Филлипова дочь

      Славно на Руси жить, ежели ты боярин, али князь, али торговец товарами заморскими, али доярка обыкновенная. А коль богатырь, так и почёт, и уважение.       Всякий знал Добрыню Никитича — добре молодого хлопца, воина с силой немеренной да русским духом неисчерпаемым. И от края до края необъятной земли-матушки ждали и любили Добрыню Никитича, богатыря русского.       Вот токмо, не обделённый всенародным признанием да службой славною, грустил богатырь, одиноким себя чувствовал.       День он бьётся, второй бьётся, ночи домой возвращается, а думы об одном всё: как бы к подворью родимому подойти да запах стряпни домашней почувствовать, животинка чтоб по двору бегала, а, коли на крыльцо резное взойдешь да дверь откроешь, в груди тепло чувствовать от хаты обхоженной да ласки рук любимых.       И давече нашёл-таки Добрыня Никитич глаза васильковые, что любы ему были, руки загорелые, натруженные, но не обделённые теплотой да нежностью, так долго богатырём исканные. И тянуло в груди, тянуло некое так премного, яко паруса корабельные тянет по ветру.       Лишь одно несчастье в сём счастье богатырском было:       — Настасьюшка...       — Ступай прочь!       Настасья Филипповна, труженница урождённая, силой да красотою женской не обделённая, — не хотела она замуж за богатыря, кабы не прослыть девицою бесчестной, за славой и почетом мужа прячущейся, пока народ в полях трудом своим жизни пригожей добивается.       Уж днями и ночами ворочался богатырь, яко душа неприкаянная, и виделись ему глаза васильковые в каждом цветке на необъятных полях русских, и как не пытался богатырь — не мог позабыть девицу славную, жизнь его изнутри скрасившую.       Бывало, завидит её на рынке да ходит вокруг, в толпе скрываясь, — вот до чего доходила тоска нестерпимая по косе её белокурой и щекам, солнцем подрумяненным.       — Добрыня, господь тебя помилует, ступай домой, — и голос её, как твердь земная, тем не менее не холоден был, иль только казалось богатырю.       — Настасьюшка, сердечно тебя прошу, смилуйся над душою моей истерзанной, дай хоть корзину помогу донести.       Не выносило доброе сердце Настасьи Филлиповны жалостливых речей да глаз его несчастных, молящих. Да только народ на Руси оком всевидящим, языком по ветру треплющимся наделён — коль тыкву в подоле нести будешь, так скажут, на сносях. А рынок место для пустозвонов излюбленное.       И всё же сжалилась Настасья над богатырём, ибо само её сердце тоже по Добрыне Никитичу терзалось. И не по почёту да славе его великой, а по глазам добрым, лику светлому, духу русскому в его груди необъятной.       Догма не мешкая, отпустила она корзину, на чьей ручке их ладони сжимались, и пошла, горделиво держа спину, но глаза в землю пряча. Просиял Добрыня и за нею увязался, словно пёс верный.       Деды умудрённые головой качали, табак покуривая, мол, не пристало богатырю великому за девицей бегать. Да только ровно Добрыне Никитичу на них становилось, стоило только Настасьюшкиному лику завиднеться.       Немало подсоблял он ей по хозяйству: воды с колодца натаскать, за картошкой сходить, сапоги подбить аль ещё дело какое на себя взять. Бывало, придёт Настасья на поле с петухами первыми, а Добрыня уже там с зари — пшеницу скосил, в стоги ровные сложил и её дожидается. До чего Настасья злилась, ибо труд её тем самым обесценивался, но долго обиду держать всё равно не могла, слыша смех его громкий да речи застенчивые.       Иль вот уедет Добрыня Никитич на подвиги, Настасья в церковь к утренней молитве заглянет, а думы всё с богатырём: как бы не застудился, не поранился, родимый. Идёт после до дому, вздыхая натужно и подол передника теребя, пальцами петли пересчитывая, — а до дому Настасьи шагать далёко: через поле до холма да от дуба с девятью рубцами — а он уже тут как тут. Уверенно стан, на коне сидя, держит, охапку цветов полевых для неё бережно сохраняет и улыбается счастливо, слово и нет в его жизни ничего краше Настасьюшки.       Однажды затаились они в тенистой роще. Настасья его молоком свежим напоила, улыбкой скромной за труд и старания отблагодарив. Добрыня ей красноцветов набрал, и сидели они так, обнявшись, до самого заката, лишь с последним лучом одумавшись.       А давече сильная непогода случилась, аки демоны окаянные разбушевались, — не успела Настасья Филипповна к отчему дому возвратиться, да Добрыня ей свой кров предложил.       — Что же это получается, не муж ты мне, я тебе не жена, а в подворье одном? Не правильно это.       — Дак мы ж не от божьего ока скрываемся, Настасьюшка, от непогоды всего лишь. А хочешь на крыльце я буду, а ты в хате?       — Ой, Добрынюшка, не поймут нас люди.       Да всё же силы нечистые люто бушевали, и деваться им некуда было. Но в дом холостяцкий Настасья все равно не вошла: на крыльце вдвоём укрылись, крепко друг за друга держась.       А дом у Добрыни Никитича славный, справный, лишь женской ласки не видавший, как и сердце богатырское, на заставах дальних отвердевшее. Бесстыдно жалась Настасья к груди его теплой в объятиях рук сильных. Да Добрыня голову к макушке её белокурой склонил, несмело спины ровной касаясь.       Мочи уж не было скрывать любви большой, опоясовавшей, да и не от кого — уж вся Русь прознала о заворожившей богатыря девице.       — Ты мать не позорь. Полно вам по теням шоркаться, как юнцы первомайские.       Настасья, на строгий разговор отцом вызванная и матерью ныне отчитываемая, пальцы в косе толстой прятала, глаза да голову стыдливо опуская. Мать её характером богатырским вышла, потому за муженька своего мягкотелого в сложные беседы вступала. У Настасьи от неё нрав такой, слегка скверный для девицы.       Тут и Добрыня на свет вышел, — сердце Настасьи пуще забилось да страха в глазах немало было: примут ли судьбу её родители, али быть несчастью в душах их грешных. От страха сковавшего вмиг желание к богатырской спине широкой прижаться сделалось, лбом в плечо его уткнуться да от позора спрятаться.       Добрыня Никитич в поклоне глубоком опустился и в глаза родительские заглянул.       — Смилуйтесь, батько, полюбил я дочь вашу. Грешен, что не явился на порог в час прежний, да простите же вы нас за любовь нашу.       Настасья Филипповна, всё же не вынеся тишины гнедущей, к Добрыне прильнула, под рукой его сильной стихнув да молитвы на образа домашние обратив. Да не столь родители к Настасье строги, чтоб из-за гордыни собственной дочери единственной вредить.       И жизнь их с тех пор запела, яко сказка пером золотым писанная. Загорелые ручки Настасьюшки в любви да заботе мужненой побелели, понежнели, хата Добрынина да хозяйство расцвело, а сердце богатырское заалело.