Причина, по которой я тебя люблю

      Последние огни машин растворились в ночи, оставив после себя лишь тихий шелест листвы и запах бензина. Гости наконец, ближе к десяти вечера, разъехались по домам, оставив напоследок пару тëплых слов. Самым скупым на эмоции оказался Михаил, что вышел самым первым, тут же закуривая с такой жадностью, словно за весь вечер ему никто не позволял этого сделать ни разу. Вслед за ним, волоча за собой Сергея, отправился Владимир. С нейтральным тоном и постным выражением на лице он обменялся напоследок любезностями с Достоевским и, когда желал Яне всего самого наилучшего, она готова поклясться, что видела в его глазах добрый огонëк. Самым последним распрощаться Александр. Пушкин дольше всех утопал в любезностях, а потому, избавиться от него удалось лишь тогда, когда Фëдор, сославшись на боль в голове, скрылся за дверью в коридор с лестницей. Ковалевская же рассыпавшись в извинениях, последовала его примеру сразу же, догнав своего будущего супруга совсем скоро, не успей он подняться и на пару ступенек вверх. Единственным гостем, кто остался с ночëвкой был Лев Николаевич. Возраст и соответствующее этим годам здоровье дали о себе знать. Он сильно устал из-за долгих вечерних бесед, а потому довольно скоро скрылся в гостевой комнате.       Балкон, залитый серебристым светом луны, казался сценой, а они — её единственными актёрами. Наблюдая за отдаляющимися автомобилями гостей Фёдор Достоевский наконец позволяет себе устало выдохнуть, несмотря на присутствие Яны. Неприступный и загадочный, как всегда, он опирается на перила, его холодные глаза отражают звёзды, стоило поднять голову вверх. Девушка украдкой наблюдает за ним, почти не отрывая взгляд. Как же человек умеет так подстраиваться под обстоятельства и людей вокруг него? Весь вечер он был таким общительным и открытым, угождал каждому, а сейчас, стоило остаться в тишине он вдруг разительно изменился: молчаливый, задумчивый и как всегда отстранённый... Является ли это его очередной маской созданной только для неë или же в эти минуты их уединения он показывает хотя бы часть искренних чувств? «Он такой… невозможный», — думает она, чувствуя, как сердце бешено колотится. Она вдруг понимает, что снова хочет его поцеловать. Неизвестно, что на неë так действует: собственные чувства, безоблачное ночное небо, позволяющее Луне украшать его и без того привлекательный профиль или же просто влияние ночи и усталости на неë же саму? Наташа в тот день, когда они виделись в последний раз в доме Ковалевских, наговорила кучу «проверенных» способов поцеловать мужчину, но всё это кажется Яне слишком банальным, однако как на зло лезет в голову. Девушка вдруг преисполняется решимости претворить в жизнь свою уже давнюю мечту, но Фёдор не из тех, кого обманешь наигранным кашлем или внезапным «ох, как холодно!». Нет, с ним нужна другая тактика. — Фёдор, — голос её звучит чуть хрипло от волнения, — сыграем? – Он поворачивается, бровь изящно поползла вверх. — В шахматы? Сейчас? — Нет. В слова. – Губы Достоевского медленно растягиваются в предвкушающую полуулыбку. — так, будто уже знает, куда она клонит, но позволяет вести партию. — Правила? — Вы называете слово на любую букву. Я — на последнюю букву вашего слова. Проигрывает тот, кто не сможет ответить за пять секунд. — Интересно, — он склонил голову. — Начинайте. — Луна, — тихо приговаривает Яна, прикусив губу. — Азарт, — парирует он без колебаний. — Тень. — Ночь. — Чудо. — Обман. – Яна замерла. Обман. Словно намёк. — Раз, два… — начинает отсчёт Фёдор, но она резко перебивает: — Награда! – Он задумался. — Ангел. — Ложь. — Жалость. — Ты, — выпалила Яна. Фёдор замолкает. Пять секунд истекли. — Кажется, я проиграл, — произнёс он, но в его глазах читалось что-то иное.       Яна затаила дыхание. Сердце еë колотится так громко, что, кажется, он должен его слышать. Проиграл... Она не верит, что это случайность, смотря в его аметистовые глаза. Этот человек не может проиграть в такой простой игре. Нет, конечно, для кого-то игра и может показаться сложной, но не для этого человека. Луна освещает его черты, делая их ещё более резкими, ещё более недосягаемыми в эту минуту. На мгновение задержав дыхание, она на выдохе произносит: — Значит, я забираю свой выигрыш... – Шаг вперëд. Фёдор не отступает. Он лишь слегка склонил голову, будто изучая её, как шахматную доску перед решающим ходом. — И что же вы хотите, Яна? — спрашивает он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. Яна знает, что если сейчас дрогнет — он тут же разгадает её игру. Но она не собирается сдаваться. — Вы проиграли, значит, должны выполнить одно моё желание. — Опасные условия, — он улыбнулся ещë шире. — А если я откажусь? — Тогда вы не джентльмен. – Фёдор смеëтся — тихо, почти беззвучно, но его плечи слегка дрогнули. — Хорошо. Говорите. – Яна делает ещё один небольшой шаг. Теперь расстояние между ними почти сведено на «нет». — Я хочу… чтобы вы закрыли глаза. – Он замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление, но оно тут же растворяется в привычной холодной уверенности, утопая в сверкнувшем блеске аметистов в его глазах. — Зачем? – Яна молчит, лишь упорно наблюдает за его лицом, ожидая выполнения своей просьбы. Или требования? Фёдор медленно опускает веки, с некоторой напряжëнной настороженностью принимая правила еë игры. Наверное, это первый раз, когда он так просто подчиняется чужой просьбе не пытаясь искать в ней подвоха. И тогда Яна делает то, на что не решилась бы, если бы он смотрел на неё.       Она поднимает руку и осторожно проводит подушечками пальцев по его скуле, переходя на щëку, к губам. Кожа на удивление гладкая и нежная, она ожидала почувствовать под пальцами лëгкое покалывание щетины, однако ничего, ни единого намëка. — Это… нечестно, — Шепчет он, но не открывает глаз. — В шахматах тоже бывают ловушки, — отвечает она и, прежде чем страх успел остановить её, осторожно касается губами уголка его губ, привстав на носочки и оперевшись рукой о его плечо. Тёплое, мягкое, почти неощутимое прикосновение. На миг — только на миг — он замер, будто пытаясь решить, позволить ли ей это. А потом его пальцы хватаются за еë запястье, не больно, но крепко, удерживая на месте, не позволяя отстраниться и он сам наклоняется к ней, поймав её губы в настоящий поцелуй. Глубокий. Неожиданный.       Когда они наконец разомкнулись, Яна с трудом делает вдох. Кажется, она даже забыла как дышать, лишь крепко держится за меховой воротник его плаща и продолжает смотреть в это, казалось бы, совершенно невозмутимое лицо напротив. Но в его взгляде больше нет насмешки. В аметистовых омутах загорается что-то новое, загадочное, серьëзное, даже немного пугающее в данную минуту еë слегка опьяневший от чувств разум. Тишина между ними становится густой, словно мед. Глаза Фёдора, изучают её с неожиданной, почти болезненной внимательностью. Он не отпускает её запястье, но его прикосновение становится нежнее, а длинные пальцы лишь поглаживают нежную кожу, будто пëрышко, вызывая лëгкие мурашки щекотки. — Это была ловушка... — наконец произносит он, и в его голосе звучит... Удивление? Яна не отводит взгляд, хотя сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. А он осознаëт. Он поддался, проиграл, но даже если и предполагал исполнение еë желания в качестве искупления за свой проигрыш, не думал, что она исполнит его сама и провернув так хитро. Он даже подвоха не почувствовал. По крайней мере уж точно не ожидал, что она решится его поцеловать. А потом... Сам не понимает почему поддался мимолëтному страстному порыву повторить это. — Да. — И вы… просчитали ходы заранее? – Ему интересно. Если это действительно был просчитанный наперëд план он готов даже признать счастьем то, что решил поддаться в этой глупой игре в слова, потому что это опыт. Полученный факт о том, что Яна не так проста. Попасться на некрепкий, но неожиданный крючок оказалось забавной шуткой над его проницательностью. Она закусывает губу, но тут же останавливается — его взгляд скользит по этому движению, и она чувствует, как по её спине пробегает лёгкая дрожь. — Нет. Просто… рискнула. – Фёдор медленно выдыхает. Его пальцы плавно перемещаются с еë кисти, он проводит ладонью по её красной от смущения девичьей щеке, задерживаясь у подбородка. — Вы удивительная девушка, — говорит он так тихо, что слова едва долетают до неё. Рискнула... С осознанием того, что он мог и отстраниться и даже столкнуть с этого самого балкона. В его голосе нет ни привычной иронии, ни холодности — только странная, почти неловкая искренность, которая заставляет её сердце сжаться. Никогда он не был так открыт, как сейчас. — Фёдор, — она едва слышно называет его имя, но он уже наклоняется, и второй поцелуй оказывается совсем другим — медленным, осторожным, будто он боится что-то сломать. — Нам пора внутрь.       Яна не понимает, что происходит. Он не отпускает её руку, пока они медленно идут по коридору, его пальцы сплетаются с её — крепко, почти болезненно. Но когда они останавливаются перед дверью её комнаты, он внезапно отпускает её. — Спокойной ночи, Яна. – Его слова срываются с губ в ровном тоне, но в его глазах — что-то незнакомое, странное и необычное. Что-то, что знаменует ей о еë маленькой победе. — Фёдор… – Она хочет спросить. Но слова застревают в горле, не желая вылетать. Остаëтся только молча стоять и смотреть. Смотреть глаза в глаза. Вести немой диалог одним долгим взглядом друг на друга. Он ждёт, будто давая ей шанс продолжить, но когда она молчит так долго, слегка наклоняет голову. – Спокойной ночи... – Всë, на что ей хватает сил. Это лишь ответ любезным добрым пожеланием на его, не значащим почти ничего, лишь формальную вежливость. Больше нечего сказать. Она это понимает, как и он, поэтому поворачивается к своей двери и хватается за ручку, надавливая на неë лëгким движением ладони. Дверь открывается с тихим скрипом, но стоит ей повернуть голову, чтобы вновь посмотреть на Достоевского и решиться всë же сказать что-то ещё, она видит, как его фигура плавно удаляется в полумрак коридора, укрытая неизменным чëрным плащом с белым меховым воротником.       Тишина. Только еë дыхание, сбивчивое и горячее, нарушает звенящую пустоту коридора. Яна всё ещё стоит у двери, судорожно сжимая пальцами округлую ручку, будто это единственное, что удерживает её на месте. Она не решается позвать, не решается сделать шаг — боится что тогда потребует слишком многого от него. Своего жениха по расчëту, который и так слишком добр и сегодня многое ей позволил. Но он вдруг останавливается, скрытый полностью тенью, где нет электрического освещения, однако очертания его фигуры ясно различимы. Останавливается, будто почувствовав её взгляд, словно лёгкое прикосновение перышка коснулось его, облетая со спины. Фёдор оборачивается. Не слышно, плавно. Сначала стоит вполоборота, смотря на неë из темноты. Глаз не видно, однако она чувствует, как скользит его взгляд по ней. Затем он разворачивается полностью к ней лицом, делает шаг . Потом ещё один. И вот он уже перед ней, близко, так близко, что она видит, как тёмные зрачки расширяются, поглощая остатки света, не в силах оторваться от еë лица. — Вы что-то хотели сказать? — его голос тише шёпота, но каждое слово отдаётся в её груди глухим ударом. Яна открывает рот, но снова не может ничего сказать. Только дрожь в губах, только бешено бьющееся сердце. Но, кажется, ему и этого достаточно, чтобы понять: она не хочет, чтобы он уходил. А хочет ли он покидать её сейчас? Если да, то давно бы уже скрылся за поворотом.       Он смотрит на неё — на её полуоткрытые губы, на трепещущие ресницы, как крылья пойманной бабочки, на пальцы, вцепившиеся в дверную ручку. Изучает, как всегда внимательно, дотошно, но в этот раз не может сдержать себя. Его руки смыкаются на её талии, резко, почти грубо, поднимая её в воздух, да так легко, словно она ничего не весит. Ковалевская теряет весь кислород от неожиданности, не успев даже вскрикнуть, инстинктивно хватаясь за его плечи. Ей становится так неловко, так странно от такой близости. Он держит еë на руках... Словно принцессу... Прижимает к себе, позволяя касаться его плеч и шеи а может... И чего-то ещё? Например этих острых скул или сомкнутых в ровную линию губ? Но коснуться она не смеет, а потому лишь неуверенно держится за воротник его кафтана. Он больше не говоря ни слова, открывает дверь и несёт её в комнату, шагая в ночной полумрак, стоящий в помещении. Дверь захлопывается за его спиной. Полоска света из коридора исчезает, а потому становится ещё темнее. Только бледный молочный свет из окна пробивается внутрь, но он такой слабый, еле освещает пространство до которого достаëт, ибо луна обращена в другую сторону и еë светящийся круг на ночном небе не смеет заглянуть в комнату. Достоевский двигается уверенно, делая несколько шагов дальше от двери, несмотря на то, что ещë непривыкшие к темноте глаза ничего не видят. — Вы… — она задыхается, когда он опускает её на кровать. Лëжа на постели она чувствует под спиной мягкость и прохладу шëлка, а над собой... Тепло его тела... Он не отстраняется. Его ладонь прижимает её запястье к простыни, а второй рукой он отводит прядь с её лица. Яна проморгалась и теперь, более-менее привыкнув к окружающему мраку, различает черты его лица. Так близко... И так до странного приятно... — Я не хотел уходить, — признаётся он, и в этих словах — нечто новое, незнакомое. Голос тихий, по-прежнему спокойный, но в нëм дрожит что-то тёмное и жадное.       Яна замирает. Достоевский наклоняется, и его губы снова находят её, но теперь поцелуй не похож ни на первую дерзкую ловушку, ни на второй, нежный и неуверенный. Это что-то другое. Что-то невыносимо горячее и медленное, осторожное и ненасытное, словно в нëм борятся два желания: остановиться и продолжить. Фëдор в растерянности сам от своих действий и Ковалевская будто чувствует его растерянность, а потому только отвечает также стремительно, словно желая сказать, что он делает всë правильно. — Яна… – Его пальцы вплетаются в её волосы, и она слышит, как он тихо произносит её имя, будто пробует на вкус, смакуя его на языке между поцелуями.       Кажется, теперь он понимает, вглядываясь в еë аккуратные черты лица. Он просто бросился в омут с головой. Хочется ещё и ещë. Странная жажда, которую никак не удаëтся утолить, сколько ни старайся, а хочется всë больше и больше с того самого момента, когда еë мягкие губы коснулись его в невинном жесте, исполняя своë простое желание. А не пугает ли он Яну своей настырностью? Вдруг она просто хотела показать нежность, а он теперь увлечëнно пользуется еë доверием? Но нет... Взгляд Ковалевской тоже, как, вероятно, и у него, мутный, спокойный и жаждущий. Даже... Довольный? А еë пальчики аккураными касаниями раздвигают свисающие вниз чернильные пряди волос, открывая себе доступ к его лицу, пробуждая ещё большее желание. — Спокойной ночи, — шепчет он, через силу приподнимаясь выше и увеличивая расстояние между ними. Пора заканчивать, иначе он не сможет остановиться. А у них брак по расчëту. Это неправильно. Проведя ладонью по еë голове в лëгком жесте, он встаëт окончательно и покидает спальню, тихо прикрывая за собой дверь.