not 4 u

      дима смотрит на него стеклянными глазами, пытается сохранить лицо, но тремор рук выдает его с потрохами, когда он чуть не проливает дорогое красное вино на вообще-то дорогой ковер дорого особняка. ицкова резко начинает тошнить от всего пафоса, в который он себя погрузил, точнее позволил себя погрузить, потому что его образ всегда предполагал отдаленность, загадочность, ебливый андеграунд, слово, которое парень стал ненавидеть за эти несколько лет. но он его похоронил. убедился в том, что зарыл к самому ядру земли, чтобы даже не посмело просачиваться. почему рискнуло именно сейчас? почему, когда парень напротив, ну, в шагах десяти, смотрит резко, пронзительно и самое главное: обидчиво. будто обвиняя в чём-то. и обвиняя не так, мол, ты мразь, сука, подонок, испортил мне жизнь, а так, будто ему пять лет, а родители забрали его любимую игрушку, хотя он сам виноват.       кай не соврет, если скажет, что чувствует себя его игрушкой. он всегда был доминантом в их отношениях, вел, присматривал, пиздил, если майс слишком много начинал болтать и думать, успокаивал, если надо, даже в том пьяном поцелуе в каком-то рандомном хостеле лос-анджелеса он вёл, кусал, давил, сам же остановился и сам же убедил в том, что разговаривать об этом не стоит, что это пьяная ошибка, что это мозг пытается восполнить недостаток близости с кем-либо. сам он в это верил с отягощающим трудом, но верил, почти искренне. но он и готов сделать для серёжи слишком много, чтобы не быть его игрушкой. слишком.       о таких вещах не говорят в публичных пространствах. о таких вещах не пишут поэмы. такие вещи не поощряются обществом. такие вещи не имеют места в дружбе, но ицков нервно убеждает себя каждый раз в обратном. и когда он снова видит этот обиженный взгляд пятилетнего мальчика, усердно пытающегося скрыть это за маской холодного пренебрежения, дима решает, что он всё же выше этого и отворачивается, глазами ища сашу, чтобы дать ему по ебалу за невыполненную клятву «не будет там сереги, я зуб даю». ничего, ничего. дима этот зуб будет болезненно и долго вырывать кусачками, хотя даже это не сравнится со скребущейся тяжестью внутри после их недо-паузы. блядство.       он всё ещё ощущает взгляд на себе, но только больше выпрямляется, еле заметно задирает подбородок и направляется на поиски виновника торжества. гошу бы следовало с днем рождения поздравить, думает кай. головой подумать следовало бы и не идти на это блядское мероприятие, твердит его внутренний голос. слишком много блядства на один метр, и дима заносит это слово в реестр своих табу-тем.       в помещении душно, неимоверно жарко, гоши не видно из-за количества уже достаточно пьяных тел, а балкон кажется единственным спасением в этом аду из смеси запаха пота, алкоголя, дорогих женских духов и что-то отдаленно похожего на сигареты. курить ицков хотел страшно, поэтому открывая дверь на свежий воздух, он не раздумывая закуривает и расслабленно прикрывает глаза. полностью отпустить нервы, отражающиеся в его потрясывающихся пальцах, не получается всё равно, и дима ловит себя на мысли, что скучает по коричневому чапману, который курил, когда они с серёжей ещё приходились друг другу хоть кем-то.       — у тебя после той пизделовки отшибло не только мозги, но и вкус на хорошие сигареты? — по самому тупому клише-сценарию в истории человечества кай вздрагивает, слыша знакомый оттенок презрения в голосе. старшему кажется, будто он прожил слишком долгое время без взрастающей обиды, когда улавливал претензию, обращенную к нему. будто это он хуесос последний и испортил всё, что они вместе строили.        дима держался за перила балкона, как за маяк при шторме, потому что желание повернуться и посмотреть нормально, без лишних и детских переглядок с подтекстом «челлендж, кто больше лох скучающий» раздражало головной мозг всё больше и больше. он не хотел поддаваться хуйне из своей головы. серёже всегда было похуй, что там ицков хотел вообще, поэтому в следующую секунду тот стоял лицом к лицу со своим бывшим другом. дима благодарил бога за темень в три ночи, что они сейчас не в питере, где светать начинает аж в два, потому что если бы он начал смотреть в глаза напротив, признал, что скучает. как собака.       — ты долго молчать будешь? — дмитриев фыркает разочарованно, когда кай всё так же не открывает рот в попытке выдавить хоть звук, потому что не уверен в своей способности здраво составлять слова в предложения на данный момент.       — хули ты приперся? — дима давит из себя, незаметно вдавливая отросшими ногтями в ладонь, мысленно салютуя вселенной, что их первый диалог после ссоры состоялся в ночи, когда виден только силуэт напротив.        — ты уже и балкон успел присвоить? если бы с музлом получилось так же быстро, ты бы все нахуй отобрал, да? — сережа затягивается, на собеседника даже взгляд не кидая, и продолжает всматриваться в ночное небо. кузнечики на фоне отвлекают их обоих от навязчивых мыслей, отчего ицков выдыхает и расслабляет плечи.       — не неси хуйни, — дима отрезает резко, холодно, как будто ставит точку, но в глубине души надеется на то упрямство майса, которое ему спать по ночам не давало спокойно. чтобы он протаранился дальше, а не оставил этот диалог повисшем на нитке того напряжения, которое копилось ещё с релиза хэви металл два. он чувствовал это, мог почти потрогать, но каждая их пьянка, объятия и смазанные поцелуи в щеки отбрасывали эти сорняки в голове куда подальше, до следующего раза. пока не рванет. рвануло слишком рано для восприятия ицкова, но удивлен он был не особо: сережа никогда не славился покорностью и терпением, особенно если дело касалось человеческих взаимоотношений. он знал абсолютную подноготную всех отношений дмитриева, которые тот котировал хотя бы как-то похожие на серьезные, поэтому некоторых девочек каю было искренне жаль.       —  вообще саша меня сюда позвал, сказал, что надо поговорить, — майс переводит тему, будто чувствует надвигающийся пиздец и не хочет развития того, чего натерпелся за два месяца после их срача. это невозможно было назвать обычной ссорой, потому что пиздить друг друга и орать оскорбления, желая задеть побольней, никогда не будет равняться этому понятию.       — мило, — ицков фыркает показательно, не желая продолжать диалог, потому что в груди щемит ненормально, с животной силой, будто если он не уйдет от дмитриева сейчас же, мир схлопнется, а сердце всё так же продолжить болеть.        — я не имел это в виду тогда, — серёжа говорит тихо, еле слышно, прямо перед тем как кай почти дернул ручку этого уже проклятого для него балкона, чтобы свалить побыстрее. он бы не услышал это бормотание, если бы они не были связаны слишком по-пидорски, как выражался сам майс, слишком внеземно и слишком ненормально. они всегда чувствовали чрезвычайно остро всё, что происходит друг с другом, и игнорировать такое было тяжело запредельно.       — что именно? — дима не поворачивается. дима даже не спрашивает самый логичный вопрос: «когда?», потому что эта его тупая возможность впитывать смысл слов дмитриева, как губка, и распознавать ещё даже до момента, пока сам серёжа поймёт, что именно имел ввиду, никуда не исчезла, не утратила свои силы, а наоборот выразилась ярче прежнего после их расхода.       — что я жалею о нашем знакомстве, — майс снова бормочет, а дима хочет специально сделать вид, что не услышал, переспросить, как маленький ребёнок, скорчить недовольную мину и уйти восвояси, чтобы закинуть в себя литра три водки. а может и четыре. но его всегда сжирала эта бессмысленная эмпатия, жалость, чуткость к младшему, чтобы сейчас издеваться и так над впервые решившим признать свою ошибку сережей. это было как мини-событие в их отношениях, которые были разрушены гордыней и самолюбием.       — с чего же? — ицков не знает, что ответить. ответить правильно. чтобы дмитриев не сбежал, как обычно это делает. чтобы раскрылся. он будто сейчас пытался подойти к пугливому котенку и накормить его, отчего каждое неверное движение каралось побегом.       — глупость спизданул на эмоциях. прости, — кай оборачивается резко, так, что аж глаза у сережи расширяются, когда он смотрит в ответ.        — ты только что сказал «прости» или меня уже глючит от этого хуевертного вина? — дима не подбирает выражений, ему уже плевать. он услышал это слово впервые от младшего. он хочет разбить голову об стену, чтобы понять спит ли он.       — ой, да пошёл ты нахуй, — майс закатывает глаза, срывается к двери, но дима мягко ловит его, почти не пытаясь и удерживает рядом, как собаку.       — успокойся, блять. поедем ко мне и поговорим? по-нормальному. без пизделовок и оров, — кай серьезен, он сжимает запястье дмитриева, чтобы тот не пытался вынырнуть из хватки.       — трахнуть меня что ли хочешь, блять? — сережа злится, огрызается, но попыток выбраться не предпринимает, и дима расценивает это так, как обычно. как дмитриев и имеет ввиду.       — а ты сильно переживаешь по этому поводу? — ухмыляется, надеется, что глаза сережи в темноте привыкли, и он это видит. наклоняется чуть ближе, настолько, насколько алкоголь в крови позволяет и смотрит пристально, изучающе, чуть присмиряя, как умеет, как майс видел, когда ицков пытался склеить девчонку на ночь. когда дмитриев был настолько пьян, что хотел, чтобы руки димы были сейчас на нем, а не на ней.       — завали ебало, — сережа сдается.       — не в твоем положении о таком говорить, — дима улыбается снова, почти оставляя невесомый поцелуй, но вовремя одергивает себя и ведёт майса на выход, по пути заказывая им такси.       ночь будет долгой.