Она была добра ко мне

      Альсине давно минул век, а мир вокруг за последние десятилетия изменился настолько, что даже удивительно остаться в рассудке, наблюдая эти изменения, пребывая при этом в ясном уме. И, хотя в их деревне время застыло, не чувствовать его течения сквозь самоё себя всё ещё решительно невозможно.       Альсине больше ста, и за её плечами две войны, метания из страны в страну, стремительное перерождение былой Румынии в новую и болезнь длиной в жизнь. Первую жизнь, прошлую жизнь.       Альсина помнит. Альсина не может не помнить. Она давно изменилась, она даже не человек, а уклад в доме Димитреску не меняется годами. В этой жизни её не сдавливает изнутри стальная, пахнущая смертью и гнилой кровью хватка болезненных судорог; в этой жизни не нужно беспокоиться ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем дне; не нужно бежать, прятаться, судорожно соображать, хватит ли сил и кто будет следующим. Для Альсины не существует даже понятия опасности.       И всё же, внутри неё, где-то в укромной камере черепа, и ниже, на уровне рёбер, до сих пор клокочет ужас.       Чаще всего ужас просто спит, но иногда он всё же выбирается наружу, и тогда Альсине приходится целиком и полностью обращаться в самоконтроль.       Ей вперемешку снятся города, снится колокольный набат, гул взрывов, колонны самолётов в сером небе, тягучая, как горячий воск, лихорадка и путь через ночную чащу. Иногда она цепенеет — покуривая ли тонкую сигарету в изящном литом мундштуке, держа ли у губ полный сладчайшим из вин бокал, — и крепко смыкает веки, до скрипа стискивает зубы. Кажется, что вновь возвращается оставленная в прошлом боль. Всего на мгновение, но и оно ощущается вечностью.       Альсина помнит, и память эта хуже любой болезни.       О её метаниях не знает никто. Ни Бэла, ни Кассандра, ни Даниэла, ни лаже Матерь Миранда. Не знает и Карла, но, чёрт бы побрал её органико-механическую суть, она всё чувствует, и это в разы хуже.       — На счастье, — безрадостно усмехается Хайзенберг, когда Альсина, в очередной раз замерев в секундном приступе фантомной боли, слишком сильно сжимает ножку бокала, и верхняя его часть откалывается и, коснувшись пола, разлетается на осколки, окропляя мрамор багровыми брызгами.       — Заткни пасть, — Димитреску бессмысленно крутит в руках хрустальный обломок.       Карла чувствует, а не знает, и уж точно не оттого, что она расскажет кому-то ещё, Альсина считает, что это хуже. Хайзенберг нет смысла выносить сор из избы, да и было бы кому дело до неподавленных воспоминаний, но Димитреску нет покоя.       Карла была там, была по другую сторону, видела подобных Альсине, бегущих наугад и не знающих, наступит ли рассвет и что он принесёт с собой, видела клинья стальных птиц и складывающиеся десятками карточных домиков города. А её вездесущий армейский жетон, болтающийся на тонкой латунной цепочке, красноречиво говорит о том, что, вероятно, встреться они с Димитреску лицом к лицу в первой половине сороковых, последней из них явно бы не посчастливилось уйти живой.       Хайзенберг чувствует, потому что тоже помнит, потому что в её голове живут те же демоны.       — Крикнуть служанку? — Карла отставляет бренди и смотрит на Альсину — прямо, без своих уродливых тёмных очков, и глаза у неё ясные-ясные.       — После, — выдох. Слишком резкий. Плевать. — Сейчас не до мельтешений. Багровая лужа на белом мраморе.                   Альсина видит, как в параллельной вселенной под её головой растекается подобная, и глаза Карлы, стоящей над ней, такие же ясные, а над переносицей самой Альсины пулевая пробоина —не шире радужки. Не было ли бы так в разы лучше, думает Димитреску. Я так права.       — Ты всё ещё там? — мягко.       — Оттуда не возвращаются, Карла.       Огромный зал, чёрный в вечерних сумерках, сжимается до них обеих, сидящих в освещённом огнём камина полукруге. Метель с воем накатывает на стены и окна, грозится приступом взять замок.       — Скольких ты убила? — Альсина флегматично разглядывает беспорядок на полу.       Молчание. Ей не нужен ответ.       — Я ненавижу Миранду, — невпопад выплёвывает Карла и поднимается с кресла, на ходу накидывая пальто.       — Я знаю.       Димитреску не двигается с места, слушая, как удаляются её шаги.       Они видят друг друга насквозь, и это гадко отнюдь не вероятностью раскрытия секретов: хранить в своём шкафу чужие скелеты, — в прямом и переносном смысле сразу, — они как раз умеют до нездорового хорошо, просто…       Альсина задумчиво пожёвывает нижнюю губу, и, когда горящие в камине поленья издают гулкий в густой тишине треск, кусает себя до крови.       Улыбается, отчего края раны расползаются ещё шире, прежде чем медленно срастись обратно.       — Пока мы обе живы, от внутренних демонов не спастись ни одной из нас.