Я убью тебя, Том...

      Легко говорить об отваге и силе мальчика, окружённого верными его родителям людьми. Но что делать тем, чья семья не пользуется популярностью? Чей отец днями напролёт проводит в Министерстве, чтобы получить хоть кроху заслуженных почестей?       Уизли многие поколения считались чистокровными волшебниками. А какой в этом толк? Что мы можем противопоставить семейству Малфоев с их «ядовитыми» богатствами? Понимание работы устройств маглов? Или может быть знание – в какой лавке дешевле поддержанные учебники? Что?       Как тягаться с семейством великих Поттеров, посмертно награжденных героями всего волшебного мира? Моей матери тоже нужно отшить перспективного темного волшебника? Или отцу подобрать банду анимагов, бегающих по лесу в чём мать родила?       О, нет. В моей вселенной всё окажется гораздо проще - Гарри Поттер умрёт.       Не выживет в Годриковой впадине. Не поступит в Хогвартс под овациями всего преподавательского состава, кроме, разумеется, профессора Снейпа. Не поможет профессору Квирреллу отыскать философский камень, потому что священное «золотое трио» попросту не сможет существовать.       И тогда, увы, наступит моя очередь. Ни обласканной славой сиротки, ни избранной пророчеством, а простой девочке. Девочке, у которой не будет ни времени, ни выбора. А лишь имя Джиневра Молли Уизли.

P.S. Если вы читаете это, значит я нахрен грохнула этого паршивца Тома.

      Смерть первая       В моём мире героями становятся не те, кого помнят. А те, кто выживают. Незаметно. Без почестей. Просто потому, что другого выбора у них никогда не было.       А мне его не оставил Люциус Малфой, подсунувший треклятый дневник Тома Реддла в учебник по трансфигурации.       Я не хотела становиться героиней. Не хотела сражаться с тенями прошлого, разгадывать чужие шифры или спасать мир. Но дневник выбрал меня — и не потому, что я была особенной, а потому, что я была удобной. Молчаливой. Неопасной.       Единственной девочкой из чистокровной семьи, которая, по глупости и наивности, доверила свою душу. Глубинные страхи, потаённые секреты — всё, что боялась или стеснялась рассказать родителям и братьям.       Ох, какой же я была дурой тогда…       Люциус, конечно, не знал, что к такому всё могло привести. Но он не просто так подсунул его именно мне. Ни Паркинсон, ни Гринграсс, ни какой-нибудь другой чистокровной выскочке, которая бы сразу заподозрила подвох. А мне — тихой, послушной Джинни Уизли, которая была дочерью ненавистного им Артура Уизли. И которая верила, что хоть что-то в этом мире может принадлежать только мне.       Но ничего не было моим. Даже мысли.       Том Реддл вытягивал их, как паук высасывает жертву, оставляя лишь пустую оболочку. А потом заставил открыть Тайную Комнату. Заставил убивать сначала школьных петухов, а после натравить василиска на миссис Норис, Колина… и даже на Гермиону Грейнджер. Всё в первый чертов год Хогвартса.       Но самым страшным было то, что часть меня не сопротивлялась. Она хотела, чтобы я почувствовала себя наконец сильной. Значимой или, как вы любите называть, избранной.       Но "избранной" я стала лишь в одном – в смерти.       Лежа на холодном, мокром полу Тайной комнаты с пересохшими от слёз губами и пальцами, вцепившимися в окровавленные страницы дневника, я видела лишь ухмыляющееся лицо Тома.       Он кружил вокруг, радуясь исполнению своего гениального плана по воскрешению. Высмеивал всё то, что одиннадцатилетняя девочка открыла ему, поверив искренней заинтересованности и сочувствию.       Заклинаю Мерлином, никогда так не делайте!       Я помню, как в тот момент ненавидела Тома. Ненавидела себя за то, что была такой слабой и глупой. Презирала свою беспомощность. Ощущение, что я лишь пешка в чужой игре. Марионетка, дергаемая за ниточки чьей-то больной фантазии.       Но сильнее всего во мне играл страх. Страх конца. Мысли, что больше никогда не увижу своих родителей, братьев. Не смогу больше летать. Не попаду в команду по квиддичу.       Не будет ничего.       Смерть вторая       Но не верьте тем, кто говорит, что умирать — страшно.       Страшно — после этого очнуться. В том же теле. В тот же день. Помня всю боль и испытанный страх, но не сделать выводы.       И я совершила эту ошибку — попросту не поверила в случившееся, ссылаясь на кошмар. Ведь такое же может произойти с магами? Верно? Видение, вещий сон или наваждение – не важно. Я живая.       Но стоило мне сослаться на действие дневника, который то и дело возвращался ко мне, как я умерла. Снова.       Так же нелепо, как и в первый раз. Игнорируя инстинкт самосохранения, кричащий о всех событиях дня смерти прошлой Джинни Уизли. Орущему мне каждой клеточкой тела, что что-то не так.       Ну, а как по-другому мог поступить ребенок, не рожденный с именем Гарри?       Смерть третья       И вот я снова здесь.       В мерзком утреннем тумане сознания, когда не понимаешь, где реальность, а где остатки ночных кошмаров.       Но в этот раз мне хотя бы хватило ума остановиться и взглянуть правде в глаза. И, честно скажу я вам, мне стало только хуже.       Представьте, что вы умерли… два, мать его, раза. Ни один. А два. И к тому же помните все смерти до мельчайших деталей.       Меня вырвало.       Тело решило, что лучшим вариантом будет вывести всё нахрен из себя. Очень заботливо, но не продуктивно.       Прибежали профессор Макгонагалл и мадам Помфри. Кто-то из соседок под крики и шум успели сбегать за подмогой, за что им огромное спасибо. Было действительно приятно.       Под действием страха и эмоций я выпалила женщинам всю правду. И, как ни странно, мне не поверили. Но вы бы видели их лица! Это того стоило.       Меня отправили в больничное крыло. Ну, как отправили. Попросили одного из старшекурсников отнести меня. Между прочим, он был симпатичным. Но, видит Мерлин, как же мне сейчас стыдно за это!       Пижама в рвоте, всё лицо белое, как у призрака — завидная невеста для самого Гарри Поттера. Ах, да. Он же умер.       И я тоже.       Попыталась сбежать, когда снова очнулась в Тайной комнате с постепенно материализующемся Томом. И, как позже я выяснила, ему не обязательно было дожидаться моей полной отключки, так как в дневник было влито достаточно жизненной энергии маленькой дурочки.       Поэтому меня сожрал василиск. Я, кажется, ещё не говорила, что не люблю змей? Теперь скажу.       Я ненавижу змей.       Смерть четвертая, пятая и шестая       Тут я решила, что с меня хватит.       Нет, серьёзно. Два раза — это уже перебор. Три — явный знак, что Вселенная надо мной издевается.       Но если уж мне суждено снова и снова просыпаться в этом чертовом цикле, то я хотя бы научусь им пользоваться.       Спойлер. Я научилась не сразу. И по цифрам смерти вы это, надеюсь, уже поняли.       Так как навык драться отсутствовал от слова совсем, то первой идеей стал змеиный язык или, если вы можете выговорить, Парселтанг. Но я была не настолько сумасшедшая, поэтому осилила только главные приказы «остановись», «прочь» и «отвернись». Ну, не гений ли?       Согласна, нет.       Василиск подчинялся лишь приказам Тома. А на другие обращал внимание только в том случае, если смазливая гадина управляет человеком через дневник. В остальных большая чешуйчатая морда клала на это хвост.       Но скорее всего меня подвёл трясущийся от страха голос. Так себе показатель силы и власти, верно?       Смерть с седьмой по двенадцатую       Это моё любимое – попытаться уничтожить дневник.       Меня ведь никто не предупреждал, что это один из семи великих крестражей Волан-де-Морта, да? Поэтому я перепробовала всё:       Утопить в женском туалете – какая-то сердобольная студентка повелась на чары Тома и скормила меня василиску – дневник в «надежных руках».       Сжечь – спалила гостиную Гриффиндора вместе с парочкой студентов – дневник лишь пропах дымком.       Утопить в Чёрном озере – Том заставил нырнуть вслед – дневник мокрый, я труп.       Уничтожить при помощи магии – мой список заклинаний для девочки, растущей среди братьев, ограничился Бомбардой и Конфринго – всё отскочило в меня.       Скормить Пушку – не спрашивайте, чем я думала – дневник в слюнях, я труп.       Смерть тринадцатая       Что делает Гарри Поттер в любой ему непонятной ситуации? Правильно, бежит к Альбусу Дамблдору за подсказками. А я что, рыжая что ли?       Но возник маленький нюанс – Дамблдор мне поверил.       Да, да! Вы не ослышались. Поверил. И в чём тогда нюанс?       Я вломилась в его кабинет. Вся в соплях и слезах, с дневником, зажатым в дрожащих руках, и выпалила всё: про петухов, про Колина, про Гермиону. Про двенадцать смертей. Про то, как Том высасывает из меня душу, как заставляет открывать Тайную Комнату...       И знаете, что он сделал?       …       Сказал, что я сама виновата. Классно, правда?       — Временные петли, — поучал он, — Редчайший феномен! Маг, сталкиваясь с собственной смертью, неосознанно создаёт заклинание, возвращающее его назад во времени. Обычно это происходит в моменты крайнего отчаяния... или когда судьба решает, что у человека ещё есть неоконченные дела.       Ладно, с нюансом немного преувеличила. Но это же свойственно всем «избранным», верно?       — Но, профессор, — мой голос тогда дрожал, а пальцы впивались в обложку дневника, — я не просила этого. Не просила умирать снова и снова! Я просто хочу, чтобы это прекратилось!       Дамблдор задумчиво поправил очки. Его взгляд казался мягким, но в глубине этих голубых глаз — холодный, неумолимый расчёт.       — Джиневра, — от того, как он выговорил моё полное имя, по спине пробежали мурашки, — иногда судьба выбирает нас не за силу, а за упорство. Ты вернулась. Двенадцать раз. Это не случайность. Это дар.       — Это проклятие! — выдохнула я.       Проклятье избранных, в строй которых добродушно меня добавил Дамблдор. Не спрашивая, не помогая, а лишь всучив маленькой одиннадцатилетней девочке меч Гриффиндора.       И знаете, что самое смешное? Я умерла поскользнувшись.       Ступив в Тайную комнату с мечом на перевес, моя нога угодила на скользкую плитку и… бум. Свернутая шея.       Смерть… Смерть… Смерть…       В те моменты я понимала, что героизм – это не про подвиги и славу. Это про боль, унижение и осознание собственной беспомощности. Это про то, как тебя используют, выжимают до последней капли и выбрасывают, как ненужную вещь. И если тебе повезет, ты останешься жив. Просто чтобы нести этот груз дальше. И даже не ради себя, а ради других.       Джинни Уизли училась сражаться. Сражаться с василиском, собственными страхами и желанием «сдаться». Бросить эту затею и умереть один раз. Просто по-магловски. По-человечески.       И спустя многое количество попыток она научилась фехтовать. Нет, серьезно. Не так, как это описывают в романтических книгах, а по-настоящему. Грубо, некрасиво, но эффективно.       Спасибо Годрику Гриффиндору и его волшебному мечу. Похоже, он действительно выбирает достойных. И достойными оказываются те, кто не сдаются.       Я становилась сильнее. Умнее. Хитрее.       Изучила каждый уголок Тайной комнаты, запомнила каждый изгиб тела василиска, научилась предугадывать его атаки. Но всё равно чего-то не хватало.       Каждый раз я упускала что-то из виду и погибала от воздействия дневника, ослабляющего моего тело.       Поэтому пришлось запереться в библиотеке и читать. Копаться, рыться, находя все возможные упоминания о темной магии, крестражах, Тайной комнате и смерти.       Проникнуть в запретную секцию. И как оказалось мантия-невидимка Поттеров для этого вовсе не нужна. Достаточно просто ударить рукоятью меча Филча со спины, чтобы он прилег отдохнуть на парочку часов. Для одной смерти в день мне это было более чем достаточно.       И знаете, не так уж и плохо проводить время за книгами.       Я узнала много нового о темных ритуалах, жертвах, о цене, которую приходится платить за могущество. О том, как Том Реддл, сумел обмануть саму смерть, раздробив свою душу на осколки. О том, что василиск – это лишь инструмент, оружие в его руках. Огромное склизкое существо, чью силу можно использовать безгранично, если осмелишься стать хозяином.       И я осмелилась.       Тщеславный дух моей «бессмертной» души взял вверх. Начал искать способ проникнуть в разум животного. Искать заклинания, ритуалы, артефакты, которые могли бы помочь. Заставлял поглощать тексты всех книг в запретной секции до одной.       Никто ведь не предупреждал, что героям можно жить и не по правилам.       Никто не предупреждал, что главным врагом становится не злодей, а та частица души, что защищает нас самих от «праведности» мира.       Обманщики…       Смерть… Да кто их уже считает?       Ритуал подчинения.       Сложный, опасный, требующий огромной концентрации и, конечно же, жертвы. Кровавой жертвы.       Заклинания, обжигающего губы словно яд.       Признания, что я готова стать немного похожей на него — на Тома. Тома Реддла.       Но разве я не была уже такой? Я, стоявшая перед василиском в сотый, в тысячный раз — уже не дрожащей первокурсницей, а чем-то… другим.       Руки в шрамах от неудачных ритуалов, губы в трещинах от шепота запретных заклинаний. Меч Годрика Гриффиндора, когда-то казавшийся таким благородным, валяется в ногах, словно пережиток прошлой жизни.       Василиск шипит, чувствуя перемену.       Он уже не бросается в атаку сразу — научился осторожности. Как и я. В этом мы стали похожи.       Я поднимаю взгляд на короля змей.       В его когда-то недосягаемых для меня глазах отражается пламя свечей, окруживших нас плотным кольцом. Каждая свеча – частичка меня, отданная смерти. Каждая – выжженная страница раненной души, исписанная кровью и отчаянием.       Джинни больше не боится. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Лишь холодный, расчетливый интерес, и голод, который не утолить ничем, кроме знания.       "Ты чувствуешь, да?"       Боль.       Страх.       Его страх.       Василиск взревел, затряс головой — боролся. Но я уже знала. Видела сквозь золотые глаза лабиринты Тайной комнаты, ощущала холод камня под брюхом, ненависть к свету, к жизни, к ним — к тем, кто приходил сюда до меня.       Я протянула руку, не боясь прикоснуться к чешуе, покрытой слизью. Холодная, как надгробный камень.       Мне нужно было передать ему всё — свою ярость, каждую смерть, всю свою боль. Не требовать подчинения. Лишь показать, что мы — одно.       Что я тоже… монстр.       И он почувствовал.       Не сразу. Осторожно.       Не сжалился, не покорился. Признал.       Зрачки сузились в щелочки, тело обмякло, голова опустилась. Он больше не шипел. Просто ждал.       И знаете что?       Это не принесло облегчения. Только пустоту.       Я стояла среди свечей, смотрела на василиска — огромного, смертоносного, покорного — и понимала: я перешла черту. И не ту, что отделяет героев от злодеев. Нет.       Ту, что отделяет людей от чего-то другого.       Я больше не боялась василиска. Я боялась лишь себя.       Но было уже поздно.       Том Реддл, медленно материализующийся из дневника, замер в недоумении. Его лицо, такое прекрасное и холодное, впервые отразило что-то, кроме жгучей самоуверенности.       Это должно быть приятно?       Ты испытывал те же чувства, Том, смотря на маленькую девочку, лежащую на холодном полу? Или побеждать слабого ребенка начнет поднимать твою самооценку лишь после перерождения?       — Что ты наделала? — прошептал он, скорее себе, чем мне.       В его голосе мелькнула едва уловимая нотка… страха? Невозможно.       Том Реддл, воплощение силы и контроля, боялся? Но я видела это – мимолетное отражение в его безупречных глазах, дрожь на тонких губах.       Я улыбнулась.       И это была не та улыбка, которую он знал. Не та, полная восхищения и наивной надежды.       Эта была улыбка хищника, нашедшего достойного противника.       — Разорви его.       Мой голос прозвучал спокойно, почти нежно. Как будто я просила василиска принести мне чашечку чая, а не уничтожить часть чьей-то души. Если её вообще можно назвать душой.       Золотые зрачки сузились. Челюсти, способные перемолоть сталь, разомкнулись, обнажая клыки, с которых капал яд.       — Ты не посмеешь.       Василиск двинулся вперёд — не стремительно, как раньше, а медленно, словно наслаждаясь моментом. Его тень накрыла дневник, и я увидела, как страницы затрепетали, будто от ветра.       — Нет! — голос Тома впервые сорвался на крик.       Челюсти сомкнулись. Раздался хруст — не бумаги, нет. Чего-то прочнее. Темнее.       Будто лопнула кость. Будто треснул камень.       Дневник разлетелся на куски с гулким, влажным звуком, будто ядовитые клыки разорвали плоть. Из останков разорванного переплета хлынула чернота. Густая, как деготь.       — Ты...       На волю вырвался визг. Нечеловеческий, пронзительный, полный боли и ярости.       Тень Тома задрожала. Его пальцы – такие изящные, такие совершенные – потянулись к разорванным страницам в последнем, отчаянном жесте.       Но он уже проиграл.       Я смотрела, как его идеальное лицо искажается. Как рассыпается маска, обнажая ту пустоту, что скрывалась под ней.       Я наблюдала.       Не с торжеством. Не с жалостью.       Просто наблюдала.       Как чернильная тьма, вырвавшаяся из дневника, медленно стекала по полу, обволакивая мои ботинки. Как василиск, всё ещё покорный, но уже выполнивший свою миссию, отползал в тень, сливаясь с камнями Тайной комнаты.       Я опустилась на колени среди останков дневника, чувствуя, как что-то внутри меня умирает.       И это не было больно. Не было приятно.       Просто было…       И потом я проснулась. Очнулась. Называйте это как хотите.       В своей кровати.       Без дневника.       Без Тома.       Без петель.       Тишина.       Я лежала, не двигаясь, боясь, что, если пошевелюсь — всё начнётся снова. Но нет.       Просто утро.       Просто жизнь?       Последняя смерть?       Тишина.       Не та, что была в Тайной комнате — густая, пропитанная древней магией и шепотом змеиных голосов.       А обычная.       Гриффиндорская.       Я лежала, прислушиваясь к собственному дыханию.       Оно было ровным.       Слишком ровным для человека, который только что разорвал кусок чьей-то души.       Я подняла руки перед лицом — чистые. Без крови, без следов чернильной тьмы. Без шрамов от ритуалов, которые должны были остаться.       Но их не было.       Как будто ничего и не было.       Как будто все смерти – лишь дурной сон.       Я встала. Подошла к тумбочке.       Никакого дневника.       Никакого Тома.       Только учебники, перья, смятая записка от Фреда и Джорджа. Какие-то конфеты, оставшиеся после вечерних посиделок с девчонками.       В голове было пусто.       Я обернулась к своей кровати.       Небрежно брошенная мантия, подушка, продавленная моей головой, раскрытая книга на тумбочке – все это казалось таким обыденным. Таким далеким от той реальности, в которой я только что побывала. Будто я вернулась из долгого путешествия в чужую страну, где законы и обычаи были совершенно иными.       — Всё в порядке, мисс Уизли?       В дверях стоял Дамблдор. Его глаза выдали всё.       Он знал.       Увидел в моем сознании, но не мог произнести это вслух.       В глазах защипало. Не от счастья, не от радости.       От обиды.       Потому что я стала заменой.       Заменой не сумевшего выжить Поттера.       Заменой ещё не готового Невилла.       — Это ведь ещё не конец, верно?       Мой голос дрожал, но я уже знала правду.       Знала, что у Тома есть ещё крестражи.       Знала, кто должен их найти.       Знала…       Эпилог от смерти              Легко говорить об отваге и силе, когда ты — Гарри Поттер. Но что делать, если ты — просто Джинни Уизли? Просто девочка, созданная в пару «избранному».       Если твой единственный союзник — собственная смерть?       Ответ прост.       Ты умрёшь.       Снова. Снова. И снова.       Пока не научишься убивать первой.       Пора уяснить главное:       Героями не рождаются.       Их даже не выбирают.       Их ломают — до тех пор, пока не останется ничего, кроме желания убить того, кто это сотворил.

Ваша Джинни