыл он. — Ты убила его! Он был нужен живым! Ты…       Он поднял автомат, целясь в меня. Его люди тоже вскинули оружие. Я не видела их. Видела только Дмитрия. Его ставшее вдруг спокойным лицо. Боль ушла. Страх ушел. Он был свободен. От войны. От долга. От себя. Один патрон. Один труп. Его. Но подарок был с двумя патронами. Он дал мне выбор. И я его сделала. Первый выстрел был для него. Милость. Освобождение. Второй…       Я повернула еще теплый ствол «Вальтера» к себе. Не к виску. К сердцу. Туда, где когда-то билось что-то теплое, пока война не выжгла все дотла. Зубов что-то орал. — Стой! Руки!       Его голос доносился как из-под воды. Я видела, как он бросился ко мне, лицо перекошено яростью. Он хотел отнять пистолет. Хотел оставить меня живой. Для Громова. Для себя. Он не успел. Я нажала на спуск во второй раз. Удар в грудь был не болью, а освобождением. Грохот выстрела слился с его воплем. Мир опрокинулся. Я увидела темнеющее небо, луну, ставшую вдруг очень яркой. Услышала дикий, бессмысленный крик кого-то из солдат: — ПОЗОВИТЕ ВРАЧА!       Звук был таким же, как тогда. Крик в пустоту. Насмешка судьбы.       Я упала навзничь в холодный снег. Рядом с ним. У корней нашей сосны. Моя рука упала поверх его остывающей ладони. Не для тепла. Его не было. Для прощания. Последняя мысль была не о боли. О тишине. О том, что война наконец-то замолчала. И мы оба были свободны. Пусть только так. Пусть навсегда. Луна освещала поляну: два тела у корней старой сосны, кровь, темная и алая, медленно растекалась по белому снегу, сливаясь в один ручей. Зубов стоял над нами, что-то бессвязно орал в ночь, тыча автоматом в небо. Его люди переглядывались в немом ужасе. А далекий, безумный крик «Позовите врача!» — все еще висел в морозном воздухе, бесполезный и вечный, как сама война. Она победила. Но на этом клочке земли, под этой луной, она проиграла. Мы ушли. Нашли свой выход. Замкнули круг. Вместе.